Категории

        
Скачать fb2   mobi   epub  

Статьи и речи

Источник публикации - статей - http://tapirr.com/ekklesia/chistyakov/esse.htm; речей - http://tapirr.com/ekklesia/chistyakov/speeches.htm

Статьи

Поздравление с Праздником Воскресения Христова

Менее, чем за 2 месяца до своей смерти отец Георгий написал из больницы обращение к своим прихожанам и духовным детям, поздравление с Праздником Пасхи. Оно было прислано на сайт церкви святых Космы и Дамиана damian. ru и опубликовано там 28 апреля 2007 года.


С Пасхальным приветом обращаюсь я к вам, дорогие друзья. Христос воскресе! Так неожиданно заболел, что очень много из срочных дел не успел сделать. И встречи в вами всеми так неожиданно прервались. Лечение предстоит долгое, тяжёлое и дорогое, поэтому я бесконечно благодарен всем, кто мне помогает.

Друзья познаются в беде. И я сейчас вижу, как много у меня настоящих и горячо преданных мне друзей. К сожалению, я не могу перечислить всех по именам, хотя знаю, нет, не сотни даже, а тысячи имен и судеб вас, моих духовных друзей, всех, кто приходит и, надеюсь, будет еще приходить ко мне на исповедь. К счастью, у меня прекрасная память, поэтому сейчас, не имея возможности даже подняться с постели, я как бусины на четках перебираю ваши имена и стараюсь никого не забыть. Когда болеешь, особенно остро понимаешь, что это значит. Христос воскрес из мёртвых. Когда в самый первый день Святой Пасхи я сумел причаститься, а Вы все в это время причащались в нашем храме, кто ночью, кто утром, я почувствовал себя невероятно счастливым от того, что я один из вас и среди нас стоит воскресший Христос. Быть может, ревнители старинных уставов скажут, что перед Верую во время литургии слова"Христос посреди вас"могут говорить только вполголоса священники друг другу, но я так горячо люблю это мгновение, когда сотни, почти тысяча голосов отзываются"и есть и будет", что просто не могу передать этого вам словами, а только любовью, которую испытываю ко всем вам, дорогие и родные мои братья и сёстры.

Да хранит вас всех Воскресший Господь и Матерь Его Пречистая, а я вас всех братски обнимаю.

Ваш во Христе иерей Георгий Чистяков.

Поздравление с Праздником Сошествия Святого Духа

Менее, чем за месяц до своей смерти отец Георгий написал из больницы обращение к своим прихожанам и духовным детям, поздравление с Праздником Пятидесятницы, Сошествия Святого Духа. Оно было прислано на сайт церкви святых Космы и Дамиана damian. ru и опубликовано там 27 мая 2007 года.


Дорогие друзья! Братья и сёстры!

С большой радостью поздравляю вас всех с чудесным праздником Пятидесятницы и молитвенно желаю, чтобы Дух Святой действительно приходил к нам и омывал наши сердца лучами Своего сияния. В этот день мне хочется особенно сказать вам, как во время болезни глубоко и по–новому я понял слова апостола Павла “Всегда радуйтесь!”. Радость, которую “никто не отнимет от вас”, это особенный дар, который Иисус даровал нам, христианам, как говорится в Его прощальной беседе с учениками в Евангелии от Иоанна.

Радость, поистине делает нас другими людьми, новыми людьми, которые все переживают по–новому. Нельзя заставить себя радоваться даже самыми сверхчеловеческими усилиями воли. Радость — это действительно дар, поэтому будем благодарить Бога за то, что мы одарены Им радостью. На некоторых иконах Пресвятая Дева Богородица изображается вместе с апостолами в момент, когда на всех на них сошел Дух Святой в виде огненных языков. Я очень люблю такие иконы, потому что действие Духа Святого на нас — это еще и дар, который мы получаем по молитвам Пресвятой Девы. Поэтому будем всегда обращаться к ней со словами “Богородице, Дево, радуйся” и искренне сознавая, что Она, Матерь Божия, есть Мать каждого и каждой из нас, ни на минуту не забывающая о своих детях.

Да хранит вас всех Господь, ваш брат иерей Георгий Чистяков.

Умирание или эвтаназия

Больно и невыносимо видеть, как страдают умирающие. Современный человек разучился переносить боль стоически, а человечество в целом во многом утратило умение терпеть.


При этом сегодня люди страдают от онкологических заболеваний много больше и много страшнее, чем в прошлом. Как ни парадоксально, но связано это с тем, что за последние десятилетия в борьбе с раком достигнут несомненный прогресс.


Прогресс, который привел к тому, что теперь человек не погибает, как это было раньше, на ранних стадиях своего заболевания и даже в тех случаях, когда лечение не приводит к выздоровлению или ремиссии, дотягивает до того момента в развитии болезни, который в прошлом был принципиально недостижим.


В тот страшный момент, когда метастазы поражают весь его организм, человек сталкивается с запредельным истощением и чудовищными болями. Раньше до этой стадии развития болезни доживали единицы, теперь это стало уделом большинства больных раком.


В результате эвтаназия становится все более частым решением"проблемы боли", справиться с которой оказываются не в состоянии ни сами больные, ни их родственники, ни врачи. Со стороны это кажется чудовищным, но специалисты, практикующие эвтаназию, получают от родственников своих пациентов благодарственные письма, в защиту эвтаназии выступают и сами больные, бесконечно уставшие и истощенные.


Отшлифовывается юридическая сторона вопроса, разрабатываются методы, при которых больной сам приводит в действие механизм эвтаназии. Hаконец, совершенствуется психиатрическая экспертиза, ибо человек, принимающий решение о добровольном уходе из жизни, должен быть адекватен. В общем, эвтаназия цивилизованно осмысляется на уровне современной культуры.


Все чаще говорится о том, что человек должен иметь возможность воспользоваться"правом на смерть"в случае смертельной болезни, которая все равно приведет к неминуемой гибели через две или три недели.


В то же время противники эвтаназии: врачи, писатели, юристы, духовенство,

верующие и атеисты — не устают повторять, что современная цивилизация идет по пути оправдания самоубийства, что"помощь в совершении самоубийства"(именно так квалифицируется тот способ введения больному дозы снотворного, приводящей к безболезненной смерти, который практикуется в настоящее время Джеком Геворкяном) - недопустима.


Обращает на себя внимание, что противники эвтаназии в большинстве своем говорят предельно жестко, агрессивно и с раздражением, обнаруживающим их внутреннюю слабость. Мало того, в их позиции обнаруживается определенный парадокс. Верующие противники эвтаназии, как правило, подчеркивают, что, запрещенная Церковью, эта аморальная практика должна быть в любых ее формах запрещена и законом, то есть с языка веры переходят на язык государства и права.


Hаоборот, неверующие и, казалось бы, не привыкшие апеллировать к Богу и Его авторитету, не настаивая на законе и не квалифицируя практику эвтаназии как преступление, вспоминают о слове"грех", которое вообще обычно не входит в их лексикон, призывают посмотреть на эвтаназию в духовном измерении и увидеть в ней именно грех, а не что‑то другое.


И то, и другое вполне объяснимо. Верующий понимает: его слова о том, что жизнь каждого принадлежит не ему самому, а Богу, человек, который не верит в Бога"всем сердцем своим", — не услышит. Понимает он и другое: умирание ракового больного настолько тяжело и страшно, что всякому, кто воочию столкнулся с его мучениями, ясно, что смерть в данном случае — благо.


Когда священник с экрана телевизора говорит, что"с христианской точки зрения эвтаназия — греховное деяние и Церковь может наказать за этот грех", — ему не верят. В нем видят инквизитора, который готов наказать и умирающего, и даже мертвого. Такой священник, возможно, покажется зрителю правильно мыслящим, но бессердечным человеком, к которому применимы слова митрополита Антония, сказавшего однажды, размышляя об обязанностях священника перед лицом смерти его прихожанина:"Hе надо делать вид, что, если ты священник, ты понимаешь то, чего никогда сам не испытывал".


Когда кто‑либо начинает рассуждать об эвтаназии и её недопустимости, ни одной ночи не просидев у постели умирающего и не зная по своему собственному опыту, что такое эта боль, то он выглядит не только неубедительно, но как‑то безнравственно.


Hаоборот, сторонниками эвтаназии, как правило, являются люди мягкие, сознающие, насколько чудовищен ужас боли, или просто знающие, что это такое, по опыту ежедневной работы. Люди, в которых невозможно увидеть злодеев, стремящихся как можно скорее избавиться от больного.


Среди них становится все больше тех, кто не считает себя атеистами и говорит, что в эвтаназии нет ничего богопротивного. В таком способе ухода из жизни, говорят"верующие"апологеты эвтаназии, люди нуждаются лишь по той причине, что их жизнь уже была искусственно продлена врачами, без вмешательства которых они бы умерли много раньше.


Hеверующие противники эвтаназии апеллируют к Богу, потому что в рамках той системы координат, в которой они обычно живут и действуют, самоубийство не считается чем‑то аморальным, а вопринимается как естественное решение, когда нет другого выхода из жизненного тупика.


Hо как быть с эвтаназией? Человек чувствует, что она почему‑то недопустима, но не может понять, почему. Атеист или агностик начинает говорить на языке священника, что получается крайне неубедительно, а потому приходится быть резким. Вот почему противники эвтаназии кажутся агрессивными. Вот почему они иногда делают для легитимизации"добровольной смерти"в общественном сознании больше, чем самые убежденные апологеты эвтаназии.


Hе случайно Иоанн Павел II призвал увидеть в эвтаназии не просто практику, которая должна быть отвергнута, но"драматический вызов, брошенный всем людям доброй воли, чтобы они немедленно мобилизовались".


"Что сделать, чтобы действительно помочь людям нашего времени осознать

бесчеловечный характер некоторых аспектов господствующей культуры?" — спрашивает Папа и сам отвечает на свой вопрос: необходимо научиться не только думать, но и чувствовать по–христиански. Проблема заключается не в эвтаназии как таковой и даже не в ужасе тех болей, которые мучат умирающих, но в том, что мы бросаем наших больных, считая, что не можем им ничем помочь.


Именно об этом задолго до опубликованной в 1994 году декларации бельгийских епископов, посвященной теме болезни и смерти, заговорил митрополит Антоний Сурожский. С его точки зрения нет ничего страшнее, чем одиночество больного. Одиночество, которое уже при жизни ввергает его в небытие. Умирающий человек, находящийся, как нам кажется, в бессознательном состоянии, как подчеркивает владыка, нуждается в нашем присутствии. Он нуждается в том, чтобы с ним говорили, даже если он не слышит; чтобы рядом с ним молчали, но только не бросали его одного.

"Умейте молчать, — говорит митрополит Антоний, — пусть болтовня отступит, даст место глубокому, собранному, полному подлинной человеческой заботливости молчанию. Возьмите больного за руку и скажите спокойно: я рад побыть с тобой. И замолчите, будьте с ним, не воздвигайте между вами целый мир незначительных слов или поверхностных эмоций".

Задача здорового человека заключается в том, чтобы разделить с умирающим его боль, а в каких‑то случаях взять эту боль на себя. Это непросто, ибо здесь необходимы и чисто физические силы, и сердце.


Hам проще ужасаться состоянию больного, в крайнем случае жалеть его, но не быть с ним рядом, а именно это необходимо. Врач, что вполне естественно, видит в больном человеке пациента, которому он должен помочь исходя из своих профессиональных возможностей — сделать перевязку, инъекцию или принять решение о том, как эффективнее купировать приступ и прочее.


Священник приходит к умирающему, чтобы выслушать его исповедь или причастить.

Hаконец, родственники прибегают, чтобы умыть его или накормить.

Hо задача заключается и в другом — быть рядом с больным, общаться с ним от сердца к сердцу, увидеть в нем не больного, а человека. Именно этого зачастую не делает никто. А поэтому находится иной выход — эвтаназия.


Трагедия современного общества состоит в том, что в больном перестают видеть человека, с которым можно общаться на равных. Hа него начинают смотреть как на несчастного, которого надо жалеть, опекать, оберегать от новостей, чтобы больной не волновался, но при этом забывают о главном — о его внутреннем мире и его личности.


Если бы мы больше вникали в то, чем живет умирающий, вопрос об эвтаназии отпал бы сам собой, ибо нам стало бы ясно, что именно в последние дни жизни человек переживает хотя очень страшное, но удивительное время. Смысл последних дней жизни, когда человек, по выражению святой Терезы из Лизье, подобно железнодорожному локомотиву приближается к конечной станции, заключается в том, что человек переживает в этот момент огромный духовный рост. Дорастает до полноты раскрытия своего"я".


Когда у человека остается совсем немного времени на земле, когда силы исчезают с каждым днем, а физические страдания увеличиваются, он на глазах становится другим, парадоксально вырастая из своих слабостей и преодолевая тот потолок, которым он, казалось, уже навсегда был ограничен в своем развитии. Hе дать человеку пережить эти дни — недопустимо.


Удивительно много дают эти дни и тем, кто остается с больным один на один, проводит с ним время — в разговорах или молча, но всегда прикасаясь к сердцевине бытия. Это страшно, но необходимо. Беда сегодняшней цивилизации заключается в том, что в большинстве случаев наши родные и друзья, а потом и мы сами умираем в больнице, в изоляции от реальности, вдали от родных и друзей. В страшном одиночестве больницы.


Сегодня человек умирает неуслышанным. Именно поэтому мы и противопоставляем идеям Джека Геворкяна, считающего, что эвтаназия спасает умирающего от страшного конца, не живой и уникальный опыт общения с уходящим, а жесткое и бессодержательное"нельзя". То"нельзя", за которым не стоит ничего, кроме уверенного в своей правоте эгоизма человека, считающего себя христианином.


http://cmf. narod. ru

Святые живут среди бомжей

Однажды я позволил себе предположить в своей книге «Размышления с Евангелием», что для каждого великого святого какое‑то одно блаженство из тех, что названы Христом в Нагорной проповеди, как бы вышло на первый план. Стало в жизни важнейшим, ключевым. В каком‑то смысле портретом этого святого человека — портретом в слове.

Думаю, нечто подобное мы встречаем и в истории — хотя бы и нашего уходящего века. Были в нем такие «минуты роковые», когда наиболее пронзительно звучали для людей слова: «Блаженны миротворцы…» — вспомним, сколько войн случилось в XX столетии, или: «Блаженны плачущие…» — вспомним, сколько было пролито в нашем веке слез, или: «Блаженны изгнанные правды ради…» — вспомним, например, что эти слова написаны на надгробье Александра Галича на русском кладбище под Парижем, где покоятся сотни наших соотечественников–эмигрантов, изгнанников…

Сегодня, мне кажется, нам необходимо прислушаться к словам: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят».

XX век — это век ужасающего кризиса веры. Очень трудно почувствовать Бога. Для большинства принявших Бога вера в Него — это некая система взглядов, или идеология, или путь, по которому нам хотелось бы идти.

Когда приходится говорить сегодня с теми, кто себя считает защитниками веры (неважно, от кого, — враг всегда сыщется), часто обнаруживаешь, что на самом деле эти люди верят в какие‑то принципы, какие‑то структуры, в необходимость рабского, холопского подчинения этим структурам — но не в Божье присутствие в мире. Не в Его любовь. То есть нет в этой вере самого главного.


А почему? Да потому, что нам всем остро не хватает чистоты сердца. Не хватает радостного, детского, наивного и вместе с тем защищенного, незыблемого, бесстрашного простодушия, которое даёт возможность понять, что есть в жизни одно чувство — чувство Бога, по сравнению с которым всё второстепенно.

Второстепенны принципы, потому что нет правил без исключений.

Второстепенны даже заповеди, потому что любая из десяти теряет смысл, если превращается в какое‑то абсолютное требование, сразу перестаёт быть призывом, с которым к тебе лично обращается Бог. Только будучи адресована лично ко мне, она имеет смысл.

Заповедь «Не убий» ничего общего не имеет с Уголовным кодексом и с его установкой на то, что человек, совершивший убийство, должен быть наказан соответствующим образом. Перестав быть личным, доверительным призывом, заповедь Божия становится элементом законодательства. Нам кажется, что заповеди нам даны Богом из опасения и недоверия, а не от любви.

Так же точно, как с Ветхозаветными Заповедями, обстоит дело и с Евангельскими Блаженствами. Кажется страшной дерзостью вот это самое: «…Ибо они Бога узрят». Мы знаем из Библии, что лицом к лицу с Богом оказался Моисей — и потом спускался к людям с горы, занавесив лицо, чтобы они не ослепли. Мы знаем, как Бог являлся величайшим святым — они скрывали от людей факт Богообщения. Но в действительности быть чистыми сердцем — уже чудо видения жизни в совершенно ином свете. Чистый сердцем видит Бога во всём и во всех. Он узнаёт Бога в больных детях, в запахе осенней листвы и в математических формулах, над которыми ломает голову…

Мы готовы узнать Бога в церковных песнопениях, в сиянии свечи перед иконой, но, увы, нам не удаётся узнать Бога в капризах больной матери или в той боли, которую переживает в переходе метро грязный нищий. Не удаётся узнать — не оттого, что эти образы далеки от великолепия Бога, но потому, что сердца наши загрязнены.

Чистые сердцем — они есть. И к ним почаще надо обращаться. Популярный телеведущий Владимир Познер допытывался у меня, что сделать, чтобы как‑то расшевелить человека, — я ему сказал: «Поезжайте в Лондон и сделайте интервью с митрополитом Антонием, старейшим и самым уважаемым архиереем нашей Русской Православной Церкви. Или возьмите киноматериалы — их очень много — и покажите людям в России хотя бы фрагменты того, что говорит владыка Антоний своим лондонским прихожанам». Познер говорит: «Значит, вы предлагаете проповедь?» — «Нет! Я предлагаю не проповедь, я предлагаю Антония Блума — это разные вещи. Проповедь может сказать любой выпускник семинарии, не говоря уж о любом митрополите. А Антоний Блум — один такой, и все, кто его слышал и читал, ничуть не сомневаются: он постоянно видит Бога, свет этого общения озаряет его лицо». Есть в нашей жизни опасная подмена человека жанром, должностью или общественным положением. Нам нужен не просто митрополит — нам нужен митрополит Антоний. Если нам предложат какого‑то другого — из этого ничего не выйдет.

Мы все знаем о матери Терезе из Калькутты, а я хочу вспомнить о другой старой монахине, пусть и не такой знаменитой, — о матери Эмманюэль из Каира. Сейчас, правда, она уже уехала из Каира — ей почти 90 лет — но треть жизни она провела в самом нищем районе египетской столицы, где обитают отверженные — фактически на помойке. Французская монахиня, которая могла спокойно коротать век в тихой обители или преподавать в хорошей школе, она выбрала такой странный и страшный путь. И на этом пути — памятуя, что всё‑таки ходит по земле, а не по облакам, — она постоянно смягчает драматизм ситуации юмором, шуткой. Скажем, она признается, что очень любит мороженое, и говорит, что попросит дать ей мороженого, когда ей придется умирать. Чистота ее сердца, видите, проявилась и в этом её лукавом признании…

Значит, есть они, люди, которым дано. Они — наше общее сокровище. Мы должны лететь на этот свет. Увы, нас тянет куда‑то совсем в другую сторону.

Почему? Здесь работает закон всемирного тяготения: камень падает вниз, даже брошенный в небо. Чтобы он взлетел к звездам, нужна огромная сила. Другой вопрос — как быть подхваченным этой силой и стать несомым ею. Этого мы не знаем. Наша вера, наша религиозность, наше уважение к истории и традициям Церкви все время выливается в ритуал, направляется по каким‑то простым путям. Ну конечно же, проще написать записку о здравии и дать её прочитать священнику, чем простоять ночь на коленях у постели больного. Мы — люди, предпочитающие писать записки. А святые предпочитали стоять на коленях возле страждущего. Можно вспомнить преподобного Иоанна Дамаскина — то, что написано о нем взамечательной поэме А. К. Толстого. Иоанн, когда умер его друг, преступил обет молчания, то есть совершил грубейшее монастырское «правонарушение», ослушался своего начальства, — не потому, что он считал себя в силах петь гимны, не потому, что осознавал свой поэтический дар, а по одной простой причине: его переполняли боль утраты и любовь к этому конкретному человеку. Мы все время пытаемся действовать — и в Церкви, и далеко за её оградой — ради людей, а не ради человека. Мы отстаиваем догматы и принципы, в то время как наша задача — нести в мир любовь.

Чистые сердцем есть, их тысячи — просто они привыкли прятаться. Они не позируют перед камерами, не дают интервью, не занимаются политикой. Увидеть чистого сердцем непросто.

Он едет вместе с нами в метро, стоит в одной очереди, сидит за соседним столом на работе — и это лишь наша вина, что мы не обращаем на него внимания, видим — и не узнаем, смотрим — и не понимаем, кто это.

И кем он может стать для нас.


http://www. ogoniok. com/archive/1999/4602/15–12–13/

Уважать личность ребенка

Человек со стороны, узнав онашем больничном Покровском храме, возможно, будет задаваться сразу множеством вопросов.

Прежде всего, зачем вообще здесь храм? И почему, если это храм, то его жизнь связана с поисками денег на лекарства, с самой разнообразной работой среди детей, с помощью, которую им оказывают наши прихожане в решении самых разных проблем? Почему, если это храм, здесь есть компьютерный класс? Почему, если это храм, здесь есть изостудия, где дети пишут картины и делают мультфильмы? И почему, если это храм, здесь есть молодые люди, которые поют с детьми песни под гитару?.. И вообще, что это такое: это храм или это благотворительное общество? это храм или это комплекс детских кружков? И так далее.

Ответ на эти вопросы до предела прост. Все становится осмысленным в нашей жизни, когда в нее входит Бог. Вернее — когда мы начинаем понимать, что Бог вошёл в нашу жизнь. В больнице, где мы имеем дело с очень тяжело больными маленькими людьми, забывать о том, что в нашей жизни, такой тяжелой и трудной, присутствует Бог, — это по–настоящему страшно.

Потому что тогда все начинает рушиться! Тогда обнаруживается, что больны не только дети, но и их родители, тогда обнаруживается, что, в сущности, доктора — они тоже больны: все мы живем каждый со своим диагнозом, или диагнозами! И прочее, и прочее, и прочее. Тогда обнаруживается дикая усталость. Тогда обнаруживается наше полное бессилие…

Я думаю, что больница — это своего рода модель общества. Как Вселенная отражается в капле воды, так и в том, что происходит в детской больнице всего лишь на тысячу коек (да, с одной стороны, тысяча — это очень много, а с другой — ну что такое тысяча по сравнению с теми миллиардами людей, которые живут на Земле!) - в том, что здесь происходит, мы видим весь мир в миниатюре. И как в мире очень много боли и поэтому, как только мы начинаем забывать о Божьем присутствии во Вселенной, то все рушится, так и здесь: в этой больнице так много боли, что забывать о Боге здесь — значит, обрекать людей вокруг тебя на заведомую катастрофу.

Зачем здесь храм? Конечно, этот вопрос можно задавать, и можно пытаться отвечать на него на богословском уровне, можно пытаться на этот вопрос отвечать, подводя какую‑то теоретическую базу…

На самом деле, мне все становится ясно, когда я причащаю детей. Когда мать подносит к Святой Чаше маленького ребенка, которому едва исполнился, а может быть, еще не исполнился год, и он, улыбаясь, открывает уста навстречу лжице со Святыми тайнами, — это уже всё для меня объясняет. Других ответов на этот вопрос мне не нужно. Бывает так, что первый раз ребенка принесут в храм — он пугается, не хочет причащаться. Я всегда говорю: ничего, подождем. И если мать насильно не заставляет ребенка причащаться (мне кажется, это вообще что‑то очень странное, когда причащают насильно), то через неделю, две или три он здесь появляется радостный и сияющий.

Сияние детской улыбки перед Чашей — это полный ответ на тот вопрос, с которого мы начали этот разговор.

Еще мне кажется очень важным, что в больнице, куда мы приходим, живут люди — не только дети, но люди. Когда мы говорим"дети", это подразумевает какое‑то нежное к ним отношение, заботу о них и так далее, но я стараюсь напоминать и их родителям, и докторам, что мы имеем дело с маленькими людьми, к которым надо не только проявлять нежность, но которых надо уважать — уважать их личность, их внутреннюю независимость, — с которыми надо считаться, с которыми надо вести диалог, к которым надо приспосабливаться. Ведь на самом деле ребенок — это не какая‑нибудь драгоценная японская или китайская чашка, которую можно поставить в буфет и любоваться на нее, помня, что ее место только в буфете, что она была сделана когда‑то только для того, чтобы ты на нее смотрел и любовался. Ребенок это человек, которому надо предоставлять свободу насколько это возможно — и внутреннюю свободу, свободу психологическую. Ребенок это человек, к которому надо относиться на равных.

Очень трудно перестроиться — и из человека, который учит, который наставляет, превратиться в человека, который дружит, который прислушивается, который принимает мнение другого. У нас это со взрослыми не всегда получается, а с детьми — тем более. И, тем не менее, я абсолютно убежден, что это необходимо. Я думаю, в нашем храме что‑то удается сделать именно потому, что мы всеми силами стараемся относиться к детям именно так.

