«Вы думаете я бесстрашная. Нет. Просто знаю, что нужно. Я просто чувствую по времени, что Господь берёт меня за шиворот и заставляет делать то, что Он хочет. Я ничего не взвешиваю. Я просто подчиняюсь» — Эти слова м. Мария сказала литературоведу К. Мочульскому[58]именно в тот период, когда она буквально из руин принялась возводить новый храм.

Жизнь в монашеском затворе была не для неё, она вошла в своё деятельное монашество в миру так, что ничего не оставила для себя. В её представлении монашеский подвиг это была безраздельная любовь к миру и людям, которые рядом и которые нуждаются в помощи.

Кто я, Господи? Лишь самозванка,

Расточающая благодать.

Каждая царапинка и ранка

В мире говорит мне, что я мать.

В доме на улице Лурмель во дворе была конюшня, а само здание было сильно запущенно и уже несколько лет необитаемо. Настоящая Парижская трущоба. Так уж получилось, что довольно большое русское поселение эмигрантов, было сконцентрировано в 15 округе Парижа. Этот район был в то время достаточно бедным, а на улицах, скорее, слышалась не французская, а русская речь. Из воспоминаний Софьи Борисовны Пиленко мы узнаём, как своими силами м. Мария строила и украшала дом и церковь: «Говорили, что раньше в зале продавали доски, зал был перегорожен. Там, где были окна, видимо, сидели конторщики, другая же половина без окон была почти тёмная, нельзя было видеть, какой в ней пол, каменный или деревянный, первым делом сняли перегородку. Мать Мария повязала голову платком, взяла принадлежности для мытья пола и принялась за работу. К её изумлению и радости, пол оказался паркетом, а на дверях после мытья показались золотые обводки. Как по волшебству открывалось, что это старый, когда‑то прекрасный особняк. Окна были так грязны, что из них ничего не было видно.

Труднее было с обустройством церкви. В этом помещении когда‑то была конюшня. Направо от входа, во всю длину, были ясли для многих лошадей. Когда всё это было уничтожено (расчищено), матери Марии пришла мысль для амвона употребить каменные плиты, находящиеся во дворе. Иконостас храма, бывшего на улице Сакс, оказался слишком мал для нового помещения церкви. Опять пришла на помощь милая сестра Иоанна (Рейтлингер) и дала иконы своей работы: Спасителя и Божьей Матери для иконостаса и огромную икону Покрова Богородицы на наружную стену над входом в храм. Мать Мария вышила Тайную Вечерю над Царскими вратами, хоругви, малую Плащаницу, большое полотно с Ангелами и именами умерших и массу мелких вещей — облачения на аналоях и столиках, два стихаря для чтецов, а также замечательные облачения для священника (лиловое бархатное с каменьями и теплое с красной вышивкой).

И теперь в Лурмельской церкви все ризы (кроме Пасхальной) работы м. Марии, и одна из них — художественное произведение! Это Богородичная риза из синего шёлка с чудными вышивками всех Празднеств Пресвятой Богородицы, то что принято называть Богородичными праздниками. Прелестна епитрахиль с вышитым на ней Благовещением, на филоне ризы (спина и грудь) вышиты праздники Успение и Сретение, на плечах Рождество и Введение во Храм…»

Свой огромный труд не только в организации, строительстве и привлечении людей, но и талант художественный оказался целиком востребован м. Марией в устройстве новой церкви. Много приобретённых предметов утвари, книг для прежнего дома (ещё на улице Сакс) — пополнялись, разные люди приносили и жертвовали иконы и даже чашу для Евхаристии принесла одна нищая монахиня, купившая её на собранную милостыню.

Постояльцы общежития (приюта) могли, но не были обязаны посещать церковь. Священники сменялись, несколько лет здесь служил отец Киприан Керн — строгий, традиционного направления иеромонах. Он не разделял взглядов на монашеский путь, выбранный м. Марией, и это было тяжело для них обоих. Три года, что он пробыл в качестве постоянного священника на улице Лурмель, были тяжёлым испытанием для обоих. Но вскоре священником в церкви стал её настоящий духовный друг — отец Дмитрий Клепинин. Это единодушие помогло м. Марии и дало возможность расширить её деятельность. В самом Париже она основала ещё несколько домов–приютов, санаторий для туберкулёзных, который в последствии был превращён в дом отдыха для выздоравливающих после больницы. Позднее, на самой улице Лурмель была создана дешёвая столовая и «очаг для женщин». Мать Мария сама вела всю бухгалтерию, доставала продукты, а иногда и стояла у плиты. Столовая посещалась в основном безработными, часть обедов выдавалась бесплатно, доходило до 120 обедов в день и по самым низким ценам.

