Опубликовано в газете"Русская мысль"

N 4266 от 22 апреля 1999 г.

Что такое пять долларов? Это сто двадцать рублей или жалование, которое за месяц работы получает воспитательница в детском доме, в школе–интернате или в приюте для детей–сирот в небольшом городке в Приуралье. И не только там, но и в сотнях других городов и поселков России."Что вы думаете про импичмент?" — спрашиваю я одну из сотрудниц школы–интерната."Скинуть Ельцина, конечно, можно, — отвечает она, — но ведь от этого ничего не изменится."

Добраться до областного центра (городок отстоит от него на 200 километров) практически невозможно, поскольку билет на автобус стоит 52 рубля в один конец; это значит, что за поездку туда и обратно надо отдать почти всю зарплату. А попасть в Москву или даже в Екатеринбург… Да и можно ли вообще прожить на 120 рублей в месяц, если у тебя двое детей?

Оказывается, можно, если питаться с собственного огорода и преимущественно картошкой. Беда только в том, что климат здесь слишком суровый: в конце апреля еще лежит снег, а потому работать в огороде нельзя. Зимой бывает 40 градусов мороза, а летом — далеко за 30 тепла. Картошка созреть успевает, а в лесах бывает много грибов и ягод. Другое дело, что не у всех хватает сил работать в огороде и собирать грибы, но пенсионеры все же получают побольше — рублей 300 в месяц. Среди них есть и такие, кому удается из этих денег выкроить рублей 50 или 100, чтобы перечислить на счет местного детского дома.

Проблем в детском доме хватает. Течет крыша. Три стиральных машины чуть ли не каждый день ломаются, а детей — 78 человек. Среди них есть тяжелобольные, которым требуется лечение. Вот девочка с врожденным пороком сердца. Ей срочно нужна операция, а денег на это нет. Есть желание поиграть в игрушки, но нет игрушек. Зато воспитательница Ольга Петровна может сшить любого зверя из старых шубок, кофточек, брюк и другой одежды, которую больше нельзя носить. Недавно она сшила жирафа. Ноги у жирафа сделаны из старых чулок.

Живет тут не только жираф, но и мишки, зайцы, козлик и собачки. И все без исключения самодельные. Есть изостудия и выставка детских рисунков. Есть старое пианино, а поэтому дети хорошо поют и танцуют. Хотя, правда, благодарить за это надо не пианино, а учительницу музыки. Есть настоящие артисты, например, Андрюша, который может точно воспроизвести любую мелодию. Вот только что дальше? Через несколько лет он будет переведен в школу–интернат, а там пианино нет. И у гитары сломан гриф. Правда, есть баян.

Но в интернате тоже живется не так уж плохо. Нет горячей воды и канализации, но царит абсолютная чистота. Здесь плохо с обувью, но зато все здания комплекса соединены внутренними переходами, поэтому иной раз можно обойтись ночными туфлями, на которые денег хватает."Мне бы найти две тысячи рублей, — говорит директор, — тогда я смог бы купить обувь для наших артистов и отправить их на конкурс в область". Две тысячи — это приблизительно сто долларов, даже меньше. Но в городке это огромные деньги.

В интернате 145 детей. У половины различные заболевания нервной системы и психики, что вполне естественно: их бросили родители. Но все учатся и учатся неплохо, благо учителя настоящие. Летом темнеет поздно, поэтому на огороде можно поработать и после девяти часов вечера, а день провести с учениками.

Библиотека в интернате неплохая, но не хватает справочников и вообще новых книг, потому что старые иногда рассыпаются в прах прямо в руках у очередного читателя. Есть врач, есть и стоматологический кабинет, нет только лекарств. Правда, без медикаментов можно обойтись. Так решили в расположенном неподалеку от интерната детском приюте. Решили и стали собирать травы. Главное — не сдаваться. И вот результат: нынче (на Урале любят слово"нынче") в приюте за всю зиму никто не заболел гриппом.