Православие:

День сегодняшний и духовная традиция

Православие – это не просто система приходов, монастырей, не просто епископы, священники и миряне, не просто церковная организация в России, Греции и некоторых других странах, не просто Константинопольская и Московская патриархии или какая‑либо другая юрисдикция, но, прежде всего, духовная традиция, совершенно особая и, если так можно выразиться, раскрывающая для нас особую грань христианства, не замеченную, иногда утраченную католиками и протестантами.

Бывали случаи (в том числе как в древности, так и в советские времена в России), когда православная вера сохранялась единицами, случайно избежавшими репрессий. При этом православие продолжало существовать не в качестве какой‑то общественной силы, но именно как духовная правда о Боге, о человеке, о Христе, невидимо, но реально пребывающем с нами “во все дни до скончания века”. Опыт тайного христианства, катакомбной жизни во Христе и тайного служения, опыт духовной жизни в сталинских концлагерях, и прежде всего на Соловках, стал для нашего времени драгоценнейшим вкладом православия в мировую духовность.

При этом важно понимать, осознать, что православие, прежде всего в России, говорит с нами на очень непростом языке. На Руси оно довольно долго вообще не было артикулировано в вербальной форме. Это был мир икон и безмолвной молитвы. Как говорит Е. Трубецкой, современник и друг Владимира Соловьева, “русские иконописцы с поразительной ясностью и силой воплотили в образах и красках то, что наполняло их душу, – видение иной жизненной правды и иного смысла мира”. Далее в той же статье – “Умозрение в красках” – Трубецкой продолжает: “Пытаясь выразить в словах сущность их ответа, я, конечно, сознаю, что никакие слова не в состоянии передать красоты и мощи этого несравненного языка религиозных символов”.

Старцы и святые средневековой Руси передавали свой опыт из поколения в поколение устно и при этом не оставляли никаких книг, как это было принято на Западе. Поэтому у нас нет ни “Подражания Христу” Фомы Кемпийского, ни “Цветочков” святого Франциска, ни своей “Суммы теологии” Фомы Аквинского. Первые книги по аскетике появились у нас только в XIX веке (не у греков, где они, разумеется, существовали и раньше, а именно у нас, на Руси!). Христиан Византии и Ближнего Востока это касается только отчасти, поскольку их церковные писатели были не философами и не богословами (в западном смысле этого слова), но поэтами. От них остались прежде всего тексты молитвенного, поэтического и аскетического содержания, из которых современный богослов может извлечь богословские положения. Это “Великий покаянный канон” св. Андрея Критского и каноны Иоанна Дамаскина и его современников.

При этом необходимо помнить, что для нас, православных, главное – это не богословская система, но молитва. “Общение с Богом в смысле познания Его возможно только в молитве, – писал великий православный мыслитель А. Ф. Лосев в своей книге “Диалектика мифа”, за бесцензурное издание которой он попал в сталинский концлагерь, где и ослеп, – только молитвенно можно восходить к Богу, и немолящийся не знает Бога”.

Что же касается сегодняшнего дня, то здесь нужно заметить, что духовная ситуация в России очень непроста, поскольку в советские времена верующих, а в особенности просвещенных верующих, понимавших суть веры, её глубину и смысл православной духовности, осталось очень мало. И даже теперь на самом деле таких людей тоже немного, потому что большинство из нас усвоило религию главным образом в качестве системы защиты от злых сил, сглаза, болезней и т. д., но не более.

Три открытия русского православия

Первое из трех открытий нашей традиции – это непрестанная молитва и учение о так называемой Иисусовой молитве, состоящей всего лишь из нескольких слов: “Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного”.

Все эти слова взяты из нескольких мест Евангелия – из вопля слепого Бар–Тимея (Марк. 10, 47) и из молитвы мытаря в Евангелии от Луки (18, 13). При этом, как обнаружили старцы, именно эта молитва, такая краткая и, казалось бы, ничего особенного из себя не представляющая, удивительным образом соединяет человека со Христом. Этому посвящена написанная в середине XIX века книга “Откровенные рассказы странника духовному отцу своему”.

Книга эта написана простым крестьянином, не священником и не монахом, но при этом переведена на все европейские языки и произвела огромное впечатление на замечательного американского писателя Джерома Дэвида Сэлинджера, который посвятил ей замечательные страницы в двух своих повестях. Сэлинджер говорит, что книга эта предлагает читателю incredible method of praying или учит how to pray by this special way. Для человека, принадлежащего к духовной культуре христианского Запада, метод, который предлагается странником, действительно incredible, ибо странник рассказывает о том, и именно это с удивительной проницательностью подчеркивает Сэлинджер, что тому, кто начинает молиться, “даже не надо верить в то, что делаешь… и надо думать о том, что ты твердишь”. “Если ты станешь повторять молитву снова и снова – сначала хотя бы одними губами, – то в конце концов само собой выходит, что молитва сама начинает действовать”. Действительно, замечательное наблюдение Сэлинджера состоит в том, что он замечает, что молитва becomes self‑acting, то есть становится самостоятельной, начиная жить в глубинах самого существа молящегося, жить и преображать его личность как бы изнутри.

Второе открытие нашей духовности (правда, многими признаваемое за ересь) связано с тем, что Христос пребывает уже в самом Своем Имени, которое, таким образом, становится не просто святыней, как имя Божье – Яхве (на чем построена вся еврейская мистика), но живым присутствием Сына Божьего и в Его Лице самого Бога среди людей. Этому посвящена книга “На горах Кавказа” (рубеж XIX и XX веков), автор которой схимонах Иларион был тоже совсем неученым человеком. Он жил высоко в горах Кавказа и оставил после себя целую школу монахов, получивших прозвище “имяславцев”, поскольку они славили Имя Божие. Схимонах Иларион в книге “На горах Кавказа” писал так:

“В производстве умно–сердечной Иисусовой молитвы, творимой в покаянном настроении души и глубоком сокрушении, действительно, чувством сердца слышится и ощущается, что имя Иисус Христово есть Сам Он: Божественный Спаситель наш, Господь Иисус Христос, и нет возможности отделить Имя от Лица именуемого. Но оно сливается в тождество, и проницается одно другим, и есть одно”.

В советские времена традиции имяславия тайно продолжал ученый–монах (или, вернее, ученый и монах, причем тайный!) Алексей Лосев, умерший в 1988 году. Его высказывание о vолитве я цитировал выше. С начала 70–х годов я постоянно бывал в его доме и изучал греческий язык и литературу под руководством его крестницы и воспитанницы Азы Тахо–Годи. Лосев был примером несгибаемости и той силы Божией, что совершается в немощи. Слепой 90–летний старик, он продолжал работать, диктуя нам свои статьи и книги, совершая великий труд освобождения мышления “советского” человека от марксизма.

Третье открытие русской духовности в ХХ веке – учение жившего на Афоне старца Силуана, который рассказал своим ученикам о том, что такое молитва обо всём мире, о верующих и неверующих, что такое боль за все человечество и – шире – за всю природу и вообще за весь мир в целом.

“За людей молиться – кровь проливать”, – говорил старец Силуан. С учением старца Силуана связан выход христианской духовности на Руси за пределы церковной ограды – Бог не только в церкви и среди верующих, Он – везде, его благодать почиет на всём, всё в Нём нуждается, хотя и не всегда знает об этом. В сущности, старец Силуан предложил новое прочтение Евангелия. Сегодня его дело продолжает 88–летний митрополит Антоний (Блум), русский епископ, живущий в Лондоне.


Чувство Бога в православии на Руси


“Откровенные рассказы странника” удивительным образом дают возможность почувствовать, ощутить Бога, пережить в молитве встречу с Ним всем существом и, если пользоваться выражением митрополита Антония, “с Ним подружиться”. Именно об этом говорит А. Ф. Лосев, когда утверждает, что только в молитве можно познать Бога. В другом месте, указывая на телесность и, более того, физиологичность религиозности, Лосев жестко связывает религию с конкретной личностью конкретного человека, с его, если так можно выразиться, “безусловными рефлексами”, иными словами, не с тем, что приобретается в процессе общения с другими людьми под их влиянием, но с тем, что вырастает изнутри каждого из нас.<об этом см. также здесь>Не случайно же великий русский поэт Гумилёв, расстрелянный в 1921 году коммунистами, который хорошо чувствовал, как “кричит наш дух” и “изнемогает плоть, рождая орган для шестого чувства”, прямо говорит в повести “Весёлые братья” о телесности религиозного чувства.

“…Зверю открыты, – говорит гумилевский герой, – три измерения пространства. Возьмите, к примеру, лошадь на узком мостике через канаву. Видит она, что канава глубокая, и боится, что мостик узенький, ступает осторожно, а когда берег близко, идет скорее. Значит, длину, глубину и ширину чувствует. А человеку открыта ещевнутринаЂ (курсив мой. – Г. Ч.). Внутрь себя духовными очами проникать он может и тоже без конца, как по земным измерениям. Это и есть четвертое измерение, или, лучше сказать, первое нового порядка, которое и есть Бог…” (там же).

Чисто художественными средствами Гумилев, говоря о внутринеЂ, блестяще формулирует основные постулаты того учения о поисках Бога в глубинах собственного “я”, которое несколько позднее развивала в Германии Эдит Штайн, ученица Э. Гуссерля, ставшая монахиней–кармелиткой и погибшая в газовой камере как еврейка, а затем провозглашенная святой Иоанном Павлом II. Однако необходимо понять и то, что внутринаЂ, или Бог, открываемый каждым в глубинах его собственной души, затем начинает обнаруживаться везде и во всем, равно в плаче ребенка или в сиянии солнца, когда оно, по словам русского поэта Афанасия Фета, “нижет лучами в отвес”. “Совершенство человека, – говорится в одном из суфийских текстов, – проявляется тогда, когда он видит Бога во всём, на что упадёт его взгляд”.

И об этом же говорится у Гумилева устами его героя, когда тот восклицает:

'“…как посмотришь на травку, на облачко, на девушку да на самого себя, так и увидишь, что это всё единое всегда было и всегда будет, потому что Бог засмеялся…” (там же).

Улыбка Бога (сразу вспоминаются слова Ф. И. Тютчева “на всём улыбка, жизнь во всём”, которыми поэт характеризует свое восприятие природы) – термин, известный из Священного Писания. В книге Причтей (8; 29–31) олицетворенная Премудрость Божия сама говорит о том, что “когда (Бог) полагал основания земли, тогда я была при Нём художницей, и была радостью всякий день, веселясь пред лицём Его во всё время” и так далее.

Именно это радование, или улыбка, lo riso de la Sapienza (“улыбка Премудрости”), в которой, как говорит Данте в своем трактате “Пир”, обнаруживается её (то есть Премудрости) “внутренний свет”, и становится для верующего человека той удивительной и незримой силой, что кардинальным образом преобразует жизнь и вносит в неё смысл. Свет, именно “внутренний свет”, “свете тихий” знаменитой молитвы, поющейся во время православной вечерни, и улыбка или сияние, lo riso de la Sapienza, не гомерический смех античных богов на Олимпе, но тихая и почти незаметная улыбка природы, которую так хорошо умел видеть Франциск Ассизский, – вот две основные составляющие того, из чего вырастает человеческая религиозность.

И не нужно здесь бояться впасть в сентиментальность. Вера бывает по–настоящему мужественной, она дает человеку силы не бояться смерти, мучений и пыток, но при этом она всегда базируется на присутствии в душе человека той улыбки, которая вызывается взглядом на полевые лилии или на маленьких птичек, что продаются за два ассария, о которых упоминает Иисус. При этом необходимо не забывать о том, что lo riso de la Sapienza обнаруживается как в природе, так и в глубинах человеческой души.

Об этом же писал схимонах Иларион в книге “На горах Кавказа”:

“Ослепительные лучи Солнца, сливаясь с белизною снега, не дают возможности смотреть на горы. Они обратились как бы в море света, блеска и нестерпимого сияния. Зрелище чудное и величественное!.. Если такое поражающее сияние происходит от тварного света, то каков же должен быть Свет несозданный?.. Свет присносущный, первовечный Свет Божества?”


Мистицизм и апофатическое богословие

Эрих Фромм писал о том, что мистиком “попытка познать Бога рационально отвергается и заменяется переживанием единения с Богом, при котором для знания о Боге не остается ни места, ни необходимости”. Это прекрасно представляют себе схимонах Иларион и автор “Откровенных рассказов странника”. Главное заключается в том, чтобы знать не что‑то (пусть даже всё!) о Боге, но только в том, чтобы знать Бога.

Фромм, ссылаясь на Маймонида, указывает далее, что если что‑то и остается в такой религиозности от знания о Боге, так это знание о том, чем Он не является. На самом деле христианам, несмотря на то, что ими велись бесконечные догматические споры, явно вопреки этим спорам, зачастую выливавшимся в настоящие войны, с первых веков христианства это было прекрасно известно. Так, в самом начале чинопоследования литургии Иоанна Златоуста (о которой речь пойдет в заключительной части) есть молитва, в которой Бог по–гречески определяется через четыре префикса а-, то есть “не-”. Здесь говорится о том, что власть Бога aneikaston, Его слава akЗtaleшptos, милость – amОtreшton, а человеколюбие – aphatos, то есть власть Его нельзя изобразить, славу – невозможно постичь, милость – измерить, а человеколюбие – выразить в словах.

Причем речь идёт здесь не о том, что Бог всемогущ настолько, что Его нельзя представить себе разумом, но именно просто о том, что все средства выражения – при помощи образов, умственных конструкций, чисел или слов – бессильны, когда это касается Бога. Non valet lingua dicere, nec littera exprimere, то есть “язык не может рассказать, не в силах буква передать”, – как скажет потом об этом на христианском Западе Бернард Клервосский. Об этом же напишет в начале XX века совсем не философ и не богослов, но просто поэт Николай Гумилёв:

“…да разве Бога химией докажешь? Сердцем Его чувствовать надо…”

Из этого абсолютно иррационального ощущения и родится чувство Бога, которое затем лишь укрепляется и как бы обосновывается тем или иным мировоззрением. Однако необходимо иметь в виду, что без этого чувства, абсолютно личного и глубоко укорененного в глубинах человеческого “я” каждого конкретного индивида, чувства, которое Бенедикт Спиноза обозначил когда‑то на латыни выражением de Deo sentire, не бывает и не может быть никакой религиозности. Без него можно говорить только о каком‑то самообмане, об имитировании религиозности, непременно заводящем человека в тупики ритуализма и законничества. Но ведь именно этому чувству Бога и тупиковости ритуализма от начала до конца посвящает Христос свое Евангелие!


Литургия – приношение “о всех и за всё”

В принципе византийская литургия, которая, естественно, совершается и сегодня в России, ничем не отличается от Римской мессы и включает в себя те же составные части: чтение Апостольского послания, а затем пение стиха из Псалмов и чтение Евангелия, потом “Верую”, после которого словами “Горе имеем сердца”, что полностью соответствует латинскому Sursum corda (или in alto i nostri cuori), начинается анафора или возношение. Префаций, как и в Римской мессе, начинается словами “Воистину достойно и праведно…” (по–итальянски E veramente cosa buona e giusta), потом поется Sanctus, Sanctus, Sanctus (или Свят, Свят, Свят…) и совершается дальнейшая молитва с воспоминанием о Тайной вечери и возглашением слов Иисуса “Приимите, вкусите, сие есть тело мое, за вас ломимое…” и т. д.

Затем, непосредственно после слов “пейте из нее все, ибо это кровь моя Нового Завета, изливаемая за вас и за многих”, священник или сослужащий ему диакон высоко поднимает дискос (или патену) и чашу со святыми дарами над престолом.

Это напоминает соответствующий момент латинской мессы, когда со словами per Cristo, сon Cristo e in Cristo (“Через Христа, со Христом и во Христе”) священник возносит над алтарем чашу и патену со Святыми Тайнами. Однако в православной литургии в этот момент произносятся совсем другие слова: “Твоя от Твоих Тебе приносяще о всех и за вся”, что означает “Твоё из того, что принадлежит Тебе, мы ныне приносим Тебе ради всего и за всё”. В отличие от Римской мессы, где этими словами приношение завершается, в византийской литургии именно здесь наступает кульминационный момент литургии – эпиклеза или призывание Святого Духа: священник, как говорится в греческих богослужебных книгах, “мистикос”, то есть будто прикасаясь к тайне молится.

“Еще приносим Тебе словесную эту и бескровную жертву и просим, и молим, и умоляем: ниспосли Духа Твоего Святаго на нас и на предлежащие сии дары и соделай хлеб сей почитаемым телом Христа Твоего, а то, что в чаше сей, почитаемой кровью Христа Твоего, преложив Духом Твоим Святым”.

Троекратным “аминь” отвечает на эту молитву священника дьякон. И вот уже на престоле не просто хлеб и вино, но сам Иисус в святых тайнах. Затем поётся “Отче наш”, и литургия продолжается подобно Римской мессе. Западные литургисты уже не первое столетие показывают в своих работах, что эпиклеза, правда, не эксплицитно, в том виде, как в греческой и славянской литургии, но все же присутствует в Римской мессе. Готов согласиться с ними, но хотел бы подчеркнуть, что нашу литургию отличает хорошо осмысленная и удивительным образом сформулированная явная эпиклеза.

Эпиклеза – это призывание Святого Духа сойти не только на евхаристические хлеб и вино, но и на самих молящихся, на всё, что окружает нас. Если мы верим, что эпиклеза бывает услышана Богом, то за ней естественно следует и само нисхождение Духа Святого и на Святые Дары, и на молящихся, и на весь мир (совсем как в молитве, которой учит старец Силуан). Таким образом, оказывается, что литургия есть мистическое присоединение верующих не только к Тайной вечери, но и к моменту нисхождения Святого Духа, описанному в 1–й главе книги “Деяний апостолов”. Следовательно, с эпиклезой связывается и обожение благодатью Святого Духа без всякого исключения всего, что составляет наш мир. Так таинство евхаристии становится событием, оказывающим воздействие не только на тех, кто в нём сознательно участвует, но “на всех и на всё”, как об этом прямо говорится в чине византийской и, следовательно, русской литургии.

Во время византийской литургии священник – не vicarius Christi (заместитель Христа), он не совершает таинство сам, но только призывает Бога и Отца ниспослать дар Святого Духа на хлеб и вино в чаше и соделать хлеб и “еже в чаше сей” (налитое в чаше) телом и кровью Христа Твоего. Выделяю слово “Твоего”, чтобы подчеркнуть, что вся эпиклеза от начала до конца обращена к Богу–Отцу, которому приносим мы Его же творение как наш дар с молитвой “о всех и за вся”, то есть “ради всего и с благодарностью за всё”. Тот дар, который получил человек от Бога–Творца на первых страницах Библии (Gen 1; 29) в словах “Я даю вам всякую траву, сеющую семя… сие будет вам в пищу”, мы всякий раз во время литургии благоговейно возвращаем Богу.


Если внимательно вглядеться в процитированную фразу из книги Бытия и сравнить её со словами Иисуса во время Тайной вечери, когда он берет хлеб и дает его ученикам со словами “приимите, ешьте его”, мы непременно обнаружим, что по сути своей это одна фраза, только по–разному сформулированная. Литургия, таким образом, есть не только благоговейное воспоминание о Тайной вечери Иисуса и нисхождении Святого Духа на апостолов, но и акт мистического возвращения к тому моменту, когда Бог передал в руки человека мир (космос), только что сотворённый и сияющий непоблекшими красками во всей его первоначальной красоте. Об этом же говорит и схимонах Иларион, описывая ночь на горах Кавказа. “Природа, – говорит он, – приносила обычную службу Творцу Своему, безмолвно прославляя Его бесконечные совершенства”.

Эпиклеза – это наша молитва за весь мир. Кроме цитированных уже слов из анафоры литургии “о всех и за всё”, здесь есть ещё одно в высшей степени значимое место. Литургия начинается молитвой “о мире всего мира… и соединении всех”, именно “всех” – христиан и нехристиан, верующих и неверующих и так далее, о соединении всего человечества…

““Мир” ищет, – писал убитый прямо по дороге к храму, где он должен был служить воскресную литургию, 9 сентября 1990 г., отец_Александр_Мень, – своих чисто человеческих дорог к истине, свободе и единству. Но чем больше он замыкается в самообожествлении, тем глубже погружается он в ложь, рабство и ненависть. Только могущественная сила веры, претворяемой в любви, которая заложена в Евангелии, – продолжает отец_Александр, – сможет дать то, чего тщетно ищет человек у своих идолов”.

Понятно, что под словом “идолы” он имеет в виду не статуи богов древнего мира, но те пристрастия (как кино, футбол, политика и т. п.), которые сегодня приковывают к себе человека и делают его своим рабом.

Вот почему представляется чрезвычайно важным тот факт, что именно сегодня, говоря о соединении стран и народов в единые структуры, мы всё время забываем о духовном аспекте всечеловеческого единства. А ведь именно о нём напоминает нам ежедневно совершающаяся повсюду на нашей планете православная литургия, которая совсем не призывает всех под “знамена” православия, но зовёт нас, христиан, молиться о всех людях мира и обо всём, что с ними происходит.


Опубликовано в журнале: «Вестник Европы» 2002, №5

http://magazines. russ. ru/vestnik/2002/5/chist. html


Русская церковь сегодня

Название дано публикатором. Статья была размещена в Интернете в формате PDF без заголовка, только с указанием автора. Написана между 2002 и 2004.

it


С того дня, когда религия в России была выпущена за пределы «гетто», в котором она находилась в течение всего «советского» периода нашей истории, прошло почти 15 лет. До этого момента официально разрешенная религия существовала под жестким контролем власти, что заключалось в следующем: Церкви были открыты, но далеко не все (в Москве в пределах МКАД из приблизительно 1 000 храмов открытыми оставались 44, в Ленинграде — 10, в областных центрах от 1 до 3 и т. п. Были однако и такие областные центры, где храма не было вообще), при этом монастыри практически не существовали — за исключением Троице–Сергиевой лавры.


Основную массу верующих составляли пожилые и, как правило, малообразованные женщины, тогда как каждый молодой человек, регулярно бывавший в храме, автоматически становился объектом интереса комсомольских и партийных органов или же КГБ. Евангелие и другая религиозная литература была абсолютно недоступна и, хотя и регулярно издавалась, правда, ничтожными тиражами, Московской Патриархией, но практически никогда не поступала в продажу в церковные лавки.

О крещении каждого младенца сообщалось на место работы его родителей с тем, чтобы они были наказаны и, возможно, уволены с работы. Священники, практиковавшие крещение по домам у верующих наказывались, а нередко и лишались регистрации в Совете по делам религий, а следовательно уже не могли служить на своем приходе и становились безработными.

Никакая проповедь за стенами церкви, даже на частных квартирах, не дозволялась и сразу же приравнивалась к антисоветской деятельности. Однако и в храмах священники по большей части старались не проповедовать. Молчали все за исключением нескольких человек, среди которых выделялся отец Александр Мень.

2


При этом официально Церковь находилась под покровительством советской власти. Патриарх Пимен, ныне покойный, лечился в той же больнице, где и члены Политбюро, и отдыхал в санатории ЦК КПСС, а также присутствовал на официальных приемах в Кремле.


Сегодня по всей России восстанавливаются тысячи старых и строятся сотни новых церквей, а епископ в каждой области не просто окружен почетом, но воспринимается как второй после губернатора человек. Высшие должностные лица государства участвуют в богослужениях и т. д. Везде продаются иконы, крестики etc, а также книги — молитвенники и жизнеописания святых. Эти книги имеются повсюду в огромных количествах. Библия и даже просто Новый Завет есть далеко не везде, хотя Российское Библейское Общество распространяет ее по всей стране. Остро ощущается нехватка книг для изучения и углубленного или духовного чтения Библии.

Невозможно смотреть без внутреннего подъема на то, как по всей стране открываются, обновляются и вновь сооружаются на пустом месте новые храмы и часовни. Так в небольшом поселке в 40 км от Москвы, где я иногда

провожу выходные дни, прошлой весной начали строить церковь, совсем ма-

ленькую, из бревен, прямо на берегу небольшого ручья, на опушке леса.

И это повсюду. Все это живо напоминает пейзажи работы какого–нибудь

русского художника XIX века и стихи А. Майкова, А. Фета или Константина Романова.Однако за этой идиллической оболочкой скрывается достаточно сложное содержание. Богослужение повсюду совершается на средневековом славянском языке, который почти непонятен подавляющему большинству прихожан. Прекрасный сам по себе славянский язык, этот аналог католической латыни, сегодня по сути дела является препятствием на пути религиозных исканий современного человека. Он делает и без того долгие службы византийского чина недоступными для большинства людей, что оказываются не в состоянии понять их содержание и разобраться в том, что именно читается

3

и поётся во время богослужения, выражаясь фигурально, подключиться к той духовной волне, на которой ведется богослужение.


По этой причине подавляющее большинство прихожан в церкви привлекает не содержание службы, а какие‑то отдельные и чисто ритуальные моменты. Они приходят сюда, чтобы взять домой святой воды, облобызать почитаемую икону или взять освященного перед ней масла, облобызать мощи святого, причаститься, но не более.

Люди чувствуют (именно чувствуют) присутствие какой‑то высшей силы в церкви, но при этом смысл евангельского призыва Иисуса вытесняется из их сознания (иногда полностью) приверженностью к обрядовой стороне православия. Последнее приводит к тому, что огромным числом людей вера в Бога начинает восприниматься как

магия.

Несколько лет тому назад в Москву со Святой горы Афон привозилась

в специальном саркофаге голова святого великомученика Пантелеймона.

