11 декабря 97, газета "Русская мысль", N4201

В XIX веке переводы с греческого и латинского языков делались поэтами — гомеровские поэмы переводили Гнедич и Жуковский, Горация, Катулла и Овидия — Фет, Анакреонта — Мей. В XX веке ситуация изменилась, переводить античных авторов стали филологи, поскольку поэты нашего столетия древних языков просто не знают. Это привело к тому, что переводы стали очень точными, но во многом утратили яркость — если можно так выразиться, из цветных превратились в черно–белые. Эти переводы крайне трудны для чтения именно в силу своей научности. Казалось, что вернуть переводам греческих поэтов присущий им в оригинале полихромный характер может только какой‑нибудь поэт, который взялся бы, пусть даже при помощи подстрочника, за Алкея или Горация.

И вот такой поэт нашелся, но им почему‑то оказался самый сухой из всех филологов наших дней, человек с чрезвычайно жесткими требованиями к формальной точности перевода и крайне резкий оппонент любых поэтических вольностей. Это парадоксально, но именно он сумел внести в искусство перевода настоящую поэзию и вообще поднять его на принципиально новый уровень. Пиндар, Вакхилид, ваганты и их современники, Гораций (его сложнейший для перевода трактат в стихах"De arte poetica"), Овидий (поэма которого"Ars amandi"вообще считалась непереводимой), труднейший, как всякий представитель декаданса, Авсоний, живший в IV веке и сочетавший великолепный интеллектуализм с непрекращающейся словесной игрой, и другие древние поэты наконец великолепно зазвучали по–русски.

Формализм Гаспарова, его стремление к превращению перевода в точнейшую кальку оригинала привело к неожиданным результатам: переводы, которые, казалось бы, должны были превзойти своей сухостью все, что в этом плане было сделано раньше, оказались не только читаемыми; они показали, что стихи античных авторов могут восприниматься нами не только в качестве памятников, к которым обращаются, чтобы повысить свой"культурный уровень", или во время обучения на филологическом факультете, а просто читаться — как Ахматова, Мандельштам или Пастернак.

Гаспаров опубликовал большинство своих переводов и написал книгу"Современный русский стих: метрика и ритмика". Книга вышла в 1974 году, в то время, когда никто, включая, разумеется, и его самого, еще не пользовался персональными компьютерами. У читателя, однако, создается полное впечатление того, что книга написана при помощи ЭВМ — все основано здесь на точнейших и чрезвычайно громоздких подсчетах и на предельно математизированном анализе, без каких бы то ни было эмоций.

В изданном"Новым литературным обозрением"сборнике избранных статей Михаила Гаспарова, удостоенном на днях"малой"Букеровской премии, собраны его работы, написанные на протяжении последних 25 лет, которые разбиты на три группы.

Первую группу составляют статьи о стихе. Специалиста они захватывают, как детективный роман, настолько неожиданны и при этом безупречно обоснованы выводы.

Вторую группу статей составляют работы о стихах."Когда волнуется желтеющая нива"Лермонтова сопоставляется с ламартиновским"Quand le souffle divin qui flotte sur le monde". Было ли навеяно лермонтовское стихотворение этими стихами Ламартина, спрашивает Гаспаров и решает этот вопрос не обычным в таких случаях поиском параллелей на лексическом уровне, но анализируя структуру лермонтовских образов. В результате оказывается, что это стихотворение, одно из наиболее глубоких философских произведений нашего поэта, действительно заимствовано из Ламартина.

Чтение небольшой статьи"Фет безглагольный"дает читателю возможность пережить радость прикосновения к реальности того мира, который вмещен поэтом внутрь своего стихотворения.

В третью группу опубликованных в сборнике статей входят тексты о поэтах. Тут Гаспаров, как всегда, выступает в роли первооткрывателя в, на первый взгляд, давно освоенном жанре. К вышедшим в 70–80–е годы текстам римских поэтов (Катулла, Вергилия, Горация и Овидия) он пишет вступительные статьи. Верный своим принципам, Гаспаров старается быть максимально бесстрастным и основывается не только на своих собственных наблюдениях, но и на новейших исследованиях западных ученых. Так, в примечаниях к статье о Вергилии автор с обезоруживающей честностью (читая это место, вижу Гаспарова: чуть сгорбленного, с беспомощной улыбкой) признается, что никогда не занимался этим поэтом специально и поэтому намеревался ограничиться лишь обобщением взглядов на него современных исследователей. Но получился цельный и абсолютно самостоятельный очерк. Гаспаров называет Вергилия поэтом будущего и раскрывает это, в частности, в следующих словах:"Война у Вергилия страшнее, чем у Гомера. Она почти гражданская: ведь сражаются народы, которые уже вступили в союз и вскоре сольются воедино. В ней гибнут самые молодые и цветущие… в ней Эней встречается, можно сказать, с самим собой". Гаспаров говорит о том, что соперник Энея Турн, в сущности, является его двойником — но, наверное, это типично для всякой войны без какого бы то ни было исключения.

В вышедшем недавно в издательстве"Языки русской культуры"двухтомнике своих избранных трудов Гаспаров каждую статью снабдил кратким постскриптумом, где сумел сделать предельно краткие, но существенные дополнения к появившимся в советские времена текстам. Жанровую природу этих постскриптумов определить трудно: то ли краткие воспоминания или записки о минувшем и ушедших (в конце статьи о Пиндаре Гаспаров говорит, что хотел бы, чтобы эта работа стала заменой той книге, которую так и не успела написать Мария Евгеньевна Грабарь–Пассек), то ли примечания, то ли авторецензии — не знаю. Но это что‑то по–настоящему важное для сегодняшней науки и просто для человека сегодня. Как всегда сухой до невозможного, Гаспаров оказывается и пламенным, и до предела актуальным.

В постскриптуме статьи об Овидии, напечатанной впервые в журнале"Вестник древней истории"(1977,?1) Гаспаров пишет:"Там были процитированы слова С. Л. Утченко о том, что империя Августа — "первый в истории пример режима, основанного на политическом лицемерии". Цензура их вычеркнула, хотя в 1960–е годы они дважды были напечатаны в книгах самого Утченко."Как вы думаете, какое слово их смутило?" — спросил меня коллега по"Вестнику"."Лицемерие?" — предположил я."Нет:"первый в истории"".

В последние годы Гаспаров выпустил четыре тома избранных трудов. Но подводить итоги ему пока рано. От Гаспарова мы ждем сегодня не"Избранного", а новых работ и новых переводов.

Москва