Физической работы м. Мария не боялась, всегда с улыбкой, в приподнятом настроении духа: она мыла полы, готовила обеды, перебивала матрацы и в тоже время находила время писать статьи, выступать на конференциях, рисовать и вышивать. Русские студенческие кружки (группы) были немногочисленными, но м. Мария любила общаться с молодёжью, частенько выступления перед ними заменялись не лекцией, а настоящим непринуждённым и задушевным разговором. Она читала им стихи (и не только свои), вела Евангельские беседы, рассказывала о живописи. Будучи разъездным секретарём РСХД, она много путешествовала по Франции. На заседаниях она не отрывалась от рукоделия, её руки всегда были заняты вышивкой.

Многие, знавшие м. Марию в те далёкие годы, свидетельствовали о том, что часто видели её с иголкой в руках. Она вышивала гладью, часто употребляя разные по толщине нитки, на некоторых иконах можно встретить и смешение техники. Тонкие шёлковые нити переплетаются с более грубыми льняными, порой дополняются бисерной инкрустацией, искусственным жемчугом и камнями. Чаще всего её вышивки рождались, то что называется по наитию, без предварительного рисунка, а порой и на глазах у зрителей.

Однажды Юрий, сын м. Марии, увлеченный изучением истории искусства, принёс ей альбом с репродукциями знаменитых вышивок королевы Матильды (война Англии и Франции). Матери Марии настолько понравился старинный стиль и техника вышивки, что она решила перенять его и вышила в этой же манере огромный гобелен — «Жизнь царя Давида». Эта вышивка (около 5 метров в длину) сохранилась до наших дней и находится в одном из православных монастырей Англии[59]. На протяжении всей жизни и в стихах, и в живописи м. Мария неоднократно возвращалась к теме царя Давида. Со слов Софьи Борисовны: «…её всегда пленяли Его вдохновенные псалмы и любовь к Богу. По отзывам знатоков, эта великолепная вышивка — художественное произведение. Но работы м. Марии «кому‑то» очень не нравились, и после её ареста (1943 г.) их старались уничтожить. Когда я вернулась на Лурмель (после войны), то услышала, что «кому‑то» сюжет царя Давида показался неподходящим для храма, и вышивка была снята. Я попросила у заведующей ризницей, что, если царь Давид не нужен, то отдали бы его мне, но В. В. Д. ответила, что ни одну малейшую вещь из церкви нельзя взять… и ещё, в церкви были закрашены все арабески под иконами иконостаса, вместо этого под ними были подвешены куски красной материи. Той же коричневой краской закрашен свечной ящик. На нём был изображён матерью Марией сад с деревом познания добра и зла».

И всё‑таки мы можем говорить как о чуде, что несмотря на обстоятельства и не всегда доброжелательное отношение окружающих к её нетрадиционному монашеству, творчеству и к ней самой — до нас дошли не только в фотографиях, а и в оригиналах вышивки, иконы, рисунки и стихи м. Марии. Из вышитых икон лурмельского периода сохранилась замечательная большая икона из Откровений Святого Иоанна Богослова «Ангел с кадилом»[60]. «И пришёл иной Ангел, и стал перед жертвенником, держа золотую кадильницу; и дано было ему множество фимиама, чтобы он с молитвами всех святых возложил его на золотой жертвенник, который перед престолом» (откровение Св. Иоанна — 8 стих 3).

Эта икона мастерски выполнена м. Марией в необычной для того времени смешанной технике; в ней и воздушная виртуальная лёгкость исполнения, сочетание кусков шёлка и серебренных нитей с бисером и жемчугом. Как и в других своих художественных произведения можно с уверенностью сказать, что мать Мария любила и знала традиции, но никогда не замыкалась на них. Она шла своим интуитивным путём, вкладывая в свои вышивки любовь и трепет.

Как я уже отмечала, поэтические и живописные образы в работах матери Марии жили не раздельно, «Ангел из откровения» возникает и в её стихах:

Глаза средь этой темноты кромешной

Привыкли в небе знаки различать.

Они видали, как рукой нездешней

Снял Ангел с Откровения печать.

Помимо этого, до недавнего времени в парижском Соборе Александра Невского находились ещё три вышитые иконы, которые м. Мария создала на улице Лурмель. Они уцелели, а совсем недавно, мне удалось их перенести в церковь, в том же 15 округе и тоже названной в честь Покрова Пр. Богородицы. В этом храме теперь находится десять произведений матери Марии: плащаница, иконы на картоне, облачение. Эти работы дополняют наше представление о её прикладном и декоративном даре.