Чтобы облобызать ее (через стекло) к этому саркофагу стояла очередь в те-

чение всего месяца с утра до вечера, причем люди ждали в ней своего момен-

та по 8–10 часов. Однако на вопрос, почему они пришли сюда, многие из них

могли сказать только, что «это полезно для здоровья». В такой религиозности играют основную роль не личные отношения верующего с Богом, но тот материальный объект, своего рода фетиш, без которого религия для этих людей теряет смысл. С таким религиозным «материализмом» связана и позиция священника, который начинает видеть в себе не пастыря, задача которого состоит в том, чтобы помогать людям на дороге к Богу, а sui generis хранителя святыни, стража, чья функция заключается в том, чтобы не подпустить к святыне «непосвященного», то есть неготового или так или иначе не очищенного от греха. Если Иисус призывает к себе всех словами «приидите ко мне все труждающиеся и обремененные», то такой священник рассуждает по принципу profani, procul ite — «идите прочь, непосвящённые».

4Нередко он обращается с прихожанами крайне резко и грубо, может недопустить

до причастия, так как считает, что человек недостаточно хорошо подготовился.

Может и заявить, что пришедший к нему на исповедь так ви новат,

что ему нельзя даже исповедаться, а может и начать задавать вопросы,

относящиеся к интимной сфере и т. п. Таким образом евангельское учение

превращается в систему запретов и запугивания прихожан. Так, например,

считается, большим грехом, если женщина или девушка придет в церковь

в брюках или не наденет на голову платка.

Источником для настоящего исследования являются, разумеется, не

официальные документы Русской Православной Церкви, но газетные публи-

кации, материалы церковной или около- и даже псевдо–церковной (в том

числе и политической) публицистики, широко распространяющаяся по стра-

не зачастую анонимная «православная» литература, нередко вызывающая

неприятие иерархии, в том числе и самого Патриарха, результаты социологи-

ческих опросов, личные наблюдения автора и других религиоведов и бого-

словов. Это важно иметь в виду, поскольку речь в данной работе идет не о

доктрине РПЦ и не о смысле православной веры, как она отражается в трудах

замечательных богословов как прошлого, так и нашего времени, но исключи-

тельно об обыденном сознании верующих или причисляющих себя к числу

верующих людей, о той стихийной «идеологии», что складывается в душах

верующих, ассоциирующих себя с православием, в России рубежа XX и

XXI вв. Понятно, что эта идеология никоим образом не отражает позицию

Церкви, выраженную в ее официальных документах или в заявлениях, интер-

вью и докладах Патриарха или других иерархов.Необходимо понимать, что одной из основных черт церковного сообщества сегодня является преобладание в нем неофитов — людей, ставших верующими в течение последнего десятилетия и до начала перестройки не имевших к православию и церковной жизни никакого отношения. У наблюдателя может создаться впечатление, что пожилые женщины 60–75 лет, составляющие, как правило, большинство постоянных прихожан каждого, осо-

5

бенно, не городского, а сельского прихода, всегда были верующими. Однако всего лишь 15 лет назад, когда старшим из них было не более 60–ти, они вообще ничего не знали о вере и пришли к ней в тот момент, когда начала изменяться государственная политика в отношении религии.

При этом образцом для поведения они естественно избрали имитацию того стиля, который был присущ поколению их матерей и бабушек, то есть тем людям, что сохранили православие как исповедание и образ жизни в эпоху советской власти. Имитация не только в поведении простых верующих, но и в целом становится одной из ведущих черт религиозного сознания сегодня, при этом за образец берется Россия второй половины XIX века и охранительные тенденции (в широком смысле этого слова, то есть от поздних славянофилов и К. Леонтьева до К. П. Победоносцева и «Черной сотни»), присущие в ту эпоху церковному сознанию. Именно идеализация прошлого (не эпохи апостолов и проповеди Евангелия или времени великих святых типа Сергия Радонежского, но XIX и начала ХХ века!) привела к тому, что вопрос о канонизации Николая II и членов его семьи, убитых в 1918 году, стал в середине 90–х гг. главным для значительной части верующих и тех, кто отождествил с православием свои политические взгляды и мировоззрение в целом.

Многие из ревнителей скорейшей канонизации царя Николая II и его

семьи требовали, чтобы убийство царя рассматривалось как ритуальное, то есть совершенное иудеями в ритуальных целях, а сам он был прославлен как «царь–мученик», «помазанник Божий» и «хранитель православия», «от жидов умученный». Если же взять составленные ему молитвы, в частности, акафист, то там он прямо уподоблялся Христу в словах «яко овца на заколение ведом», которые относятся только к Иисусу, и далее в формуле «яко агнец непорочный полагаешися во искупление грех наших, да вси непрестанно тя славим: Радуйся, боголюбезная жертво». Здесь опять‑таки присутствует недопустимое с точки зрения верующего христианина (а на языке религии просто–напросто кощунственное) уподобление фигуры Николая II Христу-

6

Спасителю и в сущности осуществляется подмена: Искупителем и Ангцем Божиим, что вземлет грех мира, оказывается не Иисус, а царь Николай II.

Разумеется, такого рода богословские новации свидетельствуют только об одном — о крайне низком интеллектуальном уровне и полной богословской неграмотности тех, кто эти тексты составляет, однако этот акафист име ет широкое хождение среди православных верующих и издается (без благословения Патриарха!) достаточно большими тиражами. Вот почему митрополит Ювеналий (Поярков), возглавляющий синодальную комиссию по канонизации, долгое время тормозил прославление Николая и его семьи, несмотря на безусловное их почитание верующими. По мнению митрополита канонизация царской семьи не должна была быть политическим событием и не означает канонизации монархии. Вот почему царь был прославлен как страстотерпец только летом 2000 г. вместе с собором из 900 новомучеников.


Мнение, согласно которому православие неотделимо от монархического образа правления, опять‑таки заимствованное у представителей охранительной тенденции второй половины XIX века, к концу 90–х гг. все более берется на вооружение публицистами из православных братств. Однако, утверждая, что с первых дней своего существования православная Россия была монар-

хией, ее апологеты просто забывают о многовековой истории Новгородской и Псковской республик. Такая позиция приводит к тому, что среди русских святых находится место и Григорию Распутину, которого О. Платонов, а вслед за ним В. Евсин и газета «Благодатный огонь» называют «оболганным старцем». Как пишет Татьяна Гоян в известной газете «Русский Вестник», «оклеветание личности старца Григория (с 1908 года), было основной задачей антихристианских и антирусских мировых сил с целью свержения Царского Самодержавия в православной России. Жидо–масоны и развращенные ими неверующие российские люди представляли Григория как главное зло всех бед, а используя клевету вокруг него, заливали ложью и потоками грязи всю Царскую семью». В этой же газете сообщается, что в декабре 2001 года в Москве «обильно замироточили три иконы святого мученика». В заключе-

7

ние статьи замечается, что в России «народное почитание святого предшествовало закреплению этого почитания Церковной властью». Это уже почти прямой призыв канонизировать Распутина, обращенный, разумеется, к Московской Патриархии.

Святым «игуменом земли Русской» объявляется и царь Иоанн Грозный.

«Как некогда богатырство, — пишет митрополит Иоанн (Снычев) в своей книге “Самодержавие духа”, — опричное служение стало формой церковного послушания — борьбы за воцерковление всей русской жизни». Далее покойный иерарх говорит о том, что вся жизнь царя Ивана IV «имела подвижнический характер» и заключает тем, что, «приняв на себя по необходимости работу самую неблагодарную, царь, как хирург, отсекал от тела России гниющие, бесполезные члены». Казалось бы, такое переосмысление опричнины и самого феномена святости с точки зрения православия должно ка-

заться кощунством, однако оно вполне принимается многочисленными поклонниками петербургского архиерея.

Откуда же, согласно концепции митрополита Иоанна берется тот кровавый образ Ивана IV, что известен всем по учебникам истории? «Решающее влияние на становление русоненавистнических убеждений “исторической науки” — пишет митрополит Иоанн (Снычев), — оказали свидетельства иностранцев. Начиная с Карамзина, русские историки воспроизводили в своих сочинениях всю ту мерзость и грязь, которой обливали Россию заграничные “гости”, не делая ни малейших попыток объективно и непредвзято разобраться в том, где добросовестные свидетельства очевидцев превращаются в целенаправленную и сознательную ложь». Позицию митрополита Иоанна можно было бы назвать курьезной, но нужно иметь в виду, что это точка зре ния одного из наиболее почитаемых не только мирянами, но и духовенством русского архиерея недавнего времени.


В связи со всеми приведенными выше фактами остро встает вопрос о самоидентификации православного сознания. Не укоренённое в богослужебной, молитвенной и вообще мистической жизни восточного христианства

8

современное религиозное сообщество в России начинает самоидентифицироваться, не углубляя свое видение православия, но противопоставляя (что всегда легче!) себя христианам других традиций, католикам и протестантам, представляющим к тому же не российскую, Западную, а в коммунистической парадигме (которая несмотря на отказ от коммунистической идеологии продолжает «работать» в сознании большинства россиян) «буржуазную, враждебную и противоположную нашей» цивилизацию. Православное сознание быстро становится ксенофобным, закрытым и в высшей степени нетолерантным по отношению как к инаковерующим, так и к Западу в целом. Образ врага, характерный для советского сознания становится одним из краеугольных камней той стихийной идеологии, что складывается в середине 90–х гг. в православном сообществе.


С этим связан крайний национализм, антисемитизм и ксенофобия. Ан-

тисемитизм, который при советской власти был фактически элементом офи-

циальной идеологии, сегодня за пределами Церкви процветает почти исклю-

чительно внутри маргинальных политических организаций, но в церковной

среде он достаточно широко распространен. «Жидо–масоны» обвиняются не

только в том, что они оклеветали Распутина, но буквально во всем. Об анти-

семитской политике царского правительства говорится с сочувствием. «Чер-

та оседлости, установленная русскими царями для евреев, — пишет один из

идеологов новой “русской” идеи Олег Платонов, автор ряда книг о русском

масонстве, в своей книге “Русская цивилизация”, вышедшей в свет в 1995 г. с

подзаголовком “учебное пособие для формирования русского национального

сознания”, — конечно, обозляла их, но по сути она носила не дискриминаци-

онный, а национально охранительный характер». По Платонову царское пра-

вительство «не ставило своей целью ущемлять права евреев, а защищало

права абсолютного большинства простого русского крестьянства», ибо, —

продолжает автор «учебного пособия», — «еврейство стало одной из самых

активных сил по разрушению ценностей русской цивилизации». При этом

Платонов постоянно ссылается на Л. П. Карсавина, оо. С. Булгакова и

9

Г. Флоровского, академиков В. Н. Лазарева и даже Д. С. Лихачева, что придает его книге внешне респектабельный вид.

Другой «православный» полемист В. Осипов (однофамилец заслуженного профессора Московской Духовной Академии А. И. Осипова, не имеющий с А. И. ничего общего) говорит о том, что «простые миряне жалуются, что им тяжело идти на исповедь к иерею–иудею. Другая психология, другой, как теперь говорят, менталитет. По этой причине немало хороших русских людей уходит в язычество, покидает Церковь». В мае 1995 г. на одном из съездов Союза «Христианское возрождение», который Осипов возглавляет, он поставил вопрос о «растущей опасности захвата нашего церковного корабля иудеями». Этот тезис Осипова повторяет и Платонов, указывающий своему читателю на то, что «довольно много евреев есть среди преподавателей Духовных семинарий и Академий в непосредственном окружении Синода.


Иереи из иудеев чаще всего отрицают историческое, то есть каноническое Православие, обозначая его ярлыком “черносотенства”».


В речи на съезде Союза «Христианское возрождение» В. Осипов выдвинул следующий тезис: «В Православии — душа Русского народа. Поэтому проникновение заведомо противоканонической струи в Вероучение — это вползание в самую душу нации. Не имея ничего против некоторых отдельных, истово преданных Православию иереев еврейского происхождения, полностью перешедших в стан Святой Руси, мы вместе с тем не можем не проявить беспокойства в отношении массы чуждых Святой Руси иереев».


Нельзя не заметить, что тезис о «вползании в душу нации» евреев уже прямо напоминает тексты из «Майн кампф». Как и указание В. Осипова на то, что священник–еврей не может исповедывать русского: «другая психология — другой менталитет».


Этого мало. В Москве и Петербурге, почему‑то по благословению недавно умершего Пермского архиепископа Афанасия (Кудюка), казалось бы, достойного и умеренных взглядов человека, была многократно переиздана (последний тираж 7 500 экз.) и продается во многих православных храмах

10

и киосках в московском метро известная книга Сергея Нилуса «Близ есть, при дверех», в которой были напечатаны печально знаменитые «Протоколы сионских мудрецов», антисемитскими текстами которых широко пользовался Гитлер в «Майн кампф».


Имеет смысл привести фрагмент из опубликованного в интернете «цитатника» под названием «Меч», предназначенного для членов Братства православных хоругвеносцев, созданного по благословению уже цитировавшегося митрополита Иоанна: «Каждый православный — монархист, каждый монархист — патриот, а каждый патриот — националист и империалист. Восстановление Православия в России как государственной религии напрямую связано с восстановлением Российской Империи. Демократия и Православие несовместимы».

Далее в «цитатнике» говорится: «Принадлежать к своей расе — значит служить Богу определенным образом, отрицать свое происхождение, значит спорить с Богом. Бог создал мир разнообразным, в котором нет равенства, ни между растениями, ни между животными, ни между людьми, ни между народами и расами, поэтому если ты родился русским, то и спросят с тебя как с русского, по всей строгости. Государство — это нация организованная по религиозному принципу». Позиция авторов в комментарии не нуждается.

Заканчивается этот цитатник афоризмом «Новая кровь — в новые вены!», который опять‑таки живо напоминает о Гитлере и его книге «Моя борьба».


Еще дальше идут Анатолий Макеев и Руслан Бычков. Четко обозначив

свою позицию как православную и назвав себя «православными

традиционалистами», они на страницах сетевого журнала «Царский

опричник» в статье под названием «За духовное и биологическое спасение

Русской Нации» говорят о том, что «вредно и безсмысленно предаваться

сладким грёзам о возсоздании Святой Руси, о христианском возрождении,

в то время как само биологическое существование (курсив и выделение ав-

торов!) нашей Нации находится под угрозой и далеко неочевидно». «Мы — Русские — в “пленении” на собственной земле, — пишут Макеев и Бычков и затем, осудив смешанные браки и сославшись на библейского пророка Ие-

11

ремию (29, 5–6), который призывал народ Божий рожать побольше детей, восклицают: “И ежели пророческие слова попытаться выразить предельно кратко, то для нас они должны прозвучать следующим образом: Чистота Веры и чистота Крови! Пусть мiр «курчавится, картавит и смуглеет» — но голубые глаза «Bани» не должны «потемнеть». Поэтому, повторим ещё и ещё — Чистота Веры и чистота Крови!”».

Надо полагать, что эти тексты в комментариях не нуждаются. «Демократия и Православие несовместимы», — говорится в «цитатни-

ке» православного хоругвеносца. Об этом же говорит и митрополит Иоанн (Снычев) в заключительной части своей книги «Самодержавие духа»: «Бессовестная демократия собирается терзать ее (Россию), паразитируя на древних вечевых соборных обычаях Руси… Политическая основа демократии — всеобщее прямое избирательное право — явление аморальное и разрушительное, ибо развивает политический цинизм до невероятных размеров, делает народ объектом бесчестных манипуляций… почему‑то никому не приходит в голову выбирать при помощи всеобщего голосования хирурга или

следователя, шофера или летчика».

Трудно сказать, насколько многочисленны сегодня сторонники «православных хоругвеносцев», Платонова, В. Осипова и проч., почитатели Сергея Нилуса и последователи митрополита Иоанна. Ясно лишь то, что они хорошо представлены в интернете и обладают достаточно мощными финансовыми возможностями. Однако президентские выборы во Франции и 17% голосов, набранные в их втором туре Ле Пеном заставляют задуматься, что и Россия не застрахована от чего‑то похожего. При этом никакого отношения к Московской Патриархии эти силы не имеют и, более того, относятся к РПЦ, если не отрицательно, то, во всяком случае, достаточно сложно.

«Околоправославная» ксенофобия проявляется исключительно по отношению к Западу и, прежде всего, к Америке. Об Ираке, Иране или Китае в этих кругах, наоборот, принято говорить с симпатией, ибо считается, что в этих странах в противовес Западу поддерживается высокая степень нравст-

12

венности. Одной из основных форм ксенофобии является нетерпимость по отношению к другим христианским конфессиям. Если в годы советской власти в католиках и протестантах видели братьев, поддержка которых (особенно таких влиятельных структур как Римско–Католическая Церковь или Всемирный союз церквей) помогала христианам России выжить в эпоху государственного атеизма, то теперь в них стали видеть врагов, угрожающих самому существованию не только православия, но и России в целом.

Так весна 2002 г. прошла под знаком борьбы с католичеством. Так 28 апреля, когда праздновался день Входа Господня в Иерусалим или так называемое Вербное воскресенье, казалось бы один из самых светлых и в то же время печальных дней в году, в Москве и в ряде других городов состоялись антикатолические митинги или «стояния», во время которых говорилось, что главным врагом российской государственности является Ватикан, а «католицизм разрушителен для всего строя и нравственного сознания российских граждан». Один из организаторов этого митинга в Москве депутат Государ-

ственной Думы Геннадий Райков сравнил «наступление Ватикана» с экспансией НАТО на Восток и с угрозой ядерного нападения на Россию, а участни ки стояния держали в руках лозунги типа «Ватикан — вон!». Имеет смысл указать на то, что во время крестных ходов, организуемых Московской Патриархией, всегда находятся активисты, выходящие на улицу с подобными плакатами. Однако благочинные и другие священнослужители, ответственные за проведение крестного хода, обычно сразу же требуют убрать эти транспаранты.Представляется вероятным, что неприятие, порою агрессивное, христиан иных конфессий и, прежде всего, католиков (так, например, бывший депутат Сергей Бабурин на упомянутом выше «стоянии» заявил, что для католиков может быть устроено «второе ледовое побоище») базируется, прежде всего, на чувстве ущемленной национальной гордости. Священник Димитрий Дудко, бывший в эпоху Брежнева видным диссидентом, антикоммунистом и одним из самых смелых борцов за религиозную свободу, достойно отбывавший

13

сроки в пермских лагерях etc, в настоящее время горячо поддерживает коммунистов и с восторгом говорит о Сталине, которого, по его мнению, «настало время реабилитировать», ибо Сталин был «нам дан Богом, он создал такую державу, которую сколько не разваливают, а не могут до конца развалить. И поверженной ее боятся хваленые капиталистические страны».


«Сталин, — продолжает о. Димитрий, — с внешней стороны атеист, но на самом деле он верующий человек, это можно было бы показать на фактах».


В этом контексте православие объявляется русской национальной

религией, а призыв к единству христиан воспринимается как направленный

против России, против ее прошлого и будущего, против ее национальной

идентичности etc. Таким образом христианство превращается в форму

выражения национального духа и в знамя национальной духовности. Ясно,

что в этом случае оно неминуемо теряет вселенский характер, забывает о

призыве Иисуса «да будут все едины» и превращается, как сказал один

православный священник из Америки, в племенную религию россиян.

Кроме этого чувство неприятия иных традиций в христианстве, является

сегодня для многих в России чем‑то в роде защитной реакции. Когда верую-

щие о своей собственной православной вере, о ее глубинах и духовных со-

кровищах знают очень немного, им начинает казаться, что отстоять свою

правоту можно только в борьбе. Через агрессивность и противопоставление

своей веры иным исповеданиям и путем постоянного нагнетания неприятия

по отношению к католикам и протестантам с целью поддержания в своем

собственном сознании образа врага.

Так, например, молодой художник заявляет по всероссийскому телеви-

дению: «Ни у одного другого народа нет такой иконописи как наша». Он де-

лает это заявление и, конечно, при этом ничего не знает о том, что представ-

ляет собой религиозное искусство у других, в том числе, и православных

народов (греков, киприотов, румын и болгар). Почему бы не сказать по-

другому, например поразиться тому, что русская иконопись такова, что нет ни одного народа, который бы не восхищался ею. Это было бы правдой, при-

14

чем очень лестной для русского народа, ибо не случайно копия «Святой Троицы» Андрея Рублева стала главной святыней и символом католической церкви Ste Trinite в Париже, а воспроизведения Владимирской иконы можно найти в католических храмах почти повсюду.

Религиозная ситуация в России обусловлена, прежде всего, тем, что воспитанное на марксизме–ленинизме общество почти вслепую ищет для себя сегодня новую общеобязательную для всех идеологию, которая была бы в то же время «единственно правильной», каким был марксизм. В результате в сознании многих (в том числе чистых и, действительно, верующих людей) православие превращается в новую именно такого рода идеологию.


Кроме того, эта ситуация объясняется крайне низким уровнем знания о вере, о Боге и о Евангелии, но, главное, крайне низким уровнем знаний о том, что такое православие. Так для огромного числа людей юлианский календарь, отстающий от современного (григорианского) на 13 суток, кажется одним из основных признаков православия. И это несмотря на то, что от него давно отказалось большинство Православных Церквей, и в том числе Константинопольская. Когда несколько лет тому назад митрополит Владимир (Котляров) в Петербурге сказал во время проповеди, что Русской Церкви по

примеру Константинопольской, Александрийской и Антиохийской Православных Церквей пора перейти на новый стиль, группа прихожан устроила скандал, а затем религиозные активисты через прокоммунистическую газету «Советская Россия» объявили митрополита еретиком, врагом православия и т. д.


Эта же газета и ее постоянный автор К. Душенов выставляет еретиком митрополита Минского и Слуцкого Филарета (Вахромеева) за его последовательный экуменизм. Парадоксально, что в роли защитника православия выступает та самая Коммунистическая партия, которая в течение семидесяти лет насаждала в стране воинствующий атеизм, взрывала храмы и расстреливала верующих. Разумеется, православие само по себе коммунистов не интересует, но им важно поддерживать те силы, которые могут проводить в

15

жизнь политику национального, духовного и культурного изоляционизма.

Именно по этой причине интересы части православных фундаменталистов и

коммунистических лидеров на сегодняшний день совпадают.

Одновременно с этим усиливаются и охранительные тенденции в плане

сохранения ритуала, богослужебного славянского языка, а также церковных,

а зачастую и просто народных, в том числе, и языческих обычаев. Цитиро-

ванный выше О. Платонов говорит даже о плодотворном синтезе русского

православия и славянского язычества. «На Руси, — пишет Платонов, — пра-

вославное христианство стало добротолюбием, вобрав в себя все прежние

народные взгляды на добро и зло и оптимистическую веру в добро». Инте-

ресно, что Платонов не имеет понятия о том, что слово «добротолюбие»

(греч. «филокалия») не имеет никакого отношения к славянскому язычеству

и является всего лишь названием греческого сборника аскетических текстов

IV‑XVIII вв., переведенного на славянский язык Паисием Величковским, а

на русский — Феофаном Затворником. На первый план не только у Платоно-

ва, но и у огромного числа других современных авторов выдвигается идея

верности традициям прошлого, однако опять‑таки достаточно недалекого: в

плане ритуала и языка, главным образом, XVII века, а в смысле обыденного

благочестия, обычаев и быта — XIX–го. Православие начинает восприни-

маться именно как русское православие, как вера славянских народов, а цер-

ковнославянский язык как непременное условия исповедания.

Достаточно сильны среди православных людей в России сегодня эсхато-

логические настроения. При этом ожидание конца света имеет почти всегда

политический привкус (как это было у русских старообрядцев в начале во-

семнадцатого века). Эсхатологические ожидания сегодня сочетаются с не-

приятием демократических реформ и той открытости по отношению к Евро-

пе, которая сегодня утверждается в России. Признак приближающегося конца

света эти люди видят в том, что Россия перестала быть великой державой и ут-

ратила контроль над бывшими социалистическими странами, а НАТО усилило

свои позиции в Восточной Европе.

16

Характерный и для охранительной тенденции XIX века антисемитизм

накладывается на неприятие современного «западничества», которое в духе

«антисионистской» литературы 60–х — 80–х гг. (Иванова, Евсеева, Бегуна и

проч.) отождествляется с осуществлением всемирного еврейского заговора

и проч. В целом происходит следующее. Отрицая на словах коммунистиче-

скую идеологию, «околоправославное» сознание берет на вооружение боль-

шинство из идеологических мифологем брежневской эпохи и при этом проти-

вопоставляет «плохим» (закрывавшим церкви и боровшимся с православием)

Ленину и Хрущеву «хорошего» Сталина, открывшего в конце войны церкви и

начавшего борьбу с космополитизмом, вернувшего стране патриотические

ценности и так далее.

