Весной 1914 года Елизавета Юрьевна с дочерью уехала из Москвы в Анапу, где рассчитывала провести всё лето. 19 июля (первого августа по новому стилю) 1914 года началась первая Мировая война, которая резко изменила весь уклад жизни как в России, так и в мире, не говоря уже о столичной жизни Москвы и Петербурга.

С началом войны и разводом А. Толстого с С. Дымшиц встречи между Кузьминой–Караваевой и Софьей Исаковной пошли на убыль. Правда, некоторое время контакты между молодыми женщинами ещё продолжались — ведь они были не только друзьями и художниками, но и матерями малолетних дочерей, к тому же не отличавшихся крепким здоровьем. Во время московских встреч Дымшиц написала портрет Елизаветы Юрьевны. Ей удалось передать глубокое внутреннее напряжение и затаённую грусть в глазах своей модели. По психологической выразительности этот портрет может быть отнесён к явным удачам Дымшиц[47]. В августе 1914 года Дымшиц телеграфировала Кузьминой–Караваевой из Петербурга на юг: «Вернулась из Москвы. Нужен немедленный приезд. Хлопочу о будущем Марианочки» (оставленной дочери А. Толстого)[48]. Вскоре Елизавета Юрьевна вернулась в Петроград, где застала эйфорию патриотических чувств первых месяцев войны. Возможно, что этот экстаз был вызван душевным подъёмом после неизжитой тяжести за десять лет до этого поражения России в войне с Японией. Двоюродные сёстры Елизаветы Юрьевны поступили на курсы сестёр милосердия, брат Дмитрий, студент–юрист, записался добровольцем в действующую армию. Сама поэтесса и художник, подобно многим современникам, приняла войну с радостью, считая, что, наконец‑то, пришла хоть и кровавая, но живительная гроза, которая разрядит «затхлую атмосферу». Но надежды не оправдались, и война принимала всё более затяжной и действительно кровавый характер, а социальные перемены так и остались лишь мечтой курсисток и студентов. Более того, все противоречия в военное время резко обострились, и обществом постепенно овладело уныние и разочарование. Елизавета Юрьевна почувствовала, что с неудачами на фронте, с брожением революционных настроений на страну надвигается нечто страшное и неизбежное. Где искать ответы на вопросы? У кого, с кем посоветоваться?

Ещё до войны, в середине тринадцатых годов, как вспоминает её мать С. Б. Пиленко, «она как‑то пошла в Александро–Невскую Лавру к ректору Духовной Академии, он сказал, что не может принять её как слушательницу, так как у них принимают только мужчин, но что он будет присылать ей лекции, а она, подготовившись, может сдавать экзамены на дому у каждого профессора». Экстерном она сдавала экзамены самым разным профессорам, реакция их на молодую женщину, желающую углубить своё богословское образование, тоже была неоднозначная, иногда совсем не доброжелательная. Подобные новшества воспринимались скорее плохо.

Безответное и глубокое чувство любви к А. Блоку в эти годы достигает крайних мер отчаяния, а в сочетании с рождением внебрачной дочери и развода с Кузьминым–Караваевым, война не прибавила оптимизма её сердцу. Страх за будущее России и людей поглощает её целиком, может быть именно тогда она впервые от собственных переживаний обращается к невзгодам людей, всё больше она говорит и пишет о собственном покаянии, о жажде жертвы и стяжании Господа. В рассказе о том периоде жизни С. Б. Пиленко мы находим следующие слова её дочери: «Покупаю толстую свинцовую трубку, довольно тяжёлую. Расплющиваю её молотком. Ношу под платьем как пояс. Всё это, чтобы стяжать Христа вынудить его открыться, помочь, нет, просто дать знать, что ОН есть. И в Четьих–Минеях, в свинцовой трубке, в упорных, жарких и бесплодных молитвах на холодном полу, — моё военное дело. Это для чего‑то нужно, для войны, для России, для народа моего любимого… для народа нужен только Христос, — я это знаю»[49].

В 1915 году Елизавета Юрьевна издала философскую повесть «Юрали», которая состоит из многих аллегорий и притчей. Главный герой её — певец, сказочник, мудрец, новый учитель, некий проповедник. Но, как ни странно, его поиски смысла жизни и справедливости во многом противоречивы. В этом произведении целиком отражаются тогдашние мысли и сомнения поэтессы; в «Юрали», по словам Д. Е. Максимова, «искания преобладают над решениями». В тяжёлые военные годы молодая поэтесса устами своего героя как бы даёт обет и пророчествует: «Отныне я буду нести и грех, и покаяние, потому что сильны плечи мои и не согнутся под мукой этой»[50]. Душевные страдания молодого героя Юрали во многом сходны в то время с неспокойной душой самого автора. Не случайно же Елизавета Юрьевна писала историку И. С. Книжнику–Ветрову: «Юрали был тесно связан с моей жизнью»[51]. Как часто в её творчестве слово и рисунок живут рядом. Именно в тот же период она создаёт цикл акварелей, которые можно рассматривать как своеобразные иллюстрации к этой повести. Из того же письма мы узнаём, что она всё больше углубляется в изучение богословия и религиозной философской мысли: «Вот продолжаю я заниматься своими академическими учениями и ясно чувствую, что это самое главное из того, что надо делать». Книга «Руфь», которая появилась весной 1916 года, не вызвала сенсации. Во многом она не удовлетворила и самого автора. Большинство стихов, вошедших в сборник, были написаны ещё до войны и просто были подключены в сборник. Книга как бы «опоздала» с выходом. Новая структура этой книги, с дополнившими её стихами, говорила о желании автора внести в него свежую струю, другую тональность и смысл — а точнее, стихи религиозно–философского содержания.

Но «в терновом венце революции» наступил 1917 год.

27 февраля в России была свергнута монархия, победила буржуазно–демократическая революция. Гимны новой России писали тогда крупнейшие поэты: В. Брюсов, Вяч. Иванов, К. Бальмонт… Зиму 1916–1917 годов Кузьмина–Караваева провела в Петрограде. Настроенная революционно, она (как впрочем и её «прогрессивные друзья») встретила Февраль с радостью и надеждой на социальные перемены, а особенно на прекращение кровопролитной войны. Отношения с А. Блоком у неё так и не наладились; Блок уставал от общения с ней и за эти годы всё больше отдалялся. Летом 1916 года он был призван в армию и выехал в Белоруссию. И вот 4 мая 1917 года Елизавета Юрьевна сделала очередную, последнюю попытку восстановить их отношения. Она обратилась к нему с письмом: «Я знаю, что Вам скверно сейчас, но если бы Вам даже казалось, что это гибель, а передо мной был бы открыт любой другой самый широкий путь… я бы с радостью свернула с него, если бы Вы этого захотели»[52]. Но Блок не захотел и не откликнулся на это письмо. Как обычно, на лето Елизавета Юрьевна поехала в своё имение. В Анапе она почти не задержалась, а сразу перебралась в Джемете. Здесь, как она говорила «в садах», всё было привычно и относительно спокойно. С одной стороны к её дому подступало ласковое море, с другой — проглядывала степь с курганами, а вдалеке виднелись силуэты гор. Елизавета Юрьевна занималась своим несколько запущенным виноградным хозяйством, ездила по делам в Анапу… Как выяснилось сравнительно недавно, своеобразным итогом её художественного творчества тех десятых годов явились не только её литературные произведения, но также коллекция рисунков и вырезок из бумаги, переданных автором двум сёстрам и брату Омельченко.