Икона Св. Митрополита Филиппа Московского, Образ Спасителя на Убрусе и Божьей Матери — были сделаны для маленькой церкви, которую м. Мария и о. Димитрий Клепинин открыли в пристройке основного храма, и где вначале помещалась ризница. Церковь получилась совсем крохотная, но очень уютная и тёплая, а м. Мария и о. Димитрий мечтали объединить обе церкви в одну при помощи арки. Так вот, эти три иконы, сделанные, то что называется, на одном дыхании и в одном стиле, производят сильное впечатление.

Можно даже рискнуть сказать, что это не иконы в том классическом понимании традиционного письма, а что это своё собственное представление Образа Господня, Богородицы и Святого Филиппа. В этих работах вложено много сердца и волнения души самого художника. Даже в выборе фактуры ниток, цвета камней и бисера чувствуется подсознательное желание донести до молящегося не бесстрастность образа, а именно эмоциональный внутренний огонь и напряжение. Не несут они покоя душевного, а притягивают какой‑то непонятной внутренней силой. Кстати, лики для этих икон были написаны сестрой Иоанной Рейтлингер и гармонично вписались в стиль м. Марии.

В воспоминаниях Т. П. Милютиной, жившей в Париже в 1930–33 годах, мы находим интересные описания о том, как вышивала, творила свои иконы м. Мария. Среди других русских девушек она отдыхала летом в 1931 году в молодёжном лагере РСХД, на побережье Бискайского залива неподалёку от Бордо. К ним на отдых приехала (ещё до пострига) Елизавета Юрьевна. По распорядку в лагере утром девушки шли на пляж, а после обеда, в тихий час, они часто просили Е. Ю. побеседовать с ними. Даже самые легкомысленные и равнодушные не могли не слушать её — она всегда говорила со страстным напором, убеждённо и искренне. Такие беседы проводились на живописной лужайке, окружённой цветущим вереском и соснами. Под лучами ласкового солнца девушки вязали, а Елизавета Юрьевна вела беседу и вышивала: «Это вышивание было необычайно и очень нас занимало. Между кружками пяльцев натягивалась плотная простая материя, на которой ровным счётом ничего не было нарисовано. А Елизавета Юрьевна рисовала прекрасно! На этой поверхности появлялись причудливые рыбы: горбились их спины, сверкала чешуя, извивались хвосты. Елизавета Юрьевна знала стелющиеся швы старинного иконного шитья, и нитки, подобранные ею, были необычных, перекликающихся тонов. На эти рыбы ложилась тонкая сеть, к ним протягивались руки, над ними возникали согнувшиеся, с изумлёнными лицами фигуры рыбаков–Апостолов. Так к концу нашего месячного отдыха Елизаветой Юрьевной была вышита икона на тему Евангелия о ловле рыбы».

Когда и как мать Мария всё успевала делать!?

Те кто знал её рассказывают, что она никогда не сидела без дела, вышивала в вагоне поезда, во время своих командировочных разъездов, а по ночам, когда в вагонах приспускали свет, вязала.

Мать Мария была максималисткой по натуре и по убеждениям. Многие русские эмигранты относились к ней с недоверием и недоброжелательно, её монашество многих шокировало. Но сама она считала, что в нашу страшную эпоху разрушения, полной дисгармонии чувств, страха близкого апокалипсиса, её путь предначертан. Она не могла отгородить себя от страданий за ближнего.

Классический принцип монашества состоял в противопоставлении своего подвига обычаям грешного мира. Вопрос шёл именно о традиционном монашестве, которое в тот момент ею было неприемлемо.

Внутренний монастырь чувств, отгораживающий её от грешного и страдающего мира, — был не для неё!

Конечно из описания можно сделать вывод, что мать Мария была универсальной личностью, наделённой самыми разными талантами. Условные уроки живописи, рисунка и композиции, приобретённые в России (в её прежней жизни), нашли своё развитие во Франции. Этим ремеслом невозможно было прокормить себя, но это было настоящей душевной пищей и для неё самой, да и для всех, кто окружал её в то время.

В непосредственной работе над иконой, у неё определился свой самостоятельный стиль, пластический язык. Безусловно это не выросло на голом месте, а случилось под большим влиянием того «нового богословия», нового взгляда, к которому мать Мария тянулась всей душой, и, конечно, находилась под влиянием таких личностей как о. Сергий Булгаков и Николай Бердяев.