В приют попадают дети без документов — просто бродяжки или те, что убежали из дому от побоев родителей; сироты, которые жили где‑то в деревнях и поэтому даже не знают своей фамилии. Одного ребенка принесли в приют голым — завернутым в мужской шарф. Есть тут дети, не знавшие, что такое ложка. Они ели руками, а потом выпивали из тарелки остававшуюся жидкость прямо через край. Есть дети, которые никогда не мылись и никогда не видели мыла. Но есть и Марина Ивановна, директор этого приюта, и ее сотрудницы — благодаря им дети привыкают и к воде, и к нормальной еде, и к ложке с вилкой.

За год через приют проходит почти двести детей. Всех их надо для начала отмыть от грязи и вылечить от парши, а потом снабдить документами, сделать все прививки и вообще установить, кто чем болен, — только после этого ребенка можно определять в дом малютки (если ему нет четырех), в детский дом или в школу–интернат. Всем им тоскливо, потому что без родителей всегда плохо, но женщины вокруг них все‑таки есть, а мужчин нет вообще, поэтому в каждом из тех, кто почему‑то переступает их порог, они видят отца и надежного друга.

Но случается это крайне редко. Сюда никто не приходит.

Кое‑кто из детей получает письма от родителей. Пока те сидят в тюрьме. Но, когда"срок"заканчивается, эти родители, как правило, забыв о детях и о тех невероятно трогательных письмах, которые они им посылали, просто исчезают. Навсегда. Не исчезают только учителя и воспитатели, а еще та простая женщина, которая каждую неделю моет всех без исключения детей. Не исчезает и их любовь — и, надо сказать, любовь взаимная: после окончания интерната дети приезжают сюда на каникулы как домой. Другого дома у них нет, а в этом, несмотря на вечное безденежье, их не просто любят, но всегда ждут.

Есть в этом городке и педагогическое училище. C зимним садом, устроенным прямо в коридоре рядом с кабинетом биологии, с музеем и прекрасной библиотекой, с великолепными преподавателями и увлеченно занимающимися студентами. Именно здесь и учились все те учителя и воспитатели, которые работают теперь в школе–интернате или в детском доме, получая свои пять долларов в месяц. На лестнице, поднимаясь в музей, где собраны материалы по истории училища, встречаю пожилую даму."Анна Болеславна", — представляет мне ее директор."Вы, наверное, не местная?" — спрашиваю я и слышу в ответ:"Я родилась здесь в 1930 году, но мои родители попали сюда как репрессированные. Из Белоруссии".

В разговор включается директор училища:"Мои родители тоже попали сюда во время репрессий". Оказывается, что именно"репрессированные"преподавали тут музыку и иностранные языки. Это они работали в библиотеках и детских домах и учили детей рисовать. Это они лечили и оперировали их в местной больнице."В репрессиях было что‑то хорошее, — сказала мне одна учительница из местных, — благодаря им к нам попали удивительные люди. Они привили нам любовь к культуре".

Здесь так много любви и ответственности. Вот что поражает больше всего в этом городке и в его учреждениях, которые в прежние времена называли богоугодными. Сегодня в этом городке (как и в сотнях других городов в глубинке) почти не говорят о Боге (это как‑то не принято), но верят. Тут живут христиане, которые хорошо знают, что означают слова:"Заповедь новую даю вам: да любите друг друга", — хотя и не всегда ходят в церковь. И поэтому Христос живет среди них. Среди их бед и трудов.

В этом городке есть все: безденежье, болезни, трудности. Нет здесь только одного — отчаяния. И это все при зарплате в пять долларов в месяц. И все это в труднейших климатических условиях и при полной оторванности от больших городов и источников информации. Поэтому любоваться бесконечно достойной и подвижнической жизнью этого в сущности совсем маленького городка и его действительно героических обитателей из детского дома и школы–интерната просто безнравственно. В нее надо включаться. И тогда царящая здесь удивительная атмосфера не растворится в безбрежной серости и вязкой бесцветности нашей жизни, но сохранится, а быть может, и передастся нам, живущим в Москве или Париже.