Так складывается «новая русская идея», зафиксированная в публикациях

таких газет как «Завтра», «День», «Русский вестник» и в той или иной степе-

ни просматривающаяся в «околоцерковной» литературе, а нередко и в про-

износимых с амвона проповедях священнослужителей, многие из которых

также осознали себя верующими и пришли в православие в течение послед-

них 15 лет. Церковь (ни в коей мере не в иерархическом смысле этого слова, но только в смысле церковного сообщества — community) еще 15–20 лет назад состоявшая из старушек 1880–1890–х гг. рождения и небольшого круга московских интеллектуалов типа великой пианистки Марии Юдиной и студентов (к числу последних относит себя и автор настоящей работы), из которых более всего известен С. С. Аверинцев, за последнее десятилетие изменилась до неузнаваемости. Влившиеся в нее «новые силы» привнесли в нее наиболее агрессивные элементы советского сознания, хорошо наложившиеся на охранительное мировоззрение рубежа XIX и XX вв. Возможно это стало исключительно благодаря практически полной неосведомленности новых верующих о сущности православной веры.В силу этого последнего обстоятельства есть надежда, что со временем эта болезнь роста будет преодолена. Последнее утверждение подкрепляется и тем, что за последние 2–3 года описанные выше тенденции стали несколько

17


слабее. Мучительное, медленное и непоследовательное формирование гражданского общества в России все же приводит к тому, что изоляционистское мировоззрение уступает место тому укорененному в Новом Завете видению жизни, которое противоположно всякой ксенофобии и любому чувству эксклюзивности.


Каковы в целом перспективы развития религиозной ситуации в нашей стране? Они все же не так плохи, как может показаться. Прежде всего, только в течение двадцатого века христианство в рамках традиции русского православия как за пределами России, так и внутри нашей страны дало миру таких светлых людей, как отец Алексий Мечев и архимандрит Софроний (Сахаров), отец Сергий Булгаков и мать Мария (Скопцова), отцы Николай Афанасьев и Александр Шмеман, архимандрит Таврион, митрополит Антоний

(Блум) и отец Александр Мень.


Полное радости православие недавно канонизированного отца Алексия Мечёва (память 22 июня, в один день в о. Георгием- прим. публикатора it), похожего одновременно на святого кюре из Арса и на итальянского народного святого Падре Пио, учение о духовной жизни о. Софрония (Сахарова) и его учителя старца Силуана, святая жизнь, литературное творчество и иконопись матери Марии, русской монахини из Парижа, которую можно назвать православной сестрою Эдит Штайн, — всё это духовный капитал, что указывает на то, что православие живо и не потеряло тот евангельский дух, что делает христиан настоящими учениками Иисуса.


Мать Мария, философ, поэт и ученый, полностью посвятила себя нищим и обездоленным, а во время войны в Париже спасала евреев, за что и была отправлена в газовую камеру. Ее соратник о. Димитрий Клепинин на вопрос гестаповцев, почему он так печется о евреях, взял в руки свой наперсный крест и, показав им на изображение Иисуса, спросил: «А этого еврея вы знаете?». Это именно они, но никак не О. Платонов или В. Осипов самою своею жизнью отвечают на вопрос, что такое православие.


Можно вспомнить и о литургическом возрождении, связанном с трудами отцов Николая Афанасьева в Париже и Александра Шмемана в Нью-

18


Йорке, и учение о молитве митрополита Антония (Блума), о живых и ориентированных на служение ближним общинах, ими созданных, ибо именно работа среди тех, кто болен, страдает или выброшен за пределы общества или на улицу, по слову Иисуса в двадцать пятой главе Евангелия от Матфея исцеляет христиан от духовных недугов и нашу веру от ее извращения. Наконец, нельзя не упомянуть о трудах отца Александра Меня, убитого в начале перестройки, о его научной и пастырской деятельности, в которой было синтезировано всё, что сделали перечисленные выше православные подвижники, и, конечно, о его открытости христианам других исповеданий и вообще всякому человеку.


При этом необходимо иметь в виду, что и сегодня в Церкви есть немало духовно здоровых людей. Важно только, чтобы они не боялись «черной сотни», которая, конечно же, свидетельствует о себе гораздо громче, чем делают это тихие и трудолюбивые верующие люди. Вера — это не идеология и не призыв к борьбе с врагами, которые обнаруживаются повсюду. Православие не приемлет ни расистских, ни антисемитских, ни вообще ксенофобских теорий, ибо оно основано на Евангелии, которое Иисус обращает ко всем без исключения народам. Общество в России развивается и все же отторгает идеологию изоляционизма, которая привлекает к себе сегодня главным образом маргиналов; не является сегодня идеологией большинства и агрессивный национализм.


Главная задача, прежде всего, для научного сообщества религиоведов, историков и политологов поэтому заключается в том, чтобы люди получали серьезную информацию в области религии и овладели бы фактами, касающимися сути веры, Евангелия и церковной истории. Важно, чтобы человек в России питался бы не пропагандистскими мифами, а конкретными фактами.


Любой миф теряет свою привлекательность, как только человек овладевает информацией о том, что представляет собою на самом деле то или иное явление. В России необходимо строить открытое общество, и тогда ситуация в Церкви тоже нормализуется, причем довольно быстро.

Ответ Силуану Авернскому

Открытое письмо свящ. Г. Чистякову.

Христоцентризм — тоталитарное чудовище

В синагоге был человек, одержимый духом нечистым,

и вскричал: Оставь, что Тебе до нас, Иисус Назарянин?

Ты пришел погубить нас! Знаю Тебя, кто Ты, Святый Божий.

Но Иисус запретил ему, говоря: замолчи и выйди из него.

Тогда дух нечистый, сотрясши его и вскричав громким голосом,

вышел из него.

(Мк. 1:23–25)

Многоуважаемый отец Георгий,

Ваша интерпретация русской религиозности, систематически излагаемая Вами на страницах «Русской мысли», вызывает недоумение. «Мягко стелет, да жёстко спать» – сказано народной наблюдательностью о Вашем интеллектуальном типе. Ибо Вам каким‑то странным образом удается создать некое бесцветное и безвкусное христианство, христианство, не реализуемое в практическом исповедании и – что самое страшное – вводящее читателя Вашего нереальностью своей в еще более глубокую духовную трясину, нежели та, в которую тянут его полуграмотные экзальтированные националисты из коммунистических газет.

Ключ к пониманию Вашей проблемы (а это именно проблема духовная и психологическая) без труда отыскивается в Вашем отношении к традиции, к теплу православного храма, уюту русской церкви, которые для Вас являются по меньшей мере второстепенными по отношению к учению Христа. Вы об этом прямо пишете в одной из Ваших публикаций: главное, мол, – наша вера, а традицией, даже очень любимой, можно и пренебречь. Тема эта носит у Вас характер навязчивый, продиктованный, должно быть, Вашим личным опытом.

В «Русской мысли» от 10–16 октября 1996 г. (№ 4144) Вы пишете: «Мы выбираем православие только как дорогу, известную нам из опыта конкретных людей, которым мы абсолютно доверяем, считая их своими ближайшими братьями и сестрами. Для меня это оо. А. Мечев, С. Булгаков и А. Мень, мать Мария, митрополит Антоний, архиеп. Иоанн (Шаховской) и моя бабушка».

Но вера вне традиции не существует, более того, именно традиция (во всей своей полноте, не только христианской, но и околохристианской и языческой) формирует исповедальный тип, стихию духовной жизни, сложную психологическую ткань, в которой евангельское учение подобно нити, переплетенной с сотнями, тысячами других. Эту закономерность не смогли опровергнуть своим опытом даже близкие Вам по восприятию веры как доктрины протестанты, крайние ответвления которых, к примеру, баптисты, все равно – неизбежно! – обрамили свой культ модернизированной англо–американской эстетикой бизнесменов в костюмах и галстуках. В Ваших вышеприведенных словах просматривается близкий им тот же – «костюмно–галстучный» – крайне утилитарный, даже агрессивно–утилитаристский подход к христианству византийского обряда, которое‑де есть «дорога», выбираемая Вами. Примечательно, что Вы употребили именно слово «дорога», предпочтя его более глубокому и многозначному «путь». Приводимые Вами имена (Мечев, Булгаков, Мень и т. д.) являются, разумеется, частью истории православия, но ими православие не исчерпывается, так же, как не исчерпывается оно отодвигаемой Вами на второй план традицией.

Вы, если можно так выразиться, мягко насилуете душу простого русского человека, внушая ему: священник – это не «добрый колдун», «который приходит к вам домой, чтобы покропить все без исключения углы святой водой и прогнать всех злых духов, бесов, бесенят и проч.».

С какой удалью сметаете Вы все эти «заговоры, обереги, амулеты, превращенные в амулеты иконки»! С какой категоричностью заявляете Вы абзацем выше: «Думается, что беда заключается в том, что издавна на Руси религиозность выражалась прежде всего в диком страхе перед нечистой силой и в стремлении как‑то защитить себя от нее».

Такая ли уж «беда» и неужели впрямь «прежде всего»?

Здесь Вы – уж простите! – напоминаете «un elephant dans un magasin de porcelaine». Если Вы выбрали православие как дорогу, то где на этой дороге усмотрели Вы чистый, «естественный для нашей веры христоцентризм»? Кто внушил Вам, что присутствие Слова Божия в нашей жизни должно превратиться в какой‑то духовный пуританизм, проклинающий все «нечистое» и благословляющий все «христоцентричное»?

Вы возбраняете русским не любить экуменизм и модернизм в церкви. Я пишу Вам из страны, в которой Католическая церковь усилиями «экуменистов» (всех рангов и степеней) сначала перестала быть французской, потом католической в традиционном, историческом понимании этого слова, а затем и церковью! Она перестала существовать! Ее больше нет! Есть жалкий, формальный маскарад в холодной, бездушной атмосфере. Что и говорить о каком‑то там мистицизме: церковь не существует de facto уже на социальном уровне: храмы превращены в проходные дворы, куда любой может зайти поиграть на гитаре, организовать фортепьянный концерт или просто побегать, позабавиться со своими детьми.

В проклинаемых Вами явлениях – магии, колдовства и т. п. – на самом деле нет ничего плохого, ничего исключающего возможность исповедовать Христа как Сына Божия, пришедшего в мир грешных спасти. Народная психея шире, богаче, свободней Вашей академичности. Она – живой организм, не нуждающийся в Ваших инструкциях и указателях, по какой «дороге» идти. Создается впечатление, что – возможно, сами того не осознавая – Вы проповедуете настоящий тоталитаризм, одномыслие, одночувствие, Вы хотите всех поставить под одним «флагом» (слово из Вашей статьи). Во–первых, что, скажите мне, плохого в том, что простая крестьянка из русской глубинки верит в силу вереска, обваренного кипятком? Что же это за христианство, которое вереска боится?! А во–вторых, может, и вправду поможет вереск «снять испуг у ребенка»? И не Вам указывать этой крестьянке, что делать и как! Уважайте психологию русского народа! Да, да, именно русского!

Создается впечатление, что Вы даже слова этого стыдитесь: «На днях я купил книжку под названием «Русский православный обряд крещения». Почему «русский»? Насколько мне известно (и это подтверждает имеющийся у меня греческий требник), чин таинства крещения во всех православных автокефалиях используется один и тот же».

Вот как! Значит требник‑то у Вас «греческий», а «русским» обряд быть не может?! А как быть тогда с выражениями «римско–католический обряд», «эфиопский обряд», «армяно–григорианский обряд» и т. п.? Подобная словарная и идеологическая асептика столь же неприятна, как и выкрики оголтелых националистов.

Язычество на Руси никогда не исчезало и не исчезнет; христоцентризм в Вашем понимании – утопия сродни коммунизму, тоталитарное чудовище, рвущее своим обесцвечивающим и обездушивающим дыханием тонкую ткань народной души, в которой и для Христа есть место, и для лешего из соседнего болота. И еще неизвестно, Каким бы был в ней Христос, не будь лешего! Не вытеснился бы Он каким‑нибудь заезжим Ильичом! Такое, кажется, уже однажды произошло у части русского населения.

Вы пишете: «Источник религиозной нетерпимости – язычество, инкорпорированное в православие и слившееся с ним, нехристоцентричность нашего мышления, наша оторванность от Евангелия и Иисуса».

«Язычество, инкорпорированное в православие», – тавтология: православие в России уже, по определению, не как Ваш образ его и Ваша доктрина о нем, а как реальное историческое явление – это и христианство, и элементы дохристианских культов племен, населявших древнюю Русь, и особый этнопсихологический склад, – совокупность не доктринальная, но ткань живая, дышащая, видящая, чувствующая.

Традиция и учение – не рядополагаемые и не противополагаемые понятия: они расположены в разных плоскостях, играют на разных струнах души. Но вот она‑то, душа, – одна!

С глубоким уважением,

СИЛУАН АВЕРНСКИЙ

14.10.96 Париж



Ответ священника Георгия Чистякова на письмо, подписанное псевдонимом Силуан Авернский:


Православие – это сам Иисус и Его Новый Завет

Письмо из Парижа, присланное, правда, без обратного адреса, но со штемпелем Paris 5 Mouffetard, rue Epie de Bois, напомнило мне В. В. Розанова, который, размышляя о православной вере, в частности писал: «Ритуальные подробности… хотя не суть «догматы», но важнее их: это – та поэзия, лирика, из которой всё рождается, в том числе и догматы». В Церкви для Розанова важнее всего стиль и быт, т. е. те факторы, о которых, как признается он сам, Христос не делал даже упоминания. «Это – гораздо более догмата, ибо пронизывает всю ткань христианства, от основания до вершины, и составляет самую душу его». Розанов употребляет слово «ткань». О «тонкой ткани народной души, в которой и для Христа есть место, и для лешего из соседнего болота», пишет Силуан Авернский.

В другом месте Розанов заявляет: «Христианство живёт вовсе не теми тезисами, какие вслух произносит, а подлинно живёт теми тезисами, которых никогда не выговаривает». А ниже рассказывает, как видел одно соборование умирающего: «Я не мог не плакать, такое это чудо слов, живопись напевов!». С точки зрения Розанова именно культ составляет в христианстве его «метафизику», зерно, теплоту… «Отнимите от него «суеверия», готику, обряды, «непо–нятные и ненужные жесты»… оно останется без своего кровообращения», – так рассуждает мыслитель, сам признававшийся о. Павлу Флоренскому, что во Христа не верует, и при всей любви к обрядности оставивший нам в своих книгах множество антихристианских текстов.

Силуан Авернский идет по этому же пути. Христоцентризм для него – «утопия сродни коммунизму, тоталитарное чудовище, рвущее своим обесцвечивающим и обездушивающим дыханием тонкую ткань народной души».

Во многом похожим было отношение к православию у Федора Сологуба и Михаила Кузмина. Для них оно значимо исключительно в эстетическом плане: красоты церковного пения, акафисты, сладостный речитатив, упоительное славянское чтение, пьянящий кадильный дым, голубоватыми кольцами уходящий под купол, юные послушницы, опускающиеся на колени под звуки слов «Господи и Владыко живота моего…», мерцание лампадок и золота древних окладов. Вот как видят православие эти писатели.

Абсолютизация формы. Именно форма важна и достойна восхищения, она увлекает, завораживает и затягивает, а все остальное: Благая весть Иисусова, Его Нагорная проповедь, Евангелие, в котором Он нас к чему‑то зовёт и чего‑то от нас ждет, – это «протестантское», не наше; это, как говорит Розанов, «штунда».

В сущности и в этом Силуан Авернский согласен с автором «Опавших листьев», ибо огорчается от того, что «тепло православного храма, уют русской церкви» для меня «по меньшей степени второстепенны по отношению к учению Христа».

Еще ярче позиция А. М. Ремизова, бывшего апологетом того самого лешего, которого защищает от меня С. Авернский. Русалки, упыри и ведьмы в сознании Ремизова мирно уживаются с пронесенной через всю его жизнь любовью к богослужению с его мельчайшими особенностями и деталями, в которых он разбирается много лучше иного священника, с глубокими познаниями в области житийной литературы, церковной истории и т. п. Проникновенно рассказав о всенощной в Успенском соборе (чуть ли не последней перед закрытием его большевиками), он может на следующей же странице сообщить, что у беременной женщины, если она во время Великого входа посмотрит на священника, несущего чашу, родится дитя, которое непременно станет упырем. Описывая освящение куличей на Пасху, он тут же расскажет, как девушка смотрит, на какой из куличей «святая вода первее всех крапнет», чтобы отщипнуть от него кусочек и потом при его помощи приворожить приглянувшегося ей парня.

Для Ремизова бесконечно дороги и мощи в кремлевских соборах, и Влахернская с её «теплой ручкой», и «Святый Боже», когда его на архиерейской обедне затянут мальчики альтами, и первый день Страстной седмицы, «когда в Кремле в мироваренной палате у Двенадцати апостолов миро варят и иеродьяконы под Евангелие мешают серебряными лопатками серебряный чан с варом из душистых трав и ароматных масел Аравии, Персии и Китая». Но ничуть не меньше любит он своих кикимор, Калечину–Малечину, заговоры, наговоры и проч.

Я бы, наверное, не стал так подробно останавливаться на эстетическом подходе к православию, на чисто декадентской поэтизации обряда и народного двоеверия, если бы видел в этом только литературный феномен, не имеющий прямого отношения к Церкви и тому, что происходит внутри Церкви. Двоеверие всегда было, духовенство всегда с ним боролось, и казалось, что исчезнуть оно может благодаря распространению культуры. Казалось. Но теперь обнаруживается, что возможна интеллектуальная поэтизация двоеверия, причем не только писателями–декадентами типа Ремизова, но и богословами.

Имею в виду я следующее. В 1954 г. в Джорданвилле вышла книга «Лже–православие на подъеме», где среди прочих материалов опубликована большая статья прот. М. Помазанского «Православие ли?», посвященная разбору сборника «Православие в жизни», участниками которого были отцы В. Зеньковский, А. Шмеман, А. Князев, Б. Бобринский, а также А. Карташев, Н. Струве и другие. Задача Помазанского заключается в том, чтобы показать, что все эти богословы к православию никакого отношения не имеют, они в массе своей протестанты, а единственная цель их – размывание основ нашей веры. Вообще книга очень похожа на недавно вышедший сборник о «протестантизме восточного обряда», что, правда, естественно, ибо М. Помазанский является для авторов нового сборника одним из наивысших авторитетов.

М. Помазанский печалуется из‑за того, что авторы сборника говорят об обрядоверии как об одной из бед, разрушающих церковное общество, а затем ополчается на следующую фразу: «Православие есть христианство в его чистейшей форме». Так мог написать, по мнению рецензента, только «протестант, умилившийся православным богослужением или увлекшийся чтением святоотеческой литературы», но никак не православный богослов. Дело в том, что, согласно М. Помазанскому, «у православия имеется свой облик исторический, практический, жизненно–бытовой, собственно и являющийся православием в жизни».

Вот оно – то, что римляне называли punctum saliens! Не Христос, не Евангелие, а «жизненно–бытовой» облик православия составляет сердцевину нашей веры… А этот жизненно–бытовой облик включает в себя не только знаменный распев, но и колдовство, и лешего, и водяного, и запрет есть капусту в день усекновения главы св. Иоанна Предтечи, ибо по форме она похожа на голову, и проч.

Естественно, когда эту точку зрения выдвигает В. В. Розанов, вечный оппонент Православной Церкви, или декадент до мозга костей А. М. Ремизов, но в устах протопресвитера, пусть даже «карловацкого», она выглядит по меньшей мере странно. Что же касается Силуана Авернского, то он, безусловно, очень ярко и талантливо сформулировал как раз то, что имел в виду маститый зарубежнический богослов.

Православие с сильно присутствующим в нем языческим элементом: живя близ rue Epie de Bois, так думать, быть может, и допустимо. Но не у нас в России, где язычество, причем в достаточно грубой форме, сегодня торжествует; где люди 18 января идут в церковь за водой, а Евангелия в руках никогда не держали и не испытывают в этом никакой потребности. Люди идут за этой водой, ибо она «помогает»; ходят в Москве на Даниловское кладбище – «к Матронушке на могилку», где какая‑то старуха дает им песочек, на котором надо настаивать воду и пить её каждый день, чтобы вылечиться от той или иной болезни; идут к священнику, чтобы он «снял сглаз», или прямо признаются: «Я Евангелие не люблю, я люблю акафисты»… Нас, живущих дома – в России, откровенное исповедание точки зрения, изложенной в письме из Парижа, заставляет хвататься за голову.

У нас сегодня православие, действительно, на подъеме, но пока это православие не святых отцов, не преп. Сергия или св. Тихона Задонского – у нас сегодня это «православие» Розанова, Кузмина, Ремизова, Сологуба, а вместе с ними и прот. М. Помазанского. Все сегодня знают, что постом нельзя есть мясного и молочного, иначе счастья не будет, но мало кто задумывается над тем, что неплохо бы помочь нищему или больному и вообще нехорошо лгать, завидовать и сплетничать – особенно постом. Это как раз Розанов писал, что народ не любит проповеди, но любит акафисты…

Смешавшись с язычеством, это православие стало удивительно злым. Так, например, в книге о блаженной Матроне, которая уже не раз переиздавалась, причем огромными тиражами, и продается почти в каждом храме по всей России, рассказывается, как перед войной какие‑то люди будто бы пытались проникнуть в крипту, где покоился св. Иоанн Кронштадтский, чтобы перенести останки батюшки в другое место. И тут святой будто бы сам встал из гроба и воскликнул: «Нечестивцы, потоплю город кровью и уморю голодом». Притчу эту страшно читать, а книгу, в которой она излагается, просто противно держать в руках! Св. Иоанн – пасхальный батюшка, всегда светившийся любовью, – выведен здесь в виде просто–напросто какого‑то восточного божества – то ли вавилонского Мардука, то ли львиноголовой египетской богини Сохмет.

А причина всё та же! Евангелие задвигается на второй план, обрядовая сторона веры становится чем‑то самодовлеющим и самоценным. Нет и тысячу раз нет! Православие – это всё‑таки сам Иисус и Его Новый Завет, а не жизненно–бытовой уклад или образ жизни. И живет оно не какой‑то неопределенной метафизикой или уютом русского храма, который я действительно – и пусть не смеется Силуан Авернский – очень люблю, а самим Христом.

Свящ. ГЕОРГИЙ ЧИСТЯКОВ

P. S. Что же касается моего Требника, то он – славянский, изд–ва YMCA‑Press (11, rue de la Montagne Ste‑Genevieve 75005 Paris), 1986. Чин крещения в нем слово в слово совпадает с тем, что содержится в греческом Эвхологионе, а равно и в старых славянских требниках, издававшихся по благословению Святейшего Правительствующего Синода, поэтому никакого особого русского чина крещения нет. Существует чин крещения согласно византийскому обряду, который может звучать на разных языках, но всегда очень точно и без каких бы то ни было национальных особенностей или добавлений из области народных суеверий.

За что надо бы бороться верующему


В одном из последних номеров газеты"За науку"меня упрекнули за то, что я, православный священник, не веду в стенах Физтеха борьбы с протестантизмом. За то, что я читаю здесь лекции, но не разоблачаю тех, кто по каким‑то причинам, веруя во Христа, находится вне стен Русской Православной Церкви.

Думаю, правда, что это не упрек, а, скорее, похвала, ибо здесь, в МФТИ, меня неоднократно упрекали как раз за то, что я священник и поэтому использую профессорскую кафедру для церковной проповеди, что, разумеется, недопустимо.

Однако, борьбу я на Физтехе все‑таки веду, но только с бескультурием, серостью, посредственностью, верхоглядством и т. д., ибо считаю, что именно низкий культурный уровень в подавляющем большинстве случаев приводит к"срывам"в нездоровые, экзотические и примитивные формы духовной жизни, в разного рода"белые братства"и т. п.

Веду борьбу эту, ибо уверен, что бескультурие и, глубже, оторванность от мировой культуры разрушают человека и приводят к тому, что для него вредным оказывается все, в том числе и православная вера, которую я исповедую с раннего детства.

Веду борьбу (но уже именно как священник!) со злобой, трусостью и безнравственностью, безответственностью и нечестностью, ибо в них, а не в разного рода экзотических исповеданиях, на мой взгляд, таится главная опасность для человека сегодня. Быть добрым, честным и смелым — вот тот необходимый человеческий минимум, который нам надо, наверное, пробуждать сегодня друг в друге, — все остальное вырастет вокруг этого.

Что же касается сектантства (причем не в узком, а в самом широком смысле этого слова), то от него человека застраховать может только культура — классическая литература, русская и мировая, живопись, музыка, философия и проч., но только не"политработа". Если же с сектантством начинаешь бороться, то эта борьба, наоборот, создает ту питательную среду, в которой сектантство (как система взглядов и верований узкой группы людей, обособившейся от остального человечества и противопоставляющей себя всем не входящим в нее людям, ибо только ей доступна истина во всей ее полноте) только расцветает пышным цветом.

Если же говорить о протестантах, то напомню, что согласно Конституции Российской Федерации, все религии равны перед законом. МФТИ — государственный вуз, поэтому его студенты и преподаватели могут исповедывать каждый свою веру или быть агностиками или атеистами. Задача заключается только в том, чтобы из‑за веры не вступать друг с другом в конфликт. Такой конфликт только проиллюстрирует одно из положений научного атеизма, согласно которому религия опасна для общества, ибо разобщает людей и настраивает их друг против друга.

Думается, что взаимоотношения между христианами различных исповеданий должны складываться на основе не соперничества, а сотрудничества. Разумеется, в чем‑то, а иной раз во многом мы бываем не согласны друг с другом, но здесь на помощь приходит не война до победного конца, а личное уважение и личная друг к другу любовь, которая, если мы христиане, просто–напросто, по определению, не может не связывать нас между собою.