Иконная живопись матери Марии имеет своё отличие от многих работавших в то время в эмиграции художников[61]. В её вещах всегда присутствует и делается акцент на символику и эмоциональное нетрадиционное решение темы. И, как всегда, эта тема или живописный образ имеют взаимодополнение в её поэтической фразе.

Мы не можем остановиться здесь на анализе каждой работы м. Марии, да может быть этого и не следует делать, пусть каждый откроет для себя её мир поэзии и живописи.

Чтобы лучше представить, насколько связана воедино богословская мысль и рисунок у м. Марии, можно привести в пример её раннюю работу «Притча о десяти девах» Евангелие от Матфея. В этой притче «возникает многоплановый рассказ о Пяти Мудрых и Пяти Неразумных девах, которые в ожидании Жениха по разному себя ведут. «Тогда подобно будет Царствие Небесное десяти девам, которые, взяв светильники свои, вышли навстречу Жениху» (Евангелие от Матфея 25: 1- 13).

В работе м. Марии мы видим, что под крышей сидят десять дев и дремлют в ожидании прихода Жениха, а справа те же девы, уже во дворе, зажгли свои светильники и готовятся к встрече, того же Жениха, силуэт которого обозначен наверху у паперти храма с зияющим порталом.

Будет дом, а не какой то склеп.

Будет кров, — не душная берлога.

На тарелке я нарежу хлеб,

В чаше растворю вина немного.

Сяду, лоб руками подперев,

(Вот заря за окнами погасла).

Помню повесть про немудрых дев,

Как не стало в их лампадах масла.

В стихах 1937 года мать Мария снова возвращается к повести про немудрых дев. «Жених» входит как «гость», за которым врывается «широкий ветер». Это Святой Дух, он врывается в душу человека как в «запущенное хозяйство». Она дополняет стихи рисунками, и в этих иллюстрациях на полях книги уже не дева сидит, «лоб руками подперев», а монахиня в апостольнике и рясе. На столе всё тот же хлеб, что и на картине «Притча о десяти девах», но уже приготовлена чаша с вином, готовая к причастию и зажжённой лампадой.

Дух, боренье в этот час усиль.

Тише. Стук. Кричит пред утром петел.

Маслом сыт в лампаде мой фитиль.

Гость вошёл. За ним широкий ветер.

Конечно, образ «Жениха» — это аллегория, и её нужно понимать как образ самого Христа, приходящего к нам и очищающего нашу душу.

В своей акварели «Горний путь» м. Мария продолжает развивать тему нашей внутренней и вечной борьбы добра и зла, она пишет: «Неизбежность заставила меня подняться на высоты!»

Осмысление «подъёма в гору», как необходимый для христианина вечный подвиг самоусовершенствования, борьбы с самим собой зарождается в её сознании в роковом для России 1917 году. На протяжении всей своей жизни она будет неоднократно обращаться к этой «работе над собой» как в стихах, так и богословским работах. В 1937 году мать Мария напишет: «Иисус стоит и ждёт. Но людям дана свобода следовать за Ним или навсегда остаться у подножья горы».

Для церкви на ул. Лурмель ею был написан большой образ Св. Василия Блаженного, который чтился в Покровском храме на ряду с иконой Св. Филиппа Московского. Вокруг центральной фигуры Святого Василия нарисованы все чудеса и знамения, им показанные, происшедшие в царствование Иоанна Грозного. Василий Блаженный был юродивым[62]то, что принято называть «спасающим святым». Тема юродства, аскетизма, церковности, религиозной философской жизни её всегда волновала. Примерно в начале 30–х она пишет статью «О юродстве», в которой останавливается именно на тех моментах в житии Святого, которые так живописно нашли своё отражение в иконе. «Мать Мария особенно чтила Христа ради юродивых, подвижников, не уединявшихся в монастырских стенах, а совершающих свой подвиг в миру под личиной безумных и убогих, служа людям и принимая поругания» (И. А. Кривошеин)[63].

