Небольшое имение с виноградниками, принадлежащее Елизавете Юрьевне, находилось на морском берегу в шести километрах от Анапы. Правильное название его — Джемете, но в письмах к А. Блоку она его переиначила в «Дженет», так в Коране именуется Рай, от арабского — джиннат. В любимую Дженету, которая занимала важное место в жизни всей семьи Пиленко, Елизавета Юрьевна убегала часто в своей жизни. Может быть именно в поисках Рая на земле этот вечный поиск душевного покоя и равновесия с природой у неё оставался до самой гибели. Даже в лагере Равенсбрюк, находясь на краю смерти, она мечтала, если выживет, то будет бродить по дорогам России.

Она сама писала о Дженете: «Осенью на Чёрном море огромные, свободные бури. На лиманах можно охотиться на уток… Скитаемся в высоких сапогах по плавням. Вечером по берегу домой. В ушах вой ветра, свободно, легко. Петербург провалился. Долой культуру, долой рыжий тума, Башню, философию…»

Известный Петербургский врач–гигиенист, А. П. Омельченко, и его семья дружили и были даже в далёком родстве с Пиленко. В это трудное военное лето 1917 года трое детей из семьи Омельченко (две девочки и мальчик) были приглашены Елизаветой Юрьевной провести лето в Дженете. «Нас скромных и очень застенчивых петербуржцев, встретили в семье Елизаветы Юрьевны как‑то просто и приветливо. У Елизаветы Юрьевны была маленькая, лет трёх–четырёх, дочь Гаяна. На греческом языке Гаяна — Земная, как нам пояснила Елизавета Юрьевна. Девочка редко появлялась среди нас, но однажды, в ранние часы тёмного вечера, она пришла. На небе сверкали яркие южные звёзды. Гаяна потянулась к окну и просящим голосом, обращаясь ко мне, сказала: «Дай мне звёздочку, что тебе стоит?». Вопрос очень удивил и смутил меня. (От автора: Из письма И. А. Кривошеина к А. Н. Шустову от 2.05.1979 г. — «Гаяна родилась в 1913 г. Её отец, сельский учитель, живший ближе к Анапе, 6ыл как бы человеком «земли», вот отчего девочке и было дано такое имя».)

Елизавета Юрьевна любила рисовать. Рисовала она иногда при нас, в столовой, краскам, почти не пользуясь при этом карандашными набросками. Однажды я застала её и моего брата Андрея (ему было 14 лет) за рисованием. Андрей дорисовывал красками этюд, сделанный с дома Пиленко — этого средневекового замка, как мы его называли, а Елизавета Юрьевна рисовала что‑то на излюбленные ею библейские темы. Рисунки свои она потом охотно дарила нам. И они нам очень нравились. Иногда она вырезала из тонкого картона удивительные миниатюрные силуэты, предварительно не нанося на бумагу рисунка карандашом, мы очарованно смотрели на это, как на чудо[53]. А ещё она нам много читала из поэмы о «Мельмоте», перед нами возникал таинственный незнакомец Мельмот, он то прилетал, то улетал на свои недоступные острова в Индийском океане, всё это волновало и будило воображение. А брат мой ещё долго потом рисовал корабли (не знаю, морские или воздушные), на которых прилетал Скиталец Мельмот».

Елизавета Юрьевна рисовала акварелью и тушью. Такой же корабль среди облаков был нарисован ею как иллюстрация к стихам, при этом она использовала черную тушь с отмывкой. Не его ли она рисовала в присутствии детей? Во всяком случае, по свидетельству А. Н. Шустова, он сам видел его в собрании Е. Н. Омельченко.