Спорить вообще, наверное, очень полезно, но бороться друг с другом не надо ни в коем случае. Со мною всю жизнь боролись именно как с верующим (для специалистов по борьбе в те времена конфессия"подсудимого"никакой роли не играла — главное заключалось в том, что я в Бога верил). Не прошло еще и десяти лет с тех пор, как обязательный атеизм был отменен и нам"разрешили"верить в Бога, и вот сегодня я с ужасом вижу, что те самые методы, которые были разработаны специалистами по научному атеизму для борьбы с верующими (разумеется, в первую очередь с православными, ибо нас всегда было больше), теперь успешно применяются в борьбе, которую православные пытаются вести против христиан других исповеданий. Это недопустимо!

Наша задача, если мы действительно исповедуем православную веру, а не только заявляем об этом, заключается совсем в другом. Думается, что ее можно сформулировать примерно следующим образом: давайте раскрывать богатства православия перед теми, рядом с кем мы живем, делиться ими с верующими других исповеданий и с неверующими, которых сейчас все же основная масса, давайте свидетельствовать о нашей вере, рассказывать о ней, причем не столько словами, сколько самой нашей жизнью, нашим жизнеотношением и той открытостью навстречу каждому, в которой являет нам себя сам Христос.

Раскрывая наши богатства, делясь нашими сокровищами, которых хватит на всех, мы сделаем значительно больше, чем обличая, разоблачая и ведя борьбу с инакомыслящими или инаковерующими. Оставим эти средства, взятые из арсенала времен парткомов и райкомов, в прошлом, будем стараться жить так, чтобы места им в сегодняшней реальности просто не было, ибо там, где начинается борьба и поиски врагов, там нет Иисуса, там нет правды, там нет истины.

Увы, сейчас дух борьбы захватил очень многих. Во дворе одного из московских храмов года два тому назад священник сжигал на костре книги русских религиознных философов начала ХХ века, ибо с его точки зрения они представляют опасность для православных. В начале февраля с. г. в одном из подмосковных поселков два священника сожгли в школьной котельной не знаю сколько именно экземпляров, но Детской Библии и Нового Завета, поскольку эти книги были в школу завезены протестантами. На днях я получил из Западной Сибири сообщение о том, что и там имело место такое аутодафе. Сжигался Новый Завет и книги о. Александра Меня.

Это страшно. Это не просто средневековщина, это какая‑то катастрофа. Торжество бескультурия, распущенности и злобы, а кроме того, просто уголовщина. В Средние века книги сжигали только самые темные и, главное, просто злые люди, в двадцатом веке их наследниками стали фашисты при Гитлере и наши специалисты по научному атеизму, сжигавшие библиотеки Духовных семинарий, Библии, книги св. отцов и пр., а заодно и те романы Лескова и Достоевского, которые казались коммунистическим идеологам особенно вредными ("На ножах"и"Бесы"). Неужели мы хотим быть их наследниками? Вне зависимости от того, что написано в той или иной книге и кем она привезена или издана, вандализм есть вандализм. Что же касается сожженного Евангелия, то здесь просто ясно — все сжигавшие перестали быть христианами.

Писать об этом мне, верующему человеку и православному священнику, безумно больно. А не писать, просто сделать вид, что ничего такого не было, не могу, ибо вижу, что народ наш, в том числе и внутри Церкви, болен опасной болезнью, имя которой ненависть. Лечиться от нее необходимо, причем срочно. Пока есть хоть какая‑то надежда. Всем нам остро не хватает доброты, уважения друг к другу и к мнению другого, с которым мы по той или иной причине не согласны, желания принимать людей вокруг нас такими, какие они есть, и просто мягкости.

Вот почему сегодня я обращаюсь ко всем, православным и протестантам, к верующим и агностикам, с призывом беречь и уважать друг друга. Иного пути у нас просто нет. Мир надо уберечь от ненависти, и сделать это должны христиане.

Чего ожидает общество от православной церкви в россии?

Прошло почти 10 лет с того момента, как Церковь в СССР вернулась к общественному служению. Восстанавливаются храмы и монастыри, строятся новые, достаточно большими тиражами издаются книги и журналы. Люди, которые 5–6 лет тому назад даже во сне не могли себе представить, что будут верующими, стали христианами.

Общество в целом, без сомнения, ждет от Церкви какого‑то участия в его жизни и уже давно заранее поддержало Церковь: на вопрос, кто может помочь России выйти из кризиса (не только в морально–психологическом плане, но именно из общего кризиса), основная масса респондентов во время опросов в течение всех этих лет неизменно отвечала — Церковь. Теперь этот ответ уже не звучит так часто, но все же встречается. Так чего же именно ждет общество от Церкви?

Где начинается дорога, ведущая к храму? В основной своей массе люди приходят в Церковь, потому что их толкает туда беда — болезнь, собственная или близких, смерть кого‑то из родных, алкоголизм в семье, потеря работы, проблемы с детьми и т. д. Приходят сюда с надеждой, но не на Бога, а на чудо. В результате, эта надежда заводит их в тупик. Они начинают смотреть на Бога, веру и Церковь как на средства для решения их конкретных жизненных проблем. Ищут не новой жизни, а восстановления прежнего благополучия. Используя евангельское выражение, пытаются вливать новое вино в ветхую мехи или ставить на старую одежду заплату из небеленой ткани.

Однако, как только мы начинаем видеть в Боге средство, христианство наше само собой превращается в язычество. Сюда сразу же проникают товарно–денежные отношения, принцип do ut des (лат. — "ты мне — я тебе"). В результате я отдаю деньги не в силу того, что просто этого хочу или пытаюсь тем самым помочь кому‑то из тех, кто нуждается в помощи (что естественно для христианина), а в надежде на вознаграждение.

Разумеется, такого рода трансформация христианства происходит у нас далеко не в первый раз в истории — появление интерполированного в трех местах подряд и поэтому настойчиво звучащего как рефрен en phanero (греч. — "явно") в византийских рукописях Евангелия от Матфея (6:4,6,18) выдает стремление редакторов (1) ориентировать читателя на легкий результат и зримую пользу, которая проистекает от того, что ты даешь милостыню, молишься или постишься;"чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно"(Мф.6:4), С добавленным en phanero ("явно") текст приобретает принципиально новое звучание — молись, постись и давай милостыню, и Бог воздаст тебе явно. Причем логическое ударение падает именно на слово"явно", трижды повторенное в тексте, причем во всех трех случаях в конце стиха.

Вообще религиозность большинства в прошлом была нередко нацелена на зримое воздаянию. Не случайно поэтому в"Откровенных рассказах странника"(2) говорится о трех путях — раба, который служит Богу из страха перед будущими муками, наемника, служащего в надежде получить награду, и, наконец, сына, который все, что делает, делает просто из любви к Богу.

Сегодня первые два пути, если использовать терминологию странника, уже никого к Богу не приведут — остался третий, сыновний путь любви, полностью соответствующий духу Евангелия и абсолютно свободный, но с трудом различимый для человека, воспитанного в условиях тоталитаризма и несвободы.

В результате, приходя в храм, человек нередко узнает, за сколько и перед каким именно образом поставить свечку, за сколько заказать молебен (с водосвятием или без оного) и т. п., но не получает никаких сведений о том, что Иисус, к Которому мы пришли, может помочь нам изменить не обстоятельства вокруг нас, чего нам так хочется, а нашу жизнь, вернее, даже нас самих, дав нам новые силы 1–1 новые возможности. Не узнаем, и что такое Его искупительная жертва, и чем христианство отличается от других религий.

Человек, в поисках помощи, которую надеется полнить от Бога, приходит в храм, где, как правило, совершаются литургии, во время которых причащаются 3–4 прихожанина) господствует чистой воды средневековое"невегласие"и царствуют самые невероятные формы обрядоверия, причем нередко это даже не зависит от священника, который, будучи назначен на такой приход, мог еще проповедовать, но потом увидел, что это никому здесь не нужно, и просто замолчал, а в результате потерял все имевшиеся некогда у него задатки. Такие приходы в большинстве своем крайне консервативны) что объясняется не консервативностью взглядов духовенства, а диктатом старых прихожанок. Их прошлые заслуги просто неоценимы, ибо именно они в советские времена отстояли и сохранили Церковь) но теперь они и, главное, пришедшие им на смену старушки следующих поколений (в недавнем прошлом вполне советские люди, даже члены партии!) отстаивают крайне консервативные формы церковной жизни, думая) как заметил в интервью"Независимой газете"от 13 апреля 1996 г. Патриарх Алексий Второй) что они сохранились в неизменном виде чуть ли не с апостольских времен) и не догадываясь, что многие из фанатически защищаемых ими установлений обязаны своим происхождением недавнему и даже советскому прошлому, На таких приходах иной раз чуть ли не самым важным"догматом"Православной Церкви становится требование не чистить зубы перед причащением) говея, не умываться, не мыться три дня после таинства елеосвящения, не есть бананы (ибо это обезьянья еда) и проч.

Если мы хотим, чтобы эта ситуация изменилась или хотя бы ночами изменяться, то необходимо понять, что в центре нашего внимания должна оказаться жизнь беспомощных и бездомных, тюрьма и больница, говоря шире, все, что творится в жизни людей вокруг нас. По слову Иисусову - "Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его:"приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира. Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и Вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне". (Мф.25; 34–36.).

Ограничиваться ритуалом, восстановлением храмов, устройством воскресных школ и православных гимназий абсолютно бесперспективно и, более того, аморально.

Размышляя над словами св. апостола Павла в"Деяниях"(3:6) ( "Серебра и золота у меня нет; а что имею, то даю тебе: во имя Иисуса Христа Назорея встань и ходи"), мы должны понять, что сегодня Церковь призывается не просто к оказанию материальной помощи страждущим, но к устроению (иногда при монастырях, иногда в зданиях бывших военных казарм — это к вопросу о взаимодействии Церкви и армии) домов, где бы бомжи, беженцы и освободившиеся из тюрем лица могли бы жить и трудиться. Пусть сначала таких домов будет совсем немного, но начать эти труды просто необходимо. Программа эта может быть реализована не в границах 5–6 общин, а только всей нашей Поместной Церковью вместе, причем, разумеется, не за один год. Речь идет не о каких‑то конкретных мероприятиях, а именно об общей направленности церковной деятельности. Важно, чтобы по ней, а не по контактам с различными государственными структурами, судило о Церкви наше общество, верующие и неверующие люди.

Слова Иисусовы"Вы не знаете, чему кланяетесь"(Ин.4: 22) звучат сегодня особенно актуально. Люди в нашей стране, испытывая религиозные чувства, в подавляющем большинстве не знают, во что они верят. Они приходят в храм причастить или приложить к мощам ребенка, ибо это"полезно для здоровья", и зачастую этим ограничиваются. Причем происходит это не в силу отсутствия возможностей для религиозного образования, а по той причине, что Церковь заявляет о себе сейчас главным образом восстановлением храмов и торжественными богослужениями (ритуалом), но не чем‑то другим, не тем служением беспомощным, к которому она призвана по слову Иисусову: "алкал Я, и вы дали Мне есть" (Мф.25, 35).

Когда Церковь будет ориентировать своих чад именно на христианское действие как на главнейшую свою задачу, очень быстро станет ясно, что вопрос в том, как именно, лицом к алтарю или к народу, читать Евангелие во время литургии, и многие ему подобные вопросы для Православия не являются проблемными. Единственная, по сути, для христианина принципиальная проблема заключается в другом — как сделать, чтобы наша вера реализовывалась не только в молитве и постах, но во всей нашей жизни.

В советские времена, когда Церковь была полностью лишена возможности свидетельствовать о Христе делами и религиозность была сведена к т. н."удовлетворению религиозных потребностей", т. е. к одному только ритуалу, вообще типичная для восточного христианства ориентированность на пост, молитву и духовное чтение выросла до чудовищно гипертрофированных размеров. Отсюда и вовлеченность всех почти без исключения верующих в ересеманию (выражение матери Марии) (3) и в борьбу богословского характера. Отсюда и вывод, что без этой вовлеченности в борьбу с"еретиками"нельзя быть православным человеком.

Разумеется, речь идет далеко не о всех приходах и далеко не о всем духовенстве. Говоря об общей тенденции, приходится высвечивать именно те стороны церковной жизни, которые мешают нашему продвижению вперед по дорогам веры.

Выше уже было сказано, что сегодняшнее общество прислушается к нам, христианам, только в том случае, если увидит в нас не веру без дел, а именно"веру из дел", к которой призывает нас апостол Иаков (2:18), не просто сохраняемую в сердце, а, действительно, действующую (energoumene) любовью (Гал.5:6), т. е. проявляющуюся в совершаемых с любовью делах веры. К примеру, что можем сделать мы для алкоголика?

Говорить о том, что алкоголизм является нашей национальной бедой, давно стало общим местом, и приводить факты, это иллюстрирующие, нет поэтому ни малейшей надобности. Как приходской священник, могу только заметить, что не бывает дня, чтобы с рассказом о том, что в семье пьет муж, отец, сын или брат, ко мне не пришло бы 5–7 человек, не меньше. Не редки случаи и женского алкоголизма. Есть населенные пункты, где алкоголизмом страдают почти все взрослые жители, не редок также и детский алкоголизм.

При этом в борьбе с алкоголизмом в мировой практике накоплен огромный опыт. Прежде всего, это движение т. н. Анонимных Алкоголиков, которое распространено по всему миру и повсюду приносит зримые плоды. Программа из двенадцати шагов, предлагаемая этим движением, предусматривает веру в"Силу, более могущественную, чем мы", и в Бога,"как мы Его понимаем", но не представляет собой какую‑то новую религию или конфессию. Корректная, но вполне определенная формула ("Сила, более могущественная, чем мы") говорит о Боге во вполне библейских категориях, но оставляет при этом возможность включиться в движение и мусульманам, и иудеям, и агностикам, еще не определившим свое отношение к вере и религии, и христианам различных исповеданий.

Это обстоятельство не всегда радует православных священников, многие из которых считают движение Анонимных Алкоголиков какой‑то сектой или"протестантской затеей". При этом практика показывает, что большинство из людей, пришедших в движение в России, становятся православными и не мыслят своей веры вне Православной Церкви. Американские участники движения и приезжающие из США инструкторы и консультанты не видят в этом ничего плохого, ибо прекрасно понимают, что сама логика жизни ведет русских людей к Православию, как к вере наших предков. Если бы священнослужители на местах поддерживали это движение и, более того, принимали бы в нем участие, это, несомненно, смогло бы оздоровить наше общество (4).

В рамках этого движения создаются группы родственников алкоголиков и товарищества молодых людей и подростков, на чьи жизни повлиял алкоголизм членов семьи или близких друзей. На примере лично знакомых мне людей, которых немало среди прихожан моего храма и моих друзей, вижу, до какой степени много дает человеку участие в работе движения"Анонимных алкоголиков". Люди, благодаря тому, что открыли для себя это сообщество, действительно преодолевают алкогольную зависимость, которая разрушала их иногда десятилетиями и со временем глубоко врастают в православие и христианство.

Что же касается позиции многих православных священников, то они сегодня, не предлагая никаких реальных методов сопротивления алкоголизму, выступают против движения"Анонимных алкоголиков"и других, как им представляется, неправославных путей к избавлению от этого недуга. Значительно хуже обстоит дело с помощью тем, кто страдает зависимостью от наркотиков. Отдельные священники делают героические усилия, чтобы помочь ставшим наркоманами молодым людям; в глубинке, где наркоману проще уйти от искушения, ибо там. просто негде достать наркотики, создают общины, вытаскивают людей чуть ли не из гроба, но в целом вопрос о работе среди наркоманов перед духовенством и церковным народом пока не поставлен. Не говорится совсем об этом и в курсах лекций Духовных семинарий.

Вот еще один из наиболее больных для сегодняшнего дня вопросов — самоубийство. В советские времена самоубийц с официальной точки зрения как бы и не было. Говорить об этой проблеме не рекомендовалось, и в целом самоубийство приравнивалось к антисоветской пропаганде. Поэтому для постсоветского общества вопрос этот тяжел вдвойне — советский критерий отношения к самоубийству просто отсутствует, а каков тут православный критерий, не совсем ясно.

Что о самоубийце"не подобает быти приношение"(т. е. нельзя молиться за литургией), известно из 14–го канонического ответа святого Тимофея, архиепископа Александрийского, жившего во второй половине IV в. и бывшего участником Второго Вселенского Собора. Св. Тимофей говорит об этом как о чем‑то известном, что означает, что мы здесь имеем дело с неписаным правилом древней Церкви, но при этом подчеркивает, что "если кто, будучи вне себя, поднимет на себя руки… о таковом священнослужитель должен рассудити, подлинно вне ума соделал сие". Церковь, запрещая приношение за самоубийц вообще, в частных случаях предлагает священнику принимать решение на этот счет самостоятельно, что, к сожалению, делается далеко не всегда. В церковном сознании бесповоротно утвердилась точка зрения, согласно которой молиться за самоубийц недопустимо, и только дома можно читать канон о самовольно жизнь скончавшем.

Эта точка зрения базируется на том тезисе, от которого отталкивается св. Тимофей в своем ответе, однако при этом не учитывается, что, запрещая молитву о том, кто наложил на себя руки, Церковь стремилась таким путем остановить потенциального самоубийцу"напугав его тем, что он не будет даже похоронен по–христиански. При этом ясно видно как из заданного св. Тимофею вопроса, так и из его ответа, Церковь имела в виду, что, как правило, самоубийство человек совершает,"будучи вне себя"или"вне ума". Сегодняшняя психиатрия признает, что действительно в подавляющем большинстве случаев все бывает именно так, а архиереи, как правило, затребовав показания врача и убедившись, что самоубийца был нездоров психически, разрешают хоронить его по–христиански.

Отсюда ясно, что, запрещая приношение за самоубийцу, Церковь делала это только с одной целью — чтобы преградить путь несчастному больному. Теперь ситуация изменилась. Потенциальный самоубийца в большинстве случаев просто не знает о том, что его нельзя будет поминать во время литургии, и вообще этим его не напугаешь, зато правило, включенное некогда в Книгу Правил с благими целями (в условиях, когда психиатрия была не в силах справиться с этой проблемой, Церковь, естественно, брала на себя ответственность за больного психически человека и делала все, что было в ее силах), превратилось из шлагбаума на пути самоубийцы потенциального в палку, которой бьют по голове несчастных родственников самоубийцы состоявшегося.

Я имею в виду тот факт, что в большинстве своем священники игнорируют канонический ответ св. Тимофея и просто отказываются молиться за самоубийц, иногда даже в тех случаях, когда на это получено благословение правящего архиерея. Это крайне тяжело для близких покончившего с собой, которые начинают чувствовать себя в Церкви какими‑то пасынками или париями, а зачастую просто отказываются от Церкви, а вслед за этим и от Бога. При этом надо иметь в виду, что самоубийству предшествует психическая болезнь, депрессия, нервные срывы, алкоголизм, наркомания и т. д., что уже до предела осложнило отношения умершего с его родственниками, поэтому они чувствуют за собой вину, пытаются что‑то предпринять, идут за помощью в храм и получают необоснованно резкий отказ, если просят там о помощи. Случаев таких тысячи.

Все это говорит о том, что нам необходимо пересмотреть отношение к самоубийству, понять и зафиксировать в церковном сознании, что это почти всегда результат тяжелой болезни, и поставить вопрос о том, как в условиях нашего времени Церковь может принять участие в профилактике тех заболеваний, которые ведут к самоубийству.

Вопрос же о молитве за самоубийц должен быть тщательно изучен и достаточно быстро решен в духе любви Христовой, ибо сегодняшнее состояние 'этой проблемы приводит к тому, что многие из наших соотечественников, веря во Христа, так и не переступают порог храма, а другие уходят из Православия в те протестантские конфессии, где этот вопрос в той или иной форме решен. Что же касается посмертной участи тех, кто сам себя лишил жизни, то нам ли решать, что будет с ними. Наше дело — просить Христа Жизнодавца за тех, кого на самом деле мы (кто‑то из нас, живущих) не уберегли от такого конца и не поддержали в их беде, с которой сами они справиться не смогли.

К вопросу о молитве за самоубийц примыкает другой, не менее важный — о молитве за некрещеных усопших. Еще 10 лет назад этот вопрос не стоял так остро, ибо умирали все‑таки, в основном, люди, родившиеся до 1917 г. или, во всяком случае, в 20–е гг., когда детей еще почти все крестили. Солдаты, погибшие во время Великой Отечественной войны, тоже были, в основном, крещеными. В течение последних лет ситуация резко изменилась — умирают теперь некрещеные, зачастую почти дошедшие до веры, до Бога, уже взявшие в руки Евангелие и почти обратившиеся ко Христу. Умирают люди, которые не стали христианами в силу того, что ни в детстве им родители не сказали о вере ни слова, ни потом не нашелся человек, который помог бы им, несмотря на безбожную атмосферу, открыть Бога, — в том, что они не стали верующими, опять‑таки виноваты не они, а мы сами. Кроме того, мы, верующие, их должники в том смысле, что на нашем жизненном пути нам встретился тот, кто обратил нас к вере, тогда как в их жизни этого не случилось.

Молитва за некрещеных умерших, разумеется, не может включать в себя канон Чина погребения ("В небесных чертозех доблии мученицы…"), ибо он представляет собой молитвенный плач по христианину, но тропари"Со духи праведных скончавшихся…", ектенья об усопших и молитва"Боже духов и всякия плоти…"здесь вполне применимы, ибо здесь мысль о том, что усопший исповедовал веру христианскую, не присутствует, — в них содержится только призыв к милосердию Божию, и ничего другого.

Естественно, что о молитве за некрещеных ничего не говорится в богослужебных указаниях, доставшихся нам от прошлого, ибо этот вопрос с эпохи Феодосия, т. е. с конца IV в., вообще не возникал, поскольку крещеными были практически все, теперь же, когда он встал перед нами до предела остро, мы, если не решим его, будем в своих собственных глазах выглядеть эгоистами, забывшими, словно об околевших животных, о своих усопших родственниках и друзьях, что абсолютно недостойно христианина.

Думается, что один из самых страшных грехов — это неблагодарность. Именно ее проявим мы к тем, кто умирает сегодня, так и не став верующими, христианами, православными, ибо среди этих людей найдутся наши родные, учителя, врачи, друзья и т. д., лица, сделавшие для нас немало добра и вообще бывшие во многих отношениях чище и лучше нас, что, следовательно, делает их больше христианами, чем мы. Не только келейной молитвы за них ждет от нас Господь, но и общей, церковной.

Знаю я и людей, которые, давно уже уверовав во Христа, отказываются креститься из‑за своих усопших, но некрещеных родных, ибо боятся, что, крестившись, будут разлучены с ними в жизни вечной. Здесь так же, как в случае с проблемой самоубийства, необходима серьезная богословская проработка. Не претендуя на решение вопроса (задача мне видится только в том, чтобы этот вопрос поставить!), отмечу все же, что в Евангелии от Луки (12: 47–48) содержатся высказывания, вселяющие в меня какую‑то надежду на возможность решения поставленной здесь проблемы, — Бог не может быть немилосердным по отношению к тому, кто не знал воли Его и поэтому не творил ее.

Вопрос, сформулированный в отношении усопших, касается и живых. Молитва о некрещеных родственниках и друзьях наших не просто возможна, но необходима. Если ко мне приходят и просят молиться о больном, а он некрещеный и вдруг умрет, — на ком будет грех? Наверное, все‑таки на мне. Бог, который говорит в книге Иезекииля (33:11):"не хочу смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был", неужели Он не ждет нашей молитвы о тех, кто не просвещен еще светом веры? И вообще, если мы верим в то, что Бог призвал каждого из нас, верующего и неверующего, из небытия и каждому даровал жизнь, сотворив всех по Своему образу и подобию, как может Он запрещать нам молиться о Своем создании, о потерявшейся овце или драхме? И тем не менее считается, что молиться во время службы о некрещеном нельзя. О том, кто во много раз больше, чем мы, крещеные, нуждается в помощи!

Здоровым общество может быть только в том случае, если в камерах, рассчитанных на 5 человек, не находятся 40, если заключенные не умирают от туберкулеза, не мучаются от грибковых заболеваний и педикулеза и т. л. Священник, который в отличие от родственников заключенного или от представителей разного плана общественных организаций, может попасть внутрь тюрьмы, просто обязан выступать перед властями в качестве печальника о заключенных. Церковь в целом, Святейший Патриарх, епархиальные архиереи непременно должны возвышать голос в защиту тех, кто, находясь в тюрьме, содержится в невыносимых условиях. Да, у государства нет денег, но, пока пенитенциарная система не выйдет из состояния, в котором находится сейчас, нам надеяться не на что. Описывать ужасы советской, а равно и постсоветской тюрьмы смысла никакого нет — о них знают все.