После того, как был закрыт Храм и снесён в 70–е годы даже дом на улице Лурмель, многие работы монахини Марии разошлись по разным адресам. Что‑то попало в храмы и архивы, кое‑что взято на «временное хранение», многое до сих пор не найдено… Несколько икон, в том числе и Василий Блаженный, а также некоторые вышивки находятся сейчас в православном монастыре Знамения Божией Матери во Франции. В этом монастыре сейчас и икона «Богоматерь Владычица Афонская», где тема монашества интересно переплетена с традиционным изображением Покрова Богородицы. К сожалению сама живопись этой работы очень пострадала, тем более, что написана икона на простой фанере без грунта, темперой. Многие иконописцы эмигранты пользовались в то время самыми простыми и, порой, бесхитросными подручными материалами. Откуда было взять деньги на покупку красок, левкасов, холстов и кистей…

«Владычица Афонская» интересна нам вот почему. Нужно сказать, что все храмы, открытые м. Марией во Франции, были поставлены под покровительство Божией Матери, а в этом изображении Богородицы художница заложила более глубокий смысл, чем просто иллюстративно традиционное раскрытие темы. Необычно само решение иконы: в ней как бы соединено два образа Божией Матери. Фигура Афонской Богородицы и её голова покрыты монашеским апостольником игумении, и одновременно она изображена как Владычица и защитницы афонских Монахов. Гора Афон, как мы знаем, именуется «Уделом Божией Матери», но в то же время Она покрывает весь мир своим омофором. Так же как и на иконах Покрова Пресвятой Богородицы.

Как у всякого художника у монахини Марии есть несколько тем, которые она любила и к которым она возвращается на протяжении всей своей жизни. Так с середины десятых годов, вплоть до начала сороковых она неоднократно работает над акварелями, иконами и вышивками «София Премудрость Божия». В трёх разных по времени изображениях можно чётко проследить как языком художественной пластики претворялись идеи её духовных отцов. Конечно, речь идёт об увлечении софиологией отца Сергия Булгакова. Ведь недаром он стал её духовным наставником. В 1920–х годах в Париже мать Мария была близка братству Святой Софии.

Важно знать символику первоисточника этой иконы, которая была написана на Руси между XI и XIII веками и элементами для которой послужили древние библейские и апокрифические сказания. Отсюда, конечно, и берёт своё начало такой синтез разнообразия символов и загадочности этой темы, которая так увлекала м. Марию в Софии Премудрости Божией.

Эта икона встречается только на православном Востоке и почти не известна на Западе. На первом плане изображен как бы юноша, ангельского вида, с длинными волосами и с большими крыльями. Он (она) одета в царский хитон или саккос с омофором. На голове венец с городами, в правой руке длинный жезл, а в левой — свиток. Восседает эта фигура на византийской подушке золотого престола. По сторонам фигуры предстоят в склонённом положении: справа — Св. Дева с Предвечным Младенцем на круглом диске, который она держит у груди обеими руками, а слева — Иоанн Предтеча в власянице и хламиде. Над головой центральной фигуры в малом круге поясной образ Спасителя, а выше — во всю ширину иконы — радуга украшенная рядом звёзд; посреди же её — престол с книгой и перед престолом — скамейка с крестом и копьём.

Центр этой иконы есть Иисус Христос — Он — Воплощённая Премудрость, и изображен он в виде Ангела(иногда в виде младенца, покоящегося в лоне Св. Девы). В своём тексте «Миросозерцание Вл. Соловьёва» (1929) мать Мария так оценила тему этой иконы: «…крылатая женщина, сидящая на престоле, а по бокам её Богоматерь и Иоанн Креститель, над нею Христос и мир небесных сил. Эта икона — икона Святой Софии, Премудрости Божией, — не совпадающей ни с Богоматерью, ни с Христом, обличает тайное ведение наших предков, не нашедшее себе никакого словесного воплощения. Предстоящие крылатой женщине Богоматерь и Иоанн Креститель являются образом совершеннейших вершин творения, истинными представителями всего человечества, всей единой и соборной Церкви».

Вышивка «София Премудрость Божия» находится сейчас в православном монастыре в Англии, а две акварели на ту же тему в России.

Наиболее интересной из этих работ по сочетанию сказочности и символики Ветхого Завета представляет на наш взгляд акварель «В саду Эдемском». Безусловно, что здесь произошёл настоящий симбиоз Семи дней творения и «нового богословия». В центре композиции с распростертыми крыльями стоит София Премудрость Божия (т. е. Иисус Христос как воплощённая Премудрость), но и, как уже говорилось выше, одновременно в виде Младенца, пребывающего в лоне Св. Девы. Обнимает Премудрость, как древо познания добра и зла сам Адам. Справа фигура Евы с ребенком в руках, и можно предположить, что дети, изображённые здесь, три их сына — Авель, Каин, Сиф. Ведь именно от Каина и Сифа расцвело родословное Древо человечества… А на багровом небе в виде сказочного Змея–Горыныча застыл над всем Змий–искуситель!