А то, что касается «вырезок» из плотной бумаги, то как не вспомнить о художнице Кругликовой, с которой в начале 1914 года Елизавета Юрьевна встречалась в Москве. Она была к тому времени уже известна своими «силуэтами», чем безусловно привлекла к себе внимание молодой художницы и поэтессы. Встречи и общение в кругу друзей было частым, а, следовательно, и невольное изучение техники вырезки из бумаги не прошло мимо чуткой ко всему новому Елизаветы Юрьевны. Вырезки её, выполненные из тонкого картона и плотной бумаги типа ватмана белого и кремового цветов, поражают своим динамизмом и движением фигур. Не верится, что эта работа делалась без каких‑либо предварительных эскизов, а одним движением ножниц, да ещё и на глазах удивлённых зрителей. Осенью, возвращаясь в Петроград, дети Омельченко увозили с собой рукопись «Мельмот Скиталец» и папку с акварелями, которую они получили в подарок от Елизаветы Юрьевны. Этот драгоценный дар долгое время хранился в семье у сестёр Омельченко. Уже на закате своих дней они решили передать рисунки в Русский музей.

Решение Елизаветы Юрьевны отдать акварели и рукопись малознакомым детям до сих пор вызывает недоумение. Было ли это своеобразным наитием, взглядом через годы, интуитивным чувством спасти для нас хоть что‑то из её прежней жизни… А разлука с Россией уже была близка, но для неё самой не очевидна. Во всяком случае, этот необъяснимый дар в Дженете обернулся подарком судьбы для нас, по сохранившимся около 30 акварелей и рисункам в России можно судить о её творчестве доэмиграционного времени.

Сравнительно небольшое количество вещей предположительно того же периода (акварели и рисунки) хранятся в Бахметьевском фонде в Нью–Йорке, куда они вместе с частью рукописей были переданы в 1955 году Софьей Борисовной Пиленко. Я говорила уже, что работы свои мать Мария никогда не подписывала, даже в те ранние годы, когда была простой мирянкой Кузьминой–Караваевой. Та серия акварелей, которая сейчас находится в запасниках Русского музея и Государственного объединённого тверского музея, не является вещами рождёнными одномоментно. По всему видно, что в «папку Омельченко» были вложены художником работы целого периода с 1914 по 1917 г. г., а если говорить о пейзаже Бад–Наугема, то он был написан в Германии в 1912 году. В дошедших до нас акварелях мы ясно видим поиск и углубление сюжетов в евангельскую и библейскую темы. Простота исполнения, лёгкость акварельных мазков, небольшой размер… кажется, что не усложнением живописной техники была обременена Елизавета Юрьевна, а передачей смыла и символа; впрочем как и поиском верного слова в своей поэзии. По всему творчеству тех лет можно проследить, куда направлены её раздумья. Как знать, может уже тогда готовилась основа для решения осуществлённого ею в 1932 году в Парижском богословском институте, где она начала свой новый самоотверженный подвиг служения Господу и людям с монашеским именем Мария.

После Октябрьской революции жизнь Елизаветы Юрьевны не становится легче, она принимает неожиданный оборот. В 1917 году она после полугода антибольшевистской работы в Москве возвращается осенью в Анапу, к тому времени она уже член партии правых эсеров. В скором времени она была арестована деникинской контразведкой и судима, от трагической развязки её спас будущий муж. Плохо пережив собственные невзгоды и не залечив раны сердечные, летом 1919 года она вторично выходит замуж за кубанского казачьего деятеля, учителя и писателя Д. Е. Скобцова. Один из предводителей казацкого движения, Даниил Ермолаевич был активным деятелем новоучрежденного правительства Кубанского края. Скобцов женившись на Кузьминой–Караваевой, выбрал себе нелёгкую долю. (Д. Е. скончался в Париже в 1969 г. Им написаны замечательные мемуары «Три года революции и гражданской войны на Кубани» и в 1938 г. роман «Гремучий родник», о котором писала вся эмигранская пресса).

Для Елизаветы начиналась вторая жизнь, совсем другая, не похожая на прежнюю, впереди ждала эмиграция и долгий путь в Париж. С Россией она будет разлучена навсегда.