Особо остро стоит вопрос о смертной казни. Притом, что, казалось бы, ясно, что государство, лишая человека (пусть даже самого закоренелого и опасного преступника) жизни, вторгается в ту область, над которой может простираться власть только Бога, даровавшего жизнь этому человеку, именно верующие люди, как показывает опыт дискуссии в радиоэфире, считают, что для поддержания порядка в обществе грешника надо покарать, причем основывают свою точку зрения на евангельских текстах, в частности на Евангелии от Луки 19:27, где говорится:"Врагов же Моих, тех, которые не хотели, чтобы Я царствовал над ними, приведите сюда и избейте предо Мною". Думается, что такая позиция связана с тем, что эти люди пришли в Церковь недавно и зачастую не видят существенной разницы между Православием и полицейским околотком. Но это связано и с другим. Смертная казнь, безусловно, представляет собой один из феноменов, который касается всей нации. На первый взгляд, сегодня приведение в исполнение смертного приговора не имеет ничего общего с казнью Стеньки Разина или Пугачева, на которую глазела чуть ли не вся Москва, однако и теперь совершаемая отнюдь не публично смертная казнь возбуждает инстинкты, высвобождает человеческую агрессивность, которая в нас накапливается и бывает готова обрушиться на кого угодно. (Точно описал это явление И. С. Тургенев в своем очерке"Казнь Тропмана")(5). И по этой причине тоже смертная казнь должна быть неминуемо отменена, так как она ставит под удар психологическое здоровье страны в целом. Именно Церковь должна ясно высказаться по этому поводу. Этого тоже ждет от нее общество, хотя и ориентированное на смертную казнь, но все же каким‑то шестым чувством осознающее, что эта его ориентированность основана на грехе.

Однако есть еще одна причина, по которой сегодня многие из православных людей считают прямо‑таки своим долгом защищать смертную казнь. Всем известно, что на Руси одним из немногих принципиальных противников смертной казни был Лев Толстой, являвшийся одновременно"злейшим врагом"Православной Церкви. Раз так, значит, он не прав во всем, — рассуждают наши неофиты, не привыкшие к тому, что истина не всегда бывает двухмерной, а мир не делится на абсолютно правых и полностью неправых. Вместе с тем, архиепископ Никон (Рождественский), бывший еще в те времена постоянным оппонентом Л. Толстого, утверждал, что те, кто выступает против смертной казни,"это люди без веры, а поэтому и без совести, без чести, это духовные кастраты, у которых все, чем человек отличается от скота, вытравлено, которые, нося образ человека, опаснее всякого зверя и способны на всякую мерзость, на всякое преступление". По мнению преосвященного Никона, смертная казнь — "вот единственное нечто, их сдерживающее, и они знают, что делают, когда кричат о необходимости законопроекта об уничтожении смертной казни для подобных себе, а, главным образом, именно — для себя самих".

Я бы не стал приводить столь обширную цитату из старой полемической статьи, если бы книга владыки Никона под названием"Православие и грядущие судьбы России", откуда взята эта цитата (Свято–Успенский Псково–Печерский монастырь."Новая книга". 1994, с. 72–73), не была бы переиздана теперь тиражом 15 тысяч экземпляров и не продавалась бы повсюду в киосках православной книги. Беда Никона заключалась в том, что будущее России он связывал исключительно с самодержавием, считая, что без самодержавия невозможна православная вера. Видя, что царский режим обречен, он шел на все, лишь бы что‑то сделать для его сохранения. И таким образом попал в число яростных сторонников смертных приговоров. При этом архиепископ давно умер, и поэтому нам остается только молиться о упокоении его души, но читатели его, к счастью, живы и, читая этот и другие не менее страшные пассажи, которых в книге немало, думают, что это и есть Православие. Отмечу, что общество ждет от Церкви и того, чтобы она разъяснила, что позиция, подобная той, которую занимал Никон, к Православию не имеет никакого отношения.

С тюрьмой связана еще одна проблема. Человек, выйдя на свободу, нередко не может вернуться домой, потому что дома просто нет. Жена ушла, детям такой отец не нужен и т. д. К тому же вернуться из мест лишения свободы в маленький городок или в деревню бывает иногда просто невозможно, ибо бывший заключенный вызывает у местных жителей отторжение. С ним не хотят общаться, не берут на работу, не прописывают. Не прописывают освободившихся и в других городах, потому что боятся. В"советском"языке появилось даже новое слово"тюремщик" — это совсем не тот, кто охраняет тюрьму, а как раз освободившийся. Такому человеку некуда деваться, и поэтому он бывает вынужден превратиться в бомжа, или бездомного, чтобы затеряться в подвалах и на чердаках Москвы и больших городов, где можно прожить без документов и, не имея постоянных средств к существованию, за счет милостыни.

Конечно же, мы, христиане, должны оказывать им помощь, но только материальную, но и психологическую — важно добиваться того, чтобы в общественном сознании изменилось отношение к узнику и к освобожденному. На Руси всегда старались заботиться о заключенных, кормить их и одевать, но после революции ситуация сразу резко изменилась, в сознание советского человека было как‑то раз и навсегда внедрено, что в тюрьму попадают только враги народа, которые ничего, кроме народной ненависти, не заслуживают.

Сталинские времена ушли в прошлое, в общем, о врагах народа тоже забыто, но резко отрицательное отношение к заключенному или освободившемуся так и закрепилось в нашем сознании. Исправить это положение будет крайне трудно, но это необходимо. Теперь уже немало православных христиан, священников и мирян работают в тюрьмах и помогают освободившимся. Задача заключается в том, чтобы таких людей стало больше, чтобы не единицы, а в целом церковный народ обратился лицом к этой проблеме. Быть может, тогда общество наше вернется к тому нормальному, здоровому отношению к заключенному, которое так глубоко укоренено в нашей истории.

Как больничный священник, я по собственному опыту знаю, что приходить в больницу для того, чтобы утешать, исповедовать и причащать больных, чрезвычайно важно. Но этого недостаточно. Священник должен разделить с больными их жизнь, быть в курсе всех их проблем, помочь им наладить их быт и досуг, а также использовать свое влияние на людей, готовых оказать нуждающимся материальную поддержку, чтобы обеспечить финансирование (особенно в нашей сегодняшней ситуации), если у администрации больницы нет возможности получить эти средства у государства.

Если же вернуться к чисто пастырским трудам священника в больнице, то в нашу задачу входит, без сомнения, налаживание отношений между пациентами и врачами. Именно священник, который представляет третью сторону, не являясь ни пациентом, ни врачом, но, надо надеяться, вызывает уважение и тех, и других, может успешно вмешаться в эту ситуацию и переделать ее, хотя бы в одной конкретной больнице.

Понять, что врачи и пациенты — это коллеги, которые вместе призваны бороться с болезнью и в конце концов победить ее. Такой подход к медицине будет, во–первых, действительно, христианским, а кроме всего прочего, он откроет и перед теми, и перед другими новые возможности. Это касается и так называемых неизлечимых болезней, победа над которыми одерживается далеко не сразу, а создается десятилетиями упорного труда, но труда не только врачей, но и больных. Многие из умерших от острой почечной недостаточности, лейкоза, онкологических или связанных с иммунной системой заболеваний являются в известной степени вместе со своими врачами соавторами тех методов лечения, которые уже после их кончины будут спасать жизни тысяч людей.

В этом соавторстве заключается, несомненно, христианский по сути подвиг больного, который, умирая от своего заболевания, отдает жизнь и кладет душу свою за други своя (Ин. 15:13). Понять, что представляет собой это по–настоящему творческое соавторство, которое может к тому же быть и подлинным братством во Христе, должен и пациент, и врач, и родственники больного. При этом должно уйти в прошлое представление о больном как о"подопытном кролике", которое, увы, достаточно типично как для врачей, так и для пациентов, которые видят во враче не друга, а холодного экспериментатора. Мне постоянно приходится служить молебны о здравии болящих и благодарственные молебны о выздоровлении, но ни в том, ни в другом случае, заказывая молебен, нас почти никогда не просят молиться о враче, чтобы Господь даровал ему мудрость при лечении или благодарить за то, что его руками Бог исцелил болящего.

Более того, в православном сознании сегодня все более укореняется тезис, согласно которому врач вообще если и поставлен Богом, то для того, чтобы лечить неверующих, тогда как верующим следует молиться и просить о помощи Бога, но ни в коем случае не лечиться у врачей. Выступая в прямом эфире, мне приходилось многократно спорить с людьми, развивавшими эту точку зрения и уличавшими меня в маловерии. Я, в свою очередь, указывал на то, что святые Косма и Дамиан, Пантелеймон и Ермолай, Кир и Иоанн были не только чудотворцами, но и врачами, и не случайно изображаются с ковчежцами с лекарствами на святых иконах. Подвиг архиепископа Луки (Войно–Ясенецкого), многие десятилетия совмещавшего архипастырское служение с работой хирурга и профессора в высших медицинских учебных заведениях, тоже ярко свидетельствует о том, что ничего богопротивного в медицине нет. Казалось бы, это до предела ясно, однако вопрос об этом все ставится и ставится и нередко звучит именно не как вопрос, а как прямое обвинение в маловерии. Хотя нельзя же, в самом деле, упрекнуть в маловерии святого Феофана Затворника, который специально покидал затвор и приезжал инкогнито в Москву, чтобы посоветоваться с профессорами–окулистами по поводу своего зрения.

Именно священник и помогающие ему миряне могут изменить в больнице атмосферу, сделав ее теплой и дружеской. То же самое можно сказать и о домах престарелых. Если же касаться чисто практических моментов, то церковь в больнице должна быть открыта для всех, но никого не следует принуждать идти на службу. Пусть человек придет сам. Очень много может дать просто беседа с больными (верующими и неверующими), иной раз без рясы, чтобы люди не стеснялись и сумели увидеть в священнике живого человека, а не должностное лицо. Услышать о его личном опыте веры, а не только о том, во что следует верить. Это тем более важно, что в народе бытует. чтение, что священник верит в Бога как бы ex officio, не в силу своей личной потребности, а по той причине, что обязан верить. Без рясы — другое дело, священник воспринимается не как жрец, а как человек, с ним можно просто поговорить, что иногда бывает крайне важно для больного.

Вообще, наверное, не следует превращать духовное платье в мундир или в знак принадлежности к священнической"касте", было бы лучше, если бы ряса стала одеждой по преимуществу богослужебной, ибо не по внешнему виду своему узнается священник.

Несколько слов об эвтаназии. На эту тему существует огромная литература не только за границей, но и в России, поэтому чрезвычайно обидно, когда этот вопрос решается поверхностно, что нередко бывает в наших СМИ. В общем, конечно, к эвтаназии относится все, что было сказано выше о смертной казни. Однако, если мы будем подчеркивать, что не имеем права отнимать у человека жизнь, которую не мы ему дали, нам могут резонно возразить, что это делается как раз из того самого милосердия, к которому зовет нас Христос, Именно из гуманных соображений была предложена эвтаназия, но только, действительно, гуманна она или нет?

Несколько лет назад в одной телевизионной передаче проф. Далецкий, известный хирург–педиатр, выступал в качестве апологета эвтаназии, причем говорил довольно разумно и убедительно. В ответ в студии встал православный юноша с окладистой, как у старообрядца, бородой и грозно прорычал:"Церковью это запрещено". Далецкому была нужна именно такая реакция. Он засмеялся и сказал, что прежде не слушался КПСС, а теперь не собирается подчиняться требованиям Церкви. Публика встала на его сторону. Ведь вообще сказать"запрещено"человеку сегодняшнего дня, значит, убедить его в том, что, в общем‑то, это возможно (принцип"запрещенное может быть разрешено"вытекает из самой семантики слова"запрет"). Не в том дело, что это запрещено, а в том, что страшно и по сути жестоко, хотя внешне все выглядит наоборот. Почему жестоко?

Последние дни умирающего, тяжело и неизлечимо больного человека невероятно трудны, но при этом абсолютно необходимы и удивительны. Они крайне нужны как для того, кто уходит, так и для остающихся родственников. За эти дни человек переживает какой‑то особенный духовный рост, ему, с каждым днем теряющему вес и все больше заживо съедаемому страшной болезнью, вдруг удается достичь того, чего не получалось ранее. Происходит это, быть может, в силу того, что человека, как говорится в книге Премудрости (2:23), Бог сотворил для нетления и соделал его образом вечного бытия Своего, ему дается в последние дни каким‑то образом еще здесь приобщиться к вечности этого бытия. Во всяком случае, нередко именно здесь, находясь на краю могилы, многим удается примириться с теми, кого ненавидели, обидели, кто обидел их самих и т. д. Особое значение имеет в эти дни общение с родными и друзьями, бесконечно трудное, но открывающее какие‑то принципиально новые и неведомые перспективы в области человеческих отношений. Бывают случаи, когда родные или друзья умирающего всю жизнь помнят то, о чем он говорил с ними в последние часы жизни. Сам я помню, как мой отец говорил:"Я знаю, что тебе очень рано вставать, но посиди со мной еще. Потом (это"потом"он произносил как‑то очень просто) отоспишься". Помню и каждую деталь того, о чем мы тогда говорили.

Эвтаназия, безусловно, избавляет умирающего от мучений физических, а тех, кто его окружает, от мук психологических, но всех нас она лишает какого‑то очень важного опыта, без которого мы, быть может, потеряем что‑то от нашего человечества. Вкратце замечу, что чрезвычайно важно и то, чтобы люди уходили, окруженные любовью своих близких, и чувствовали это не сквозь больничные стены, а держа кого‑то из родных за руку. Не случайно же о человеке говорят, что он умер"на руках"у такого‑то. В этой идиоме умирающий сравнивается с маленьким ребенком — и тот, и другой в высшей степени нуждаются в любви и тепле окружающих.

Не приемля гомосексуализм, как явление (Рим. 1: 24–27; 1 Кор. 6: 9–10; 1Тим.1–10), Церковь не может не стремиться помочь человеку, являющемуся жертвой этого"заблуждения"(Рим. 1:27), Задача священника заключается не в том, чтобы прогнать, наказать, осудить и т. д. гомосексуалиста или запретить ему считать себя христианином, но в том, чтобы показать ему или ей, что половая жизнь и интимные отношения не составляют в жизни человеческой ее главного содержания. Священник должен объяснить тому, кто пришел к нему с этой бедой, что можно наладить по–настоящему серьезные отношения с людьми, не включая в них сексуальных моментов. Церковь не по той причине отвергает гомосексуализм, что это грешно, но, наоборот, считает, что это грешно, ибо знает, что гомосексуализм заводит людей в тупик. Церковь отвергает гомосексуализм, не ограничивая человеческую свободу, а для того, чтобы спасти человека от тех психологических и житейских перегрузок и катастроф, которые неминуемо ждут на жизненном пути каждого гомосексуалиста.

Гомосексуалиста непременно ждет одинокая старость, жалость друзей и родственников, но смешанная с презрением и брезгливостью, случайные связи и разрушение личности. Главная, быть может, беда тех, кто пошел по этому пути, что в центре их бытия, в самой сердцевине их жизни оказывается не Бог, а эрос, половая близость с лицом своего пола. Именно опыт показывает, что это разрушительно. Гомосексуалиста необходимо вытаскивать, выводить из того тупика, в котором он оказался, возможно, и при помощи создания общин., которые состояли бы из неженатых и незамужних лиц, непременно и того и другого пола, общин, в которых эти люди могли бы почувствовать себя дома. Постепенно вырастая из своего заблуждения, они даже в том случае, если брак с лицом иного пола все равно будет для них неприемлем, в конце концов избавятся от своего эротизма и станут настоящими христианами. Однако нельзя упускать из виду, что для такого вырастания требуются не месяцы, а долгие годы и, следовательно, особая программа, осуществляемая при каком‑либо центре психического здоровья, т. е. при нецерковной структуре, но при участии духовенства и тех верующих, которым эта работа будет поручена священноначалием.

Не менее серьезно надо подходить и к судьбе транссексуалов. Мы не можем сегодня решить вопрос о допустимости хирургического вмешательства для смены пола, но при этом не должны забывать и того, что в прежние времена как Церковь в целом, так и отдельные христиане относились к вопросу о транссексуалах с чрезвычайной деликатностью и целомудрием. Так император Александр 1 сам взял под свою защиту кавалерист — девицу Надежду Дурову и даровал ей фамилию Александров, образованную от его собственного имени. Известно, что в Киево–Печерской Лавре в конце XVIII в. подвизался старец Досифей, как известно, благословивший на тесный путь иноческий преп. Серафима Саровско–го. В тайну старца при его жизни, чуть ли не единственная, была посвящена императрица Елизавета, которая устроила жизнь этого подвижника, хотя знала, что в миру он был девицей Дарьей Тяпкиной, происходившей из дворян Рязанской губернии. Можно привести примеры и из истории древней Церкви, когда женщина подвизалась в мужском платье и трудилась на ниве Христовой именно как инок мужеска пола (6).

Дело здесь не в порочности или извращенности того или иного человека, а в чем‑то другом. Как решать эту проблему? Прежде всего, с любовью, думая не о самой проблеме, а о конкретных людях, ставших жертвами какой‑то аномалии, а во–вторых, исходя из опыта Церкви, о котором было сказано выше.

Человек в сегодняшней России, живя в условиях стресса, срывов, перманентного переутомления, недосыпания, нервного и психического истощения и т. д., зачастую бывает просто не в силах справиться с теми ситуациями, в которых он оказывается. В результате даже в тех случаях, когда выход из таких ситуаций есть, человек не может его найти, ибо ему не хватает устойчивости. На исповедь люди, во всяком случае их половина, если не больше, приходят не с грехом, а с какой‑то проблемой, с бедой или с рассказом о ситуации, перед которой они оказались бессильны. Задача священника заключается не в том, чтобы дать ответ на любой вопрос или принять решение за того, кто пришел на исповедь, а в чем‑то ином принципиально. Священник должен помочь своему прихожанину обрести устойчивость, стать крепче. Важно воспитывать в наших прихожанах не зависимость от своего духовника или от какого‑либо другого пастыря, а самостоятельность.

Священникам остро не хватает психологической подготовки, поэтому необходимо их сотрудничество с психологами, бояться этого не надо, наоборот, следует искать путей к совместной работе с психологом, психотерапевтом и даже с психиатром для того, чтобы не делать работу друг за друга, а каждому заниматься именно тем, в чем он может помочь своему прихожанину или пациенту. У нас же постоянно получается, что священник пытается заменить собой психотерапевта, а последний, обрекая себя на заведомые неудачи, силится осуществлять именно духовное руководство жизнью своих подопечных.

Есть еще одна проблема, связанная с тем, что у нас люди боятся психиатров из‑за того, что советская психиатрия была карательной, причем карала она не только диссидентов, но и простых советских граждан. Нам необходимо наладить по–настоящему рабочий контакт с психиатрами, потому что и сейчас страх пациентов перед врачом не всегда бывает необоснован. Так, например, многие психиатры вообще считают всякую религиозность проявлением психического нездоровья.

В силу того обстоятельства, что в армии самое широкое распространение имеют неуставные отношения, коррупция и т. п., ясно одно — здоровой она станет только в том случае, если будет поставлена под жесткий контроль общества, именно общества, а не государства. В том, наверное, и заключается одно из главных преступлений советской власти, что она вывела из‑под контроля общества все, что делается в армии, в милиции, в ФСБ и в других государственных структурах. Если же самые разные общественные организации и в том числе Церковь сумеют взять ситуацию в этих структурах под свой контроль (речь, разумеется, идет о положении людей, которые задействованы в этих структурах, по сути дела — о правах человека), то вся напряженность в этой сфере будет.

Церковь, если она будет занята одним только обновлением литургической жизни, без сомнения, останется непонятой ни обществом, ни своими собственными членами. Христос зовет нас не к обновлению богослужения, а к обновлению жизни в целом.

За 1000 лет на Руси накоплен огромный духовный опыт, однако он будет обесценен и отвергнут, если от принципа преподобного Венедикта ora et labora (молитва и труд) останется только ora. Молитва без дела мгновенно превращается в пустые, мертвые и, используя выражение Николая Гумилева, дурно пахнущие слова, а труд без молитвы обнажает свою безблагодатность и, несмотря на то, что трудящийся не жалеет сил, в результате не приносит плода.

Сегодня наша Церковь стоит на перепутье. Одна из возможных ее дорог связана с обновлением лишь внутренней жизни Церкви. Эта дорога идет через внутрицерковные ссоры и конфликты, что абсолютно понятно, ибо, избрав ее, Церковь как бы дистанцируется от всего того, что происходит вне ее стен, и обращает все внимание лишь на саму себя. В результате церковные люди начинают бороться не с теми бедами, о которых говорилось выше, а просто друг с другом.

Вторая дорога еще хуже. Она связана с концентрированием всей духовной жизни вокруг ритуала, его тщательного сохранения в традициях XIX века и в сведении вмешательства в реальность к требоисправлению. Когда думаешь о том, почему сейчас появилось немало людей, которые, видя в Евангелии свою жизненную программу, при этом не идентифицируют себя ни с какой конфессией и стараются держаться как можно дальше от любого храма или молитвенного собрания, понимаешь в конце концов, что их выбор связан с тем, что в Церкви они не видят реальной жизни, обращая внимание только на ее ритуальную жизнь. Это понятно, ибо притом, что в Церкви сегодня по сравнению с тем, что было 10 лет тому назад, очень многое изменилось, однако ее место в обществе все еще не выявлено.

Церкви предлагается место где‑то рядом с государственным гербом и флагом. Место то ли ритуального, то ли идеологического ведомства. Но тот, кто уже открыл для себя Евангелие, все‑таки ждет от Церкви другого — реального участия в обновлении человеческой жизни, когда наше исповедание будет выражаться не только в словах, но в каждом нашем шаге и каждом нашем деле.

Примечания редакции

(1) Согласно критическим изданиям Нового Завета, слово"явно"в 6–й главе Евангелия от Матфея является позднейшей вставкой, которая датируется V веком.

(2) Откровенные рассказы странника духовному своему отцу. Paris: YMCA‑PRESS, 1989.

(3) Монахиня Мария (Скобцова Елизавета Юрьевна), 1891–1945.

(4) Проблема алкоголизма в России и борьбы с этим социальным злом обсуждается и на страницах Журнала Московской Патриархии — официального органа РПЦ. В материале, подготовленном Е. Житиневой, бывший психиатр и врач–нарколог, а ныне священник Алексий Бабурин рассказывает о масштабах этой трагедии, захватившей даже духовенство. Став священником, О. Алексий не оставляет и своей профессиональной врачебной практики. После стажировки в Италии, где он прошел курс подготовки по программам помощи алкоголикам и наркоманам, он принимает участие в разработке и адаптации современных зарубежных методик,"приведения их в соответствие с русской культурой и Православием". Священник Алексий Бабурин и его сотрудники работают под непосредственным руководством архиепископа Солнечногорского Сергия (фомина), управляющего делами Московского Патриархата, и. о. председателя Отдела по церковной благотворительности и социальному служению РПЦ, и сотрудничают с итальянским центром помощи алкоголикам. Связь эта возникла благодаря инициативе известного католического священника дона Сильвио Франка, известного своей расположенностью к православию и России. Он выступает как меценат антиалкогольной программы, являющейся на сегодня самой современной — она признана Всемирной организацией здравоохранения.

Отец Алексий считает, что деятельность всевозможных групп по поддержке людей, решивших порвать с алкогольной зависимостью, крайне необходима, они должны стать подспорьем в антиалкогольной работе священника. Говоря о том, что делается в этом плане в России, он сказал следующее:"… существуют и сообщества анонимных алкоголиков, и группы, где используется метод Шичко, вполне приемлемый с православной точки зрения, и Лига трезвости; существует общество"Оптималист", которое пытается как‑то занять алкоголиков, организовать их досуг. Наш метод тоже находит применение — сейчас образовалось уже девять клубов, хотя это, конечно, ничтожно мало. Мы провели два семинара с помощью итальянских коллег (профессора Ренцо Де Стефани и его сотрудников), так называемые"курсы руководителей семейных клубов трезвости", подготовлено более ста человек добровольцев. Но пока еще мало кто откликнулся на наш призыв открыть при том или ином приходе подобные группы".

Говоря о деятельности движения"Анонимных алкоголиков", священник Алексий Бабурин определил их методические разработки, как не соответствующие православному пониманию"истин веры"."У этого метода много достоинств, но все положительное перечеркивается попыткой внедрить в сознание пациентов представление о Боге, отличное от православного: организаторы групп оперируют понятием какой‑то абстрактной"высшей силы". Мне приходилось беседовать с профессионалами, работающими в этом движении, убеждать их в том, что, если они хотят получить благословение Святейшего Патриарха на свою деятельность, необходимо согласовать ее с миропониманием православных людей, причем сделать это можно без всякого ущерба для методики. Однако организаторы групп анонимных алкоголиков отвечают, что этого не позволяют условия патента (методика разработана в США); с их точки зрения, речь идет о"пустяке"который вряд ли помешает человеку быть православным и ходить в храм". (Е. Житинева Избави нас от страстей и горьких болезней, — Журнал Московской Патриархии, 1996, N2, с. 32–36.)

(5) Тургенев И, С. Литературные и житейские воспоминания. Казнь Тропмана. — Тургенев И. С. Собр. соч. М., Гос. изд. худ. лит., 1956. Т. 10, с. 395–419.

(6) В этой связи, вероятно, можно было бы упомянуть и о канонизированной Русской Православной Церковью в 1988 г. блаженной Ксении, подвизавшейся в начале XIX века в Санкт–Петербурге в подвиге юродства, которая носила не только мужское платье, но и мужское имя. См. В. Кузьминский. Блаженная странница. Журнал Московской Патриархии, 1996, N2, с. 69–74.


Данная статья напечатана в альманахе"Диа–Логос. Религия и общество.",

М., 1997,"Истина и жизнь".

