Семейная жизнь её не сложилась. Осенью 1913 года она приехала в Анапу уже из Москвы. В Петербург возвращаться ей было тяжело? И по всему было видно, что она старалась избежать встреч не только с мужем, но и с общим кругом друзей. Практически они разошлась с Кузьминым–Караваевым? и той же осенью 1913 года 18 октября у неё в Москве родилась внебрачная дочь, которую она назвала символическим именем Гаяна (Земная).

Перемена жизни для Елизаветы Юрьевны с рождением дочери была как бы предопределена, оказавшись в Москве ей хотелось ускользнуть от многого, что окружало её в Петербурге. Ей казалось, что в Москве получиться прожить какое‑то время в относительной тишине и неизвестности, забыть шум пестрых и зачастую безалаберных столичных встреч; жизнь, которая её всегда раздражала и не давала пищи духовной. Её всё чаще тянула природа и уединение. Сердечные разочарования, развод, рождение Гаяны и тяжёлые, запутанные взаимоотношения с А. Блоком — всё вело к раздумьям над собой. Однако намеченные планы спокойной жизни в Москве не сбылись. Вскоре после приезда Елизавета Юрьевна случайно встретилась с С. И. Дымшиц, оказалось, что Толстые живут неподалёку. От них она узнала, что в первопрестольной обосновался и Вячеслав Иванов, который пытается воссоздать у себя некое подобие петербургских собраний на «башне». Жизнь и друзья, оставленные ею в столице, настигли в Москве.

В зиму 1913–1914 года Елизавета Юрьевна часто виделась с Толстыми. Их дружба укреплялась, благодаря общительному характеру Толстого круг её московских знакомых постепенно расширился и стал весьма разнообразным. Алексей Толстой всегда славился широтой связей, любил шумные застолья. В письме Е. О. Волошиной сыну Максу (в Коктебель) она рассказывает о том, кто присутствует на знаменитых волошинских «обормотских вечерах». В числе приглашённых частенько бывали и художники М. С. Сарьян и Е. С. Кругликова[37]. Эти вечера посещали и Толстой вместе с Кузьминой -Караваевой.

В этом разнообразном мире художников и писателей того времени всё переплелось, новые идеи, витавшие в воздухе, невольно заражали друзей по перу и кисти. Одним из таких проводников новшеств был самобытный и уже признанный художник Сарьян. Его живопись, яркая и свежая, произвела целый фурор на столичную братию. Он быстро завоевал известность, и пару его работ, уже тогда, приобрели некоторые музеи.

Личность Сарьяна и не только его живопись, но и «взгляд на Восток» во многом повлияли на Елизавету Юрьевну. Сам Сарьян писал о своём кредо так: «Художник должен любить свои краски, писать быстро, но с большой осторожностью, по возможности избегая излишнего смешения красок… Художник должен смотреть на свою палитру, как на цветник, и уметь обращаться с нею мастерски, как истинный садовник»[38]. М. Волошин, который посвятил Сарьяну отдельную статью в «Аполлоне» в ноябре 1913 года, и которую сам Сарьян считал наиболее удачной[39], говорит о зрелом и весьма самобытном художнике, и о его принципе упрощения в равной мере как рисунка, так и цвета, и что именно это является «руководящей нитью» в его живописи. В этой статье Волошин подчёркивает, что искусство Сарьяна «…отражает Восток, и в своём романтизме он остается человеком Востока. Подход Сарьяна к Востоку чисто импрессионистский, но у Сарьяна есть чувство рисунка, доведённого до высшей простоты, и такое же чувство упрощения тона». А ещё у Сарьяна чувствуется «стиль турецких лубочных картинок, характерные восточные цвета»[40][41].

Это чрезвычайно интересное свидетельство для нас, поскольку о восточных истоках русского искусства начала 1910–х годов много говорилось в печати. Поддерживал это модное увлечение Востоком и авангард московских модернистов: «Да здравствует прекрасный Восток! Мы против Запада, опошляющего наши и восточные формы и всё нивелирующего», — провозглашают в своём манифесте «Лучисты и Будущники»[42]. Наталия Гончарова в том же 1913 г. предлагала «черпать художественное вдохновение у себя на родине и на близком нам Востоке. Для меня Восток — творчество новых форм, расширение и углубление задач цвета»[43].

И ещё одно обстоятельство следует отметить в связи с творчеством Сарьяна. В 1913 году он побывал в Персии, о чём, наверняка, рассказывал своим друзьям, сопровождая его показом своих рисунков и акварелей. Это важно иметь ввиду при анализе акварельных работ Елизаветы Юрьевны в тот период времени. Именно тогда в её работах появляются и восточные и библейские мотивы, а цветовая гамма и манера исполнения их говорит о многом. Её тоже не обошло увлечение Востоком, и, несомненно, в 1912 году она любовалась Фаюмским портретом в коллекции Музея изящных искусств, а если говорить о технике исполнения своих акварелей под тонким слоем воска, можно с уверенностью сказать, что ей были известны иконы из Синайского монастыря, которые были написаны восковыми красками (Музей Киевской духовной академии).

Дружба с Сарьяном, видимо, глубоко повлияла на Кузьмину–Караваеву, причём не только в художественном плане. Теперь становится понятной во многом загадочная фраза из письма Е. О. Волошиной к сыну от 22 октября 1914 года: «…летом приезжала в Коктебель Кузьмина–Караваева… была очень мила, проста, и расстались мы с ней совсем друзьями. Хочет 2 года пожить без людей в уединении, затем ехать в Мидию»[44]. В это время стремление Елизаветы Юрьевны к уединению было вполне объяснимо в связи с кризисной напряжённостью их отношений с Блоком[45], а вот то, что касается «Мидии» — то её конечно следует понимать в переносном смысле, как сказочная сарьяновская Персия[46].