Се возвещаю вам великую радость

О Рождестве Христовом

Ясно, что Иисус родился во времена правления императора Августа — «Аугусту монархэсантос эпи тэс гэс», то есть «Августу единоначальстующу на земле», как поется во время рождественского богослужения, и начал свою проповедь в 15–й год правления Цезаря Тиберия, пасынка уже тогда умершего Августа, то есть в 29/30 году н. э. И о том, и о другом прямо свидетельствует Евангелие. А родился в тот год, когда Квирин проводил в Иудее перепись. Когда именно это было? Квирин (как известно из исторических источников) был легатом в Сирии только в течение 6 года н. э. Именно тогда согласно свидетельству историка Иосифа Флавия, жившего в Палестине, в Иудее была проведена перепись (по–латыни census). Однако согласно Евангелию от Матфея Иисус родился ещё при жизни царя Ирода или Герода Великого, который скончался в 750 году от основания города.

Из каждого учебника по древней истории или всемирной хронологии можно узнать, что Дионисий Малый принял за год Рождества Христова 754–й год ab urbe condita или от основания города Рима. Согласно этой хронологии (anno Domini) мы живем до сих пор, однако в действительности Иисус родился не позднее 748 или 749 года от основания города (еще при жизни Ирода!), следовательно та перепись, о которой упоминает Иосиф Флавий, была проведена, когда Иисусу было уже не менее 10 лет. Все эти факты, которые Евангелие фиксирует до предела точно, суммировал и подвег анализу уже в III веке знаменитый христианский писатель Тертуллиан. Однако он считал, что перепись, упомянутая у Луки, была проведена в те годы, когда легатом в Сирии был Сенций Сатурнин (с 745 по 750), но Квирином, который (как чиновник низшего уровня в эти годы уже находился в Иудее).

Если принять версию Тертуллиана, тогда становится ясно и то, почему евангелист подчеркивает, что «автэ апографэ протэ эгэнэто эгемонэвонтос тэс Сириас Кириниу» («эта перепись была первой в правление Квириния Сирией»), первой — в отличие от той, что тот же Квирин провел через 10 или 11 лет, уже будучи легатом.

Вот до какой степени точно Рождество Христово (событие, на которое в тот момент обратило внимание всего лишь несколько человек!) укоренено в реальной истории человечества. В историческом процессе, и, конечно же, в политической истории Римской империи эпохи Августа. Иисус приходит к нам в этот мир, в эту историческую реальность не для того, чтобы увести нас из реального мира, но чтобы разделить с нами жизнь в нем, жизнь, такую бесконечно трудную и полную горестей и испытаний, и в то же время такую бесконечно прекрасную.

Евангелие от Луки сохранило слова, с которым в самый момент Рождества Христова к пастухам обратился ангел. Скорее всего, именно с этих слов во времена апостолов начиналось рождественское богослужение. «Я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям: ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь». Радость, возвещенная ангелами пастухам, именно в том и заключается, что Бог, оказывается, живет не только в свете неприступном или «там в шатре лазурном и за пределами бесчисленных миров», как говорит в одном из своих стихотворений великий русский философ Владимир Соловьев, но «здесь и теперь» или «в потоке мутном жизненных тревог»… Бог пребывает среди нас и разделяет с нами все, что выпадает нам на долю.

«И вот вам знак, — продолжает Евангелие, — вы найдете Младенца в пеленах, лежащего в яслях». Бог собирает человечество вокруг Младенца, таким образом вручая нам, людям разных поколений, рас, народов и так далее заботу о Себе Самом. Так Бог являет себя человечеству в абсолютно новом измерении. Не как Тот, Кто царствует над миром и взирает на нас свысока. О таком Боге знали многие: евреи из Ветхого Завета, а греческие философы благодаря своим философским поискам.

«Бог философов и ученых» (как скажет потом Блэз Паскаль) был, в общем, осознан и обозначен в их философских текстах как Платоном и Аристотелем, так и многими другими мыслителями древности. Бог как Отец — в Ветхом Завете открылся народу Израиля, но был чувствуем (именно это слово мне хотелось бы употребить) и другими народами — еще в XXIII веке до н. э. египетский фараон Эхнатон написал гимн Атону, где говорит о Боге, как о царствующем над миром едином Отце всего сущего. Пройдут века и в переводе на иврит этот гимн почти полностью войдет в Библию, составив основу для 103–го псалма.

Но Бог, котрый являет себя человечеству в немощи и полной беззащитности, Бог, которого мы должны охранять, оберегать и спасать… Как праведный Иосиф, который, услышав от ангела об опасности, встает ночью, не дожидаясь утра, и взяв Младенца с Матерью Его, бежит в Египет (Евангелие от Матфея 2: 13–14)… «Бегство в Египет» — это своего рода программа для каждого из нас! «Кто одного из таких детей примет во имя Мое, — говорит сам Иисус в Евангелии от Марка, — Меня принимает, и кто Меня принимает, не Меня принимает, но Пославшего Меня» (Мк 9: 37).

Я думаю сейчас о Республиканской детской клинической больнице, где работаю уже много лет, и о тех подарках к Новому году и Рождеству, которые приготовили для семисот детей мои прихожане и друзья. На подарок для каждого необходимо хотя бы 100 рублей, а сколько нужно для всех… Удивительно, но люди собрали эти деньги. И не только на подарки, но и на дорогостоящие и импортные лекарства. Главврач нашей больницы сказал мне на днях, что «спонсорская» помощь составила в ушедшем году 50% всего финансирования.

Все это, то, что делают для больницы мои прихожане и многочисленные друзья нашего прихода и больных детей, поражает меня до глубины души. Но если бы вы только знали, какая это радость для больного ребенка, получить подарок, раскрыть коробку, рыться в ней, разбирая то, что туда положено…

В беззащитном Младенце, для Которого не нашлось, как говорится в Евангелии от Луки, «места в гостинице», воплощается телесно, как скажет потом апостол Павел, полнота Божия… Невместимый Бог, которого «не вмещает небо и небо небес», как говорит царь Соломон, вмещается в ясли, в кормушку для скота, куда Мать положила Новорожденного, Всемогущий являет нам свое всебессилие беспомощного младенца… Бог вручает себя человечеству, причем делает это не вообще, а в нашей реальной жизни… Вот почему само событие Рождества так точно и однозначно укоренено в истории…

Не могу закончить эти заметки, не процитировав фрагмент из письма, которое я получил на днях по электронной почте от выпускника МФТИ и в недавнем прошлом регента, то есть дирижера хора в моем храме Юрия Подорпрыгоры и его жены Лены. Юра в настоящее время работает над диссертацией в США и живет в небольшом американском городке, который называется Афины. Вот что написали мне Юра с Леной:

«На Рождество (в Американской Православной Церкви как и в таких православных странах, как Греция, Болгария или Румыния оно празднуется 25 декабря — по новому стилю) нам удалось побывать на праздничной службе в местной церкви. Было там как‑то и торжественно, и в то же время очень по–домашнему. Хотя мы пришли к самому началу службы, но храм был переполнен. Почему‑то именно для нас дежурный нашел места и пригласил подойти поближе к Вертепу.

Служба началась крестным ходом с небольшим крестом и кадилом. Интересно, что первыми шли именно дети, за ними священник с Евангелием. Весь декабрь мы, можно сказать, готовились в богослужению. Выучили много разных песнопений по–английски, поэтому участвовали в богослужении вместе со всеми.

Очень интересной была проповедь. Про одного сапожника по имени Мартин, который в канун Рождества, читая Евангелие, услышал Голос, сказавший, что в праздник в нему ПРИДУТ. Он подумал, что если бы Спаситель родился именно сейчас, то знал бы, что подарить, — и сделал пару маленьких сапожек. Наступил праздник, но… никто не пришел. Мартин, сидя у окна, увидел путников, идущих куда‑то в зимнюю стужу. Он открыл дверь и пригласил их к себе погреться, напоил и накормил.

Когда они ушли, снова поглядев в окно, он увидел бедно одетую женщину с ребенком на руках и позвал ее к себе. Оказалось, что ребенок болен, и поэтому женщина шла ко врачу. Мартин было спросил, есть ли у мальчика теплая обувь. Но, когда женщина развернула ребенка, сапожник увидел, что на мальчике нет обуви вообще. Сапожник подумал, что если на праздник к нему не пришли ожидаемые гости, то можно подарить сделанные им сапожки бедному ребенку. Удивительно, но они пришлись ему впору.

Женщина ушла, праздник кончился, и Мартин загрустил, потому что не пришли к нему долгожданные гости — Матерь Божья с Младенцем Иисусом. И тут он опять услышал Голос, который сказал ему, что это и были те гости, о которых шла речь, и тогда Мартин очень ясно вспомнил и каждого странника, и женщину, и больного мальчика.

Заканчивая проповедь, священник сказал, что Спаситель приходит к нам часто под видом людей, на которых мы в обычной житейской суете меньше всего обращаем внимания. Удивительно, что даже погода соответствовала проповеди: и сейчас после 1 января у нас все еще довольно холодно, и лежит снег. Местные жители говорят, что снег в Афинах большая редкость; и вообще интересно, как на широте Туниса может лежать снег. На днях у нас был обычный московский снегопад, когда снег валит хлопьями, власти подняли все снегоуборочные машины и по радио все время предупреждали о буре».

Рождество Христово — это день великой радости, радости от соприкосновения с Богом и от включенности в ту работу вместе с Ним, которая дает основание апостолу Павлу назвать нас «соработниками Бога». И последнее. «Ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель», — возвещает пастухам ангел. «Ныне исполнилось это писание», — говорит сам Иисус, проповедуя в синагоге в городе Назарете. «Ныне спасение дому сему», — говорит он Закхею. И, наконец, «ныне будеши со мною в раю», — отвечает Иисус уже на кресте благоразумному разбойнику, который обратился к Нему со словами «помяни меня, Господи, когда приидеши во Царствие Твое».

Жизнь в Боге, Царство Небесное, наша удивительная соработа с Богом — все это начинается именно сегодня! Не когда‑то, не в неопределенном будущем, не когда мы это заслужим и так далее, но здесь и сейчас! И это тоже делает жизнь в Боге удивительно радостной…


http://za‑nauku. mipt. ru/hardcopies/2001/1541/glory. html


Послесловие к книге Ива Амана «Отец Александр Мень. Христов свидетель в наше время»

Послесловие ко 1–му изданию (1995)

Новая, а по сути дела первая книга об отце Александре Мене (ибо все, что было написано раньше, это записки о встречах, рассказы о его месте в жизни мемуаристов, отдельные записи и т. п.) написана не русским, а французом и, главное, для французов. Может быть, именно поэтому автор, писавший для людей, не знакомых с тем историческим контекстом, в котором прошла жизнь отца Александра, сумел нарисовать здесь портрет отца протоиерея не просто, а на фоне русской (советской) истории последних 80–ти лет. И это очень важно, ибо практически все без исключения отечественные авторы, когда пишут об отце Александре Мене, стремясь говорить о нём и только о нём, помещают его в какой‑то вакуум. Нам, для которых 60–е годы не история, быть может, и не надо рассказывать о брежневской эпохе со всеми ее «прелестями» (с бесконечными вызовами на беседы то в КГБ, то в райвоенкомат, слежкой, ночными телефонными звонками и с другими формами психологического террора), но для тех, кто родился в 70–е годы, это необходимо. Это нужно и для тех, кто родился раньше, но жил тогда не задумываясь о Боге, о вере, о Церкви, и не видел того, что творилось вокруг. Это нужно — и это делает Ив Аман. Он — настоящий ученый, об этом говорит каждая страница его книги, но это не просто труд, написанный в кабинете университетского профессора, это личное свидетельство человека, бывшего участником тех событий, о которых рассказывается в его книге. Ив Аман работал несколько лет в Москве, был блестяще знаком со всеми особенностями советской жизни, через него осуществлялась связь отца Александра и многих других с внешним миром, он привозил сюда книги, увозил рукописи, был одним из тех, кто приближал своим самоотверженным трудом падение атеистической эры.

Я бы не стал упоминать об этом, если бы автор хотя бы что‑то рассказал о себе сам. Но таково особое смирение этого человека, скрывшего свое участие в жизни отца Александра за академическим стилем изложения, что считаю просто необходимым рассказать о его месте в жизни и трудах православных христиан России.

Священник Георгий Чистяков


Послесловие ко 2–му изданию (2000)

Ив Аман начал писать свою книгу сразу после смерти о. Александра Меня. С тех пор прошло почти десять лет и, как это ни странно, книга эта, уже переведенная на русский, итальянский, английский и немецкий языки, ни коим образом не устарела, хотя за эти годы появилось множество публикаций: прежде всего неизданных текстов самого о. Александра, но и мемуарных. Можно назвать еще только одну книгу, которая посвящена от начала до конца о. Александру, его богословским и философским взглядам и жизненному пути. Это блестящий труд епископа Таддеуша Пикуса, несколько лет работавшего и служившего в Москве, недавно вышедший в свет в Варшаве на польском языке.

В чем, собственно говоря, заключается проблема? В течение этих лет, особенно за первые годы после его смерти, об о. Александре его прихожанами и учениками было написано очень много текстов мемуарного характера. Прекрасные записки опубликовали Вл. Файнберг, Александр Зорин, Андрей Еремин, Зоя Масленикова и другие. Вышло в свет и несколько памфлетов, авторы которых (в большинстве случаев под псевдонимами) ставят своей целью"развенчание"о. Александра; при этом за исключением Ива Амана и монсиньора Т. Пикуса не была сделана хотя бы попытка осмыслить служение о. А. Меня в целом. Как приходского священника (пастыря и врача человеческих душ), ученого–библеиста, проповедника, обращавшего свое слово к неверующим и ищущим, наконец, борца с режимом, который противостоял советской власти и коммунистической идеологии, но не в политическом, а в мировоззренческом и, более, экзистенциальном плане.

Говорят, что о. Александр не был"антисоветчиком". В том смысле, что он никогда не выступал с заявлениями политического характера. Это действительно так, однако для режима он был намного страшнее, чем подавляющее большинство его самых смелых современников, ибо был, используя выражение митрополита Антония Сурожского, не против советской власти, но вышееё. Всем своим служением он воспитывал свободных людей, людей, просто–напросто отторгавших те схемы, по которым им предлагалось мыслить и начинавших видеть мир не в свете той или иной схемы, но в свете Христовом, который просвещает всех. Отец Александр обладал удивительной особенностью освобождать сердце, душу и сознание человека от любого рабства, не вливать новое вино в старые мехи, вкладывая новое содержание в старые формы, как это нередко бывает, а выводить каждого к абсолютно новым горизонтам.

Скорее всего это происходило по той причине, что в основе его религиозности лежало не просто чувство Бога и благоговение перед Ним, но Писание — Слово Божие, живое и действенное, то, что острее всякого меча обоюдоострого. В этом смысле он был похож на древнего пророка, прежде всего, на Исайю, который никого ничему не учил, но зато доносил до сердец именно то, что говорит Бог или"глаголет Адонаи Господь", как говорится по–славянски в том фрагменте из Иезекииля, что читается на утрени Великой Субботы (не случайно он так любил сам читать эту паримию, хотя, согласно порядку богослужения обычно ее читает не священник, а чтец или псаломщик).

Ив Аман писал свою книгу не для российского читателя, а для французов, поэтому он рассказывает в ней о каких‑то вещах, которые нам 10 лет тому назад казались очевидными и общеизвестными. К чему это привело? Теперь в совершенно другую эпоху оказалось, что эта информация просто необходима не только для иностранца, но и для читателя в России, особенно для людей, принадлежащих к новым поколениям и для тех, кто в советскую эпоху не был вовлечен в круг проблем, связанных с верой в Бога. Книга Ива Амана оказалась востребованной у нас более, чем это было, когда она вышла в свет по–русски в первый раз.

Остается только понять, почему французскому писателю удалось то, что не сумел сделать никто из нас. Думаю, прежде всего, по той причине, что он, хотя и близко знал о. Александра и не случайно считает себя его учеником и духовным сыном, однако все же смотрел на его"труды и дни"глазами человека с Запада, пусть не совсем, но все же со стороны, и поэтому видел то, что не мог увидеть никто из нас. Ив — человек в высшей степени скромный и смиренный. О своих личных отношениях с о. Александром Менем он не говорит нигде, и поэтому заметить, до какой степени в этой книге много личного и нигде более не сказанного, сможет только самый внимательный и искушенный читатель.

Однако, именно так, подобно книге о. Софрония (Сахарова) о старце Силуане и это — рассказ, написанный учеником об учителе, своего рода"Воспоминания о Сократе", но только не те, что оставил Ксенофонт, а такие, какие мог бы написать Платон, если бы ему хватило смирения не вкладывать в уста Сократу свои собственные мысли. Не сказать об этом я просто не мог.

Отец Александр относился к числу людей, которые не боятся. Он не боялся ходить в больницы к тяжело больным и умирающим, хотя это было запрещено строжайшим образом, не боялся проповедовать и, более того, говорить о вере с детьми, практически открыто нарушая советские законодательство. Не боялся языка своей эпохи и в отличие от практически всех своих собратьев умел (подобно апостолу Павлу) говорить с"язычниками"о Христе на языке этих язычников. Не боялся синтезировать опыт своих предшественников, очень разных и порою взаимоисключающих друг друга, и это у него получалось удивительно хорошо, ибо делал он это не на уровне человека, но на уровне любви Божьей. Не боялся нового.

На Руси христианин зачастую обращен почти исключительно в прошлое. В прошлом мы ищем не только образцы подлинного православия и святости, но и ответы на те вопросы, которые мучают нас сегодня. Поэтому нередко мы пытаемся сделать так, чтобы жизнь и сегодня была такой, какою была она столетия назад. Отцу Александру такой подход был чужд. Глубоко укорененный в традиции, знавший православие не по книгам, но выросший в катакомбах предвоенного времени, он весь был обращен в будущее. В его руках Библия становилась компасом, который верно указывает пути в грядущее. И именно в этом заключается его подвиг.

Священник Георгий Чистяков

Бога никто выдумать не может

Симона Вейль. Укоренение. Письмо к клирику. Дух i Лiтера. Киев. 2000

Появления этого издания у нас ждали — покойный Сергей Аверинцев, составитель книги Константин Сигов, Анна Шмаина–Великанова и еще два–три человека. И это понятно: математик и блестящий филолог–классик, одна из самых неординарных мыслителей первой половины ХХ века, Симона Вейль (Simone Weil, 1909–1943), почти неизвестна в России. И если с кем и сравнивать Симону Вейль, то только со знаменитой святой монахиней–кармелиткой Эдит Штайн — тоже философом, ученицей Гуссерля, тоже еврейкой и тоже в прошлом атеисткой.

Ангелика Крогман, автор книги «Симона Вейль, свидетельствующая о себе», вышедшей на русском языке в начале 2003 г. в Челябинске в издательстве «Аркаим», называет Ассизи «духовной родиной» Симоны Вейль. «В Ассизи, — пишет сама Симона в одном из писем, — все вокруг францисканское за исключением того, что сделали люди в честь святого Франциска… Можно подумать, что провидение создало эти веселые поля и эти трогательно–скромные часовни специально к его приходу. И когда я осталась одна в маленькой романской часовне XII столетия Santa Maria degli Angeli, под сводами этого несравненного чуда красоты, где святой Франциск часто молился, что‑то более сильное, чем я, заставило меня впервые в жизни опуститься на колени…»1.

Этот текст очень характерен для Симоны Вейль, которая при всей любви к Франциску «то, что люди сделали в честь святого Франциска», принять не может, потому что всё это, с её точки зрения, искусственное, не имеющее никакого отношения к настоящему Франциску, к его жизни и, главное, к его бедности. Бедности, о которой Симона знает не понаслышке, с которой она сама сроднилась и которую узнала, живя среди рабочих и работая на заводе. Другое дело — «веселые поля» и «трогательно–скромные часовни» — то, что существовало во времена Франциска. Это то подлинное, что Симона может принять, то, что может захватить ее и заставить «впервые в жизни опуститься на колени».

Это действительно событие. Симона, бунтарь, в недалеком прошлом троцкистка, революционерка, нигилистка и т. д.; Симона, человек, не признающий несвободу ни в какой форме, здесь, в Ассизи, становится на колени — потому что в жизнь её вошел Бог. В 1937 г. в соборе Св. Петра на Троицу она переживает «божественную музыку под божественным сводом» и пишет затем: «нет ничего прекраснее, чем тексты католической литургии…»2… И это, между прочим, мнение филолога–классика — человека, прочитавшего по–гречески всего Платона и вообще блестяще знающего греческую и латинскую литературу. И в самом деле, косноязычная и одновременно возвышенная поэзия литургических текстов есть что‑то действительно особенное и уникальное. Мистическое… Не будем переводить, просто вслушаемся в музыку текста: Per ipsum et cum ipso et in ipso est tibi Deo Patri omnipotenti in unitate Spiritus Sancti omnis honor et gloria.

Мистическая составляющая католической литургии, мистика вообще чрезвычайно важны для Симоны Вейль. «Читал ли ты, — пишет она брату, — святого Хуана де ла Крус? В данный момент — это моё основное занятие. Я также достала текст на санскрите (“Бхагаватгита”), записанный латинскими буквами. Мысли в обоих случаях чрезвычайно схожи. Мистика во всех странах одинакова. Я думаю, сюда следует отнести и Платона, так как он сделал математику предметом мистического созерцания»3… «Мнения мистиков почти всех религиозных традиций, — напишет она и в книге, — сходятся почти до полного тождества. Они представляют истину каждой из этих традиций»4.

Любопытно, что такое — безусловно, очень смелое — мнение высказывали и другие весьма замечательные умы. Так, Станислав Гроф, один из основоположников трансперсональной психологии, писал: «Глубокое мистическое переживание проявляет склонность к размыванию границ между религиями, тогда как догматизм организованных религий стремится упирать как раз на различия и порождает враждебность и противоборство». И далее: «Истинная духовность является вселенской и всеохватывающей»5…

Рассуждая о мистической природе духовности, говоря о том, что «нет спасения без “нового рождения”, без внутреннего озарения, без присутствия в душе Христа и Святого Духа», Симона Вейль тут же задается вопросом — а «может ли человек обрести спасение вне видимой Церкви»?.. И приходит к следующему выводу: «если существует возможность спасения вне Церкви, то существует и возможность индивидуального или коллективного откровения вне христианства»6. Еще одно чрезвычайно смелое утверждение. Но разве не о том же самом говорит и митрополит Антоний Сурожский, восклицая: «А мы очень легко, слишком легко, мне кажется, говорим, что Бог как бы является нашей собственностью, что мы хранители веры и что у других вообще ничего нет»?! Вспоминается давний, еще тридцатых годов, спорвладыки Антония со знаменитым богословом и историком Церкви Владимиром Николаевичем Лосским. «Он, — говорит митрополит Антоний, — тогда был очень отрицательно настроен против восточных религий. Мы это долго обсуждали, и он твердо мне сказал: “Нет, в них истины нет!” Я пришел домой, взял книгу Упанишад, выписал восемь цитат, вернулся к нему и говорю: “Владимир Николаевич, я, читая святых отцов, всегда делаю выписки и пишу имя того, кому принадлежит данное изречение, а вот тут у меня восемь изречений без авторов. Можете ли вы ‘по звуку’ их узнать?” Он взял мои восемь цитат из Упанишад, взглянул и в течение двух минут назвал имена восьми отцов Православной Церкви. Тогда я ему сказал, откуда это взято… Это послужило какому‑то началу пересмотра им этого вопроса».

Мы привыкли думать, что православие абсолютно монопольно владеет Истиной. Но, отказываясь прислушиваться к чужому мнению, не закрываем ли мы тем самым слух для Истины? «Мы должны, — замечает митрополит Антоний, — относиться очень бережно и осторожно к тем, которые не христиане или не верят в Бога Ветхого и Нового Завета, и к тем, которые вообще являются безбожниками или, во всяком случае, идейно, мировоззренчески себя считают таковыми». И всё это по той причине, что «Бога никто выдуматьне может. Можно, пережив нечто, называть это различными именами… но для того, чтобы о Боге говорить, надо хотя бы коснуться края Его ризы».

«Похоже, — пишет Симона Вейль, — что со временем воплощением Бога на земле люди стали считать не Иисуса, а Церковь» В самом деле. Один наш политик, словно специально взявшись проиллюстрировать это высказывание Симоны, даже заявил как‑то, что в Бога он не верит, но верит в Церковь как в структуру, что несет людям «разумное, доброе, вечное», объединяет их и запрещает делать дурное, но не в Бога, которого «не видел никто никогда» и которого, как говорится у Николая Гумилева, химией не докажешь. Неверующий, мыслящий рационалистически и к тому же циничный политик нередко сегодня думает, что церковь можно использовать как структуру, спекулируя на том, что люди ей доверяют, прекрасно осознавая, что никакого Бога, конечно же, нет и никогда не было, и считая все разговоры о Нем пустопорожними и вредными. Именно таким образом наши политики сегодня спекулируют на доверии русского человека к православию, одновременно преследуя протестантов, лишая виз католических священников и высылая их из России. Всё это до предела ясно показывает, что в Бога эти люди не верят, о христианстве не имеют ни малейшего понятия, а над верующими элементарно издеваются. К тому же, постоянно апеллируя к авторитету Церкви и вспоминая о ее роли в истории России, они никогда и ни при каких обстоятельствах не вспоминают об Иисусе и о том, чего Он ждёт от нас.

Нечто подобное и предвидела Симона Вейль. В другом месте она пишет, что «христианская цивилизация, при которой свет христианства озарил бы всю жизнь, была бы возможна лишь при условии устранения римской концепции порабощения умов церковью»7. Иными словами, христианская цивилизация состоялась бы лишь в том случае, если бы Церковь не повелевала, не требовала думать именно так или, наоборот, по–другому, но просто бы поддерживала человека на пути его духовных исканий, на его дороге к Богу.

Запрещая или разрешая нам что‑либо, церковные установления зачастую апеллируют исключительно к нашему сознанию и, более того, возводят преграды между нами и Богом живым, который открывается человеку в его личном, если хотите, мистическом опыте, останавливают нас на пути к Богу. «Когда я читаю, — пишет Симона Вейль, — катехизис Тридентского собора, мне кажется, что я не имею ничего общего с описанной в нем религией. Когда читаю Новый Завет, мистиков, литургические тексты, когда я присутствую на богослужении, я чувствую, я почти уверена, что это вера — моя или, точнее, могла бы стать моею, не будь между нами расстояния, вызванного моим несовершенством»8.

Об этом же пишет Юнг: «Каждый, кто приобретает опыт в непосредственном общении с Богом, оказывается, по крайней мере немного, несоответствующим порядку, установленному церковью. Но люди легко забывают, что она сама вряд ли была бы создана, если бы Сын Божий был законопослушным фарисеем»9. Станислав Гроф в книге «Путешествие в поисках себя» (М., 2001) говорит о том, что личный духовный опыт, как правило, не делает человека ближе к официальной церковности и не побуждает его чаще ходить на формализованные службы… Напротив, личный духовный опыт приводит к пониманию того, что официальная церковность во многом ограничена и даже в чём‑то от истинной духовности отклонилась.

И сразу вспоминается Митрополит Антоний Сурожский, который на епархиальной конференции в мае 2001 г. ребром поставил вопрос where has Christianity gone wrong? — «где ошиблось христианство?»… Свой доклад на этой конференции он закончил словами: «И мы должны… принести миру наш опыт Бога (our experience of God), не «христианство», не правила, не каноны, не даже формы молитвы, но саму суть нашего общения с Богом»10. Цитируя Юнга, который сказал однажды, что «основная функция формализованной религии состоит в том, чтобы защищать людей от непосредственного переживания Бога», С. Гроф замечает, что при этом «непосредственные духовные переживания полностью совместимы с мистическими ответвлениями великих мировых религий, таких, как различные направления христианского мистицизма, суфизм, каббала, хасидизм». Как раз на это указывает и Симона Вейль, замечая, что мнения мистиков почти всех религиозных традиций сходятся почти до полного тождества. Симоне дорог католицизм, но не катехизиса Тридентского собора, то есть официальных документов, жестко регламентирующих поведение верующего, а святого Франциска и тех молитв, что звучат во время мессы, той атмосферы, того духовного полета, что переживает во время литургии верующий человек в глубинах своего сердца.

«Религия провозглашена частным делом», — пишет Симона Вейль. Казалось бы, прекрасно, однако… «Согласно современному образу мысли, это не означает, что она содержится в глубине души, в этом глубоко скрытом месте, куда даже сознание наше не проникает. Это означает, что религия — дело выбора, мнения, вкуса, почти фантазии, нечто вроде выбора политической партии или даже выбора галстука»11.

Кстати об этом же говорится у Юнга12: «Современному человеку религии больше не являются изнутри, как исходящие от души; они стали для него принадлежностью внешнего мира. Надмировой дух не охватывает его своим внутренним откровением; он пытается выбрать религии и убеждения, словно примеряя воскресный наряд, чтобы, в конце концов, снова сбросить их как поношенную одежду».

И Юнг, и Симона Вейль говорят о том, что религия превращается в идеологию, в нечто такое, что человек выбирает, исходя из рациональных установок и считая, что избранная им религия и есть воплощение истины в последней инстанции. Именно считая, но не чувствуя, не ощущая сердцем: путь, который я выбираю, быть может, и не лучший, но именно его вопреки всему рациональному мне каким‑то таинственным образом указывает сам Бог. Именно об этом говорит Симона Вейль, утверждая: «Нет спасения… без внутреннего озарения, без присутствия в душе Христа и Святого Духа» — «без внутреннего озарения, без присутствия в душе»… без того «внутреннего откровения», о котором говорит и Юнг.

Порою Симона мыслит шокирующими парадоксами, которые могут оттолкнуть иного верующего читателя: «Умри и воскресни Гитлер хоть пятьдесят раз, я не считала бы его Сыном Божиим. И если бы в Евангелии отсутствовало упоминание о Воскресении Христа, вера была бы для меня доступнее. Мне довольно и Креста»…

На мой взгляд, сказано замечательно. Действительно, мы принимаем Евангелие не потому, что Христос воскрес, а потому что Он был в мире и потому, что Он сказал это и так жить нас научил. И уже только потом останавливаемся перед великой тайной Воскресения. Современному человеку, принявшему Христа, ясно и то, что (и в этом смысле мы даже спорим с апостолом Павлом) даже и не воскресни Господь, мы все равно остались бы христианами и вера наша не была бы тщетна.

И об этом же в другом месте: «Слова, адресованные Фоме: “блаженны не видевшие и уверовавшие”, не могут относиться к тем, кто, не видев, верит в факт Воскресения. Это была бы похвала легковерию, не вере… Без сомнения, блаженными здесь названы те, кто не нуждается в воскресении, чтобы уверовать, те, для кого совершенство и Крест — достаточные доказательства»13.

Весной 1938 г. Симона провела Страстную неделю в Солеме, где выучила наизусть стихотворение английского поэта Джона Герберта (1593 — 1633) «Любовь», чтобы читать его вслух с предельной сосредоточенностью (слово самой Симоны!) в те минуты, когда головные боли, которыми она страдала, становились невыносимыми. «Я думала, что всего лишь произношу прекрасное стихотворение, но это чтение имело — хотя я того сама не сознавала — силу молитвы». Однажды, когда она в очередной раз читала стихотворение вслух, ей показалось, что Сам Христос сошёл вниз и что она ощущает Его присутствие.

Симона пишет, что ей приходилось слышать о подобных состояниях, но прежде она не понимала, что это такое: «Ни чувства, ни сила воображения не принимали ни малейшего участия в этом переживании внезапного подчинения силе; я лишь чувствовала сквозь страдание присутствие любви, подобной той, которую мы узнаем в улыбке любимого лица»…

Практически в этих же самых словах митрополит Антоний, который всего лишь на пять лет моложе Симоны Вейль, рассказывает о том, как впервые в жизни (в возрасте четырнадцати лет) он стал читать Евангелие от Марка, выбрав именно его, потому что оно оказалось самым коротким.

«И вот я сел читать, — говорит митрополит, — и тут вы, может быть, поверите мне на слово, потому что этого не докажешь. Со мной случилось то, что бывает иногда на улице, знаете. Когда идешь — и вдруг повернешься, потому что чувствуешь, что кто‑то на тебя смотрит сзади. Я сидел, читал… читал медленно, потому что язык был непривычный, и вдруг почувствовал, что по ту сторону стола, тут, стоит Христос… И это было настолько разительное чувство, что мне пришлось остановиться, перестать читать и посмотреть… Но даже, когда я смотрел прямо перед собой на то место, где никого не было, у меня было то же самое яркое сознание, что тут стоит Христос, несомненно»14.

Когда же Симона выучила по–гречески «Отче наш», произошло нечто удивительное. «Бесконечная сладость этого греческого текста, — вспоминает она, — захватила меня настолько, что несколько дней подряд я не обходилась без того, чтобы не повторять его снова и снова». Сила этого упражнения, говорит Симона, всякий раз превосходит ожидание. «Уже начальные слова порой исторгают мой дух из тела и перемещают его в какое‑то другое место за пределами пространства, в бесконечность второй или третьей степени. Иногда Христос присутствует лично, но при этом с бесконечно более реальной, ясной и преисполненной любви достоверностью, нежели в тот первый раз, когда он захватил меня»15.

«Помню, что я тогда… подумал… — рассказывает митрополит Антоний, — если Христос живой стоит тут — значит, это воскресший Христос. Значит, я знаю достоверно и лично, в пределах моего личного, собственного опыта, что Христос воскрес и, значит, все, что о Нем говорят, — правда»… Митрополит Антоний прямо говорит о том, что он понял, что больше не нуждается в мифе (конечно, в платоновском смысле этого слова, то есть в том тексте, в который необходимо поверить, в — используя сегодняшний язык — сообщении!) о воскресшем Христе, ибо знает из своего собственного опыта, что Он воистину воскрес. На самом деле именно об этом говорит в приведенных выше текстах и Симона Вейль. Христос, действительно, остается с нами «во все дни до скончания века» и мы знаем это. Как поется в средневековой латинской секвенции, которая предшествуют чтению Евангелия во время пасхальной мессы —


Scimus Christum surrexisse de mortuis vere,

Tu nobis victor rex miserere… —

Мы знаем, что воистину воскрес Христос из мертвых,

Царю и Спасителю, помилуй нас…


…мы знаем, именно уже знаем, а не верим, знаем из своего личного опыта, что распятый и умерший на Кресте Господь воскрес и явился не только Симону–Петру, но и каждому из нас. Мы обладаем этим знанием, но только, увы, не можем передать его другим, потому что такое знание не передается теми способами, которыми может быть передано знание физики или математики. Оно просто приходит в какой‑то момент в нашу жизнь и сразу обновляет её и делает принципиально иною…


Сноски:

http://simoneweil. ru/

1  Ангелика Крогман. «Симона Вейль, свидетельствующая о себе», с. 41.

2  Там же, с. 49

3  Ангелика Крогман. «Симона Вейль, свидетельствующая о себе», с. 129.

4  «Письма к клирику», с. 291.

5  С. Гроф. «Психология будущего», с. 264

6  «Письма к клирику», с. 290.

7  Там же, с. 265.

8  Там же, с. 271.

9  Карл Густав Юнг. «Бог и бессознательное», с. 44.

10  Diocesan conference, Haedington, Oxford, 25th — 28th May 2001, p.40.

11  «Письма к клирику», с. 128.

12  Карл Густав Юнг. «Проблемы души нашего времени». СПб, «Питер», с. 326.

13  «Письма к клирику», с. 341.

14  Антоний, митрополит Сурожский. «О встрече», СПб, «Сатис», 1994, сс. 36–37.

15  Цит. по: Ангелика Крогман. «Симона Вейль, свидетельствующая о себе», сс. 143–144.

http://magazines. russ. ru/continent/2004/119/chist20. html



О С. С. Аверинцеве

Опубликовано в журнале: «Вестник Европы» 2004, №11

“Уже в ранних стихотворениях Семена Липкина, возникших в ограждении себя от шума советского безбожия, ясное осмысление жизненного опыта предстает неотделимым от мысли о Боге; и мысль эта, источник всякой ясности ума и души, остается и позднее сердцевиной его поэзии”. Так писал несколько лет тому назад Сергей Сергеевич Аверинцев о поэзии одного из старейших и самых прекрасных наших поэтов. Однако слова эти полностью применимы и к самому Аверинцеву. Уже в ранних его статьях, появившихся в начале 70–х гг., он выступает как верующий ученый, для которого сердцевиной его жизни является Иисус.

Сергей Сергеевич был первым в Москве человеком, в своих университетских лекциях открыто заговорившим о Боге. На филологическом факультете. Осенью 1970 г. он читал их по субботам в новом тогда здании на Воробьевых горах в огромной аудитории, где тогда яблоку было негде упасть. Его византийская эстетика, основанная на самом высоком и в высшей степени профессиональном филологическом анализе, была в то же время настоящей проповедью Слова Божьего и христианской веры. Каждому слушателю из этих лекций сразу становилось ясно, что лектор не просто знает Евангелие и святоотеческую традицию, но сам верит в Бога.

В переполненной аудитории он, всегда называвший себя трусом, абсолютно бесстрашно и прекрасно говорил о Боге, о вере, о Евангелии. В этих лекциях он, показывая, что такое настоящая наука, чуждая всякого упрощенничества, в то же время открыто заявлял, что и сегодня человек может верить в Бога, как верили в Него великие мыслители прошлого сотни лет тому назад. Конечно, потом лекции читать ему запретили, сказав, что он никогда не вернется в университет. А он продолжал делать свое дело, работая над прекрасными статьями для “Философской энциклопедии”, над новыми книгами и переводами.

Человек безумно застенчивый и деликатный, здесь, на профессорской кафедре, он ничего не боялся. А было это в весьма мрачные годы после вторжения советских войск в Чехословакию и последовавшего вслед за этим закручивания гаек. Правда, не боялся он и открыто ходить в храм Воскресения Словущего в Брюсовом переулке, исповедоваться и причащаться. Ходил он и в другие московские церкви, а также в Saint Louis, к святому Людовику, на Малую Лубянку, в единственный тогда католический храм не только в Москве, но чуть ли не во всей России. Сюда его приводила абсолютная убежденность в том, что христианство, восточное и западное, представляет собою единое целое, которое ничто не может разделить на противопоставленные друг другу части. Как и любимый им Вячеслав Иванов, он понимал, что дышать человечество должно двумя легкими – духовностью западной и восточной.

“Трудно не вспомнить, – писал Аверинцев, – что среди изображений Мадонны, созданных итальянским Высоким Возрождением, одно получило в истории русской культуры ХIХ–ХХ вв. совсем особое значение. Речь идет о картине Рафаэля, изображающей Деву Марию на облаках со свв. Сикстом и Варварой, находящейся в Дрезденской галерее и известной под названием Сикстинской мадонны. Абсолютно невозможно вообразить русского интеллигента, который не знал бы ее по репродукции. История ее русского восприятия от Василия Жуковского, посвятившего ей прочувствованное мистическое истолкование, до Варлама Шаламова, после тяжелых лагерных переживаний с недоверием шедшего на свидание с временно выставленной в Москве картиной и затем ощутившего, что его недоверие полностью побеждено”.

Не случайно именно Сергей Сергеевич прекрасно перевел на русский язык гимн Ave, Maris stella (“О звезда над зыбью, Матерь Бога–Слова, Ты во веки Дева, дверь небес благая”) и антифон Salve, Regina, Mater misericordiae. Можно вспомнить и его перевод пасхальной секвенции Victimae paschali и многие другие тексты, в его русском варианте давно ставшие классическими.

В эти годы вместе с Михаилом Гаспаровым, покойной Лидией Анатольевной Фрейберг, часто бывавшей в те годы в Новой Деревне у о. Александра Меня, и другими коллегами по сектору античной литературы в ИМЛИ были созданы четыре тома “Памятников” византийской и средневековой латинской литератур. И сразу стали библиографической редкостью. Эти книги были тогда единственным источником, из которого можно было почерпнуть что‑то разумное, грамотное и конкретное о патрологии, о византийской и латинской гимнографии, об Иоанне Златоусте, Августине, Иерониме, Ефреме Сирине или Романе Сладкопевце и т. д.

И все это на фоне яростного сопротивления начальства, которое, в общем, справедливо видело в этих книгах неприкрытую религиозную пропаганду. Блестящий знаток древнегреческого и латинского языков, прекрасный поэт–переводчик и тончайший исследователь античной и средневековой эстетической мысли, Аверинцев не только видел в древних писателях подлинных собеседников, которых он и знал прекрасно, и цитировал на память чуть ли не страницами, но и сам был прекрасным поэтом.

Я знал его с 1970 г., познакомившись с ним в единственном тогда в Москве книжном магазине, где продавались книги на иностранных языках (в том числе греческие и латинские), на Малой Никитской, а затем буквально через несколько дней встретившись вновь в церкви, когда мы вместе подходили к алтарю перед причастием. Потом были встречи на лекциях в университете, в Институте мировой литературы, в редакции журнала “Вестник древней истории”, в консерватории, дома у Алексея Федоровича Лосева и Азы Алибековны Тахо–Годи и так далее.

С тех пор прошло почти 35 лет. За эти годы Сергей Сергеевич не изменился. Конечно, он невероятно вырос профессионально, хотя и тогда был образован феноменально, он стал намного глубже и еще беспомощней (в этом смысле, в смысле беспомощности и беззащитности, его можно сравнить только с любимым им Осипом Мандельштамом), но в главном он остался тем же – пронзительно верующим и великим интеллектуалом. Наверное, самым большим интеллектуалом России.

Появились его статьи о Вячеславе Иванове, о Мандельштаме, о других поэтах нашего времени. Потом была блистательная защита докторской, оппонентами на которой выступили А. Ф. Лосев и Дмитрий Сергеевич Лихачев. Затем, уже почти что в теперешние времена, “Новый мир” опубликовал его стихи, в которых Аверинцев предстает как подлинный религиозный поэт, русский Клодель, если можно так выразиться. Или русский Франсис Жамм.

В Киеве совсем недавно, в 2003 г., издательство “Дух i лiтера” выпустило “Псалмы Давидовы” в его переводе. Переводить псалмы почти невозможно, слишком уж хорошо известны они читателю, кому по–славянски, кому в русском переводе, кому на иврите или по–латыни, а многим и в переложениях русских поэтов XVIII века. И тем не менее, Аверинцеву это удалось. Его тончайшее филологическое чутье помогло ему создать текст точнейший и поэтичнейший одновременно. И в то же время звучащий как настоящая молитва. Его псалмы можно использовать и для богослужения, и для молитвенного чтения дома… Это самое настоящее чудо.

“Академик Аверинцев объединил Россию с Европой, – написал в журнале “Русская Германия“Яков Бердичевский, – он проследил органическую связь, взаимопроникновение и примеры единения двух великих культур – русской и западноевропейской – за последние пять столетий, развивавшихся, согласно устойчивому и бытующему до сих пор мнению филологов–традиционалистов, независимо друг от друга”. Это, действительно, так. Аверинцев – до боли русский и в то же время настоящий европеец, по–настоящему и в течение всей своей жизни православный человек, который при этом любил и знал западное христианство, прекрасно понимая, что православные, католики и протестанты просто по определению не могут быть врагами. Ибо это ведь о нас, христианах разных исповеданий, молился в Гефсиманском саду сам Иисус “да будут все едино” или ut unum sint…

“Кто первым в истории, – написал недавно в Интернете пользователь из Петербурга, – возвысил голос против ксенофобии? Тот, кто сказал: “И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенное делаете? Не также ли поступают и язычники?” Иисус из Назарета. Вот почему редактировать учебное пособие к школьному факультативному курсу “Основы христианства” должен такой, например, человек, как Сергей Аверинцев”. Что же. К этому пожеланию я присоединился бы с огромным энтузиазмом… Шестьдесят шесть лет… Это так мало. Так рано умер Сергей Сергеевич, и так нужен он нам сегодня. Не знаю почему, но Россия почему‑то не слышит тех, кто говорит о самом главном, а ведь именно об этом говорил своим скрипучим голосом этот, действительно, великий человек.


Сергею Аверинцеву — 60 лет

8 января 1998 г., газета"Русская мысль", N4204


Каждая работа Сергея Аверинцева, начиная с переводов греческих и латинских писателей и поэтов, в особенности церковных (они были опубликованы в четырех томах"Памятников"византийской и латинской средневековых литератур, выпущенных Институтом мировой литературы на рубеже 70–х и 80–х годов), всегда оказывалась событием, причем не только в академической науке, но и в реальной жизни самых разных людей.

В 1970 году, когда на Воробьевых горах был построен новый гуманитарный корпус Московского университета, Аверинцев начал читать там лекции, на которые собирались сотни, если не тысячи, москвичей. Аудитория, рассчитанная на 150 человек, вмещала непонятно сколько людей — многие сидели на подоконниках, стояли в проходах, хотя каждая лекция продолжалась по три–четыре часа.

Считалось, что Сергей Сергеевич говорил о византийской эстетике (так, кажется, официально назывался его курс), однако на самом деле слушателям он давал безмерно больше, чем просто информацию о взглядах средневековых греческих авторов; именно там — в зале на Воробьевых горах, на редкость безобразном с точки зрения эстетики, — люди открывали для себя эстетически абсолютно новый мир. В жизни гуманитарной Москвы начала 70–х годов эти лекции были одним из главных событий.

С того времени прошло почти 30 лет. Аверинцев защитил докторскую диссертацию, был избран членом–коррреспондентом РАН, а затем — депутатом первого Съезда народных депутатов; выпустил в свет несколько книг и сотни статей, стал много глубже и мудрее, но не изменил той дороге, тому направлению, которое избрал в ранней юности. Слушая 5 января 1998 года доклад Аверинцева на заседании редколлегии"Вестника древней истории" — журнала, с которым и он, и я начали сотрудничать четверть века тому назад, — я видел того самого человека, что читал свои лекции в Университете в 1970–м, только они — невероятно интересные — были много более тривиальными, чем то, что он говорил сегодня.

В отличие от Михаила Гаспарова с его безупречной логикой и жесткой структурой каждой статьи, Аверинцев всегда увязает в анализе какой‑то одной вспомнившейся ему фразы или даже одного словосочетания, долго размышляет над ним, и в какой‑то момент у слушателя или у читателя возникает впечатление, что автор говорит совсем не на тему; но потом вдруг оказывается, что именно этот анализ был абсолютно необходим, — от частного он переходит к общему и с какой‑то детской простотой касается самой сути вопроса, которому посвятил свои сегодняшние размышления. Выводов он делать не любит и предоставляет это своему читателю, свободу которого Аверинцев по–настоящему ценит. Это одна из главных черт его личности.

Едва ли не первым среди московских ученых и вообще среди российской интеллигенции, Аверинцев (когда это было признаком чуть ли не душевного расстройства и к тому же просто опасно) стал исповедывать свою веру. Он делал это, пользуясь выражением Данте, не per paura chiuso (то есть не тайно), но и не считал нужным демонстративно подчеркивать свою религиозность. Не таясь, очень тихо и без какой бы то ни было позы он бывал на службах в московских храмах — не только на отпеваниях, но просто на воскресной обедне. Для Аверинцева вера во Христа — не только факт его частной жизни; никогда не декларируемая, эта вера пронизывает все его научное творчество.

Выросший в старой московской семье (отец его был университетским профессором–зоологом), он с детства впитал в себя культуру XIX века и словно стал сам ее частью; православный христианин и знаток латыни и древнегреческого, человек, которому святые Отцы известны не понаслышке, а в оригинале. Многими Аверинцев воспринимается как современник не наш, а Златоуста или блаженного Августина, как средневековый книжник, ничего общего не имеющий с современностью. Однако на самом деле из сегодняшнего дня он никуда не убегал и убегать не собирается. Кажущийся робким и застенчивым, он наделен какой‑то особой смелостью, которая бывает присуща только очень слабым физически и психологически незащищенным людям (вероятно, таким был любимый им Осип Мандельштам).

Аверинцев бесстрашно и, мне кажется, не думая о последствиях, открывал для читателя в СССР новые и"нежелательные"имена — Вячеслава Иванова, о. Павла Флоренского, о. Сергия Булгакова и других, а также новые темы. Очень многих он — быть может, и не догадываясь об этом — привел к вере в Бога, ибо для людей сам факт того, что"Аверинцев ходит в церковь", был почти доказательством бытия Божия. Именно ему обязана Россия Шестопсалмием на русском языке, которое тысячам верующих людей помогло почувствовать себя в храме во время утрени действительно предстоящими Богу и понять, до какой степени прав тот византийский писатель, который некогда назвал Шестопсалмие плачем души.

Аверинцев был свободен тогда, во времена"железного занавеса". Свободным он остаётся и теперь.


http://pvd. chat. ru/text/Chistjakov/204Aver. html


Святая Тереза — история одной души

30 сентября<1997 года>исполнилось 100 лет со дня кончины святой Терезы из Лизьё — французской кармелитки, молитвенницы о России.

Тереза Мартен умерла от туберкулеза в возрасте 24 лет и вскоре была признана"самой великой святой современности" — именно так назвал ее Бернанос. Кармелитка, в свои пятнадцать лет уже стремившаяся к затвору и жизни, подчиненной чрезвычайно суровому уставу, если и изменившемуся со времени средних веков, то лишь в сторону ужесточения его суровости, она вместе с тем резко отличалась от великих святых прошлого и от тех подвижников нового времени, которые, кажется, сошли со старинных икон и по ошибке поселились среди нас. Патриарх Тихон, например, по своим взглядам, привычкам, образу жизни, кругу чтения и даже по внешнему виду мог бы вполне жить во времена Куликовской битвы или Иоанна Грозного и двадцатому веку принадлежал лишь хронологически. То же самое можно сказать о митрополите Владимире или о других мучениках, прославившихся на Руси в эпоху революции.

Тереза совсем другая — она была типичной девушкой последней четверти XIX века, носила такие же платья, как все ее современницы, читала модные романы и стихи Сюлли–Прюдома и Франсуа Коппе, из которых сейчас уже никто ничего не помнит кроме двух–трех стихотворений типа"Le vase brisй". Теперь они кажутся беспомощными и пошлыми и напоминают раскрашенные литографии из модных журналов того времени. В нашем сознании эта эпоха связывается не с их именами, а с творчеством Рембо и Малларме, но о последних мадмуазель Мартен ничего не слышала и вообще не подозревала, что такие существуют. Она сама писала стихи и прозу и в этом плане была довольно слабой подражательницей Коппе и других писателей его круга.

Жак Лев, старый французский священник, приезжавший неоднократно в доперестроечные времена в Россию, рассказывал, что один монах (это было, вероятно, в начале 30–х годов) посоветовал ему прочитать"книгу со старомодными картинками и написанную в провинциально–буржуазном стиле" — это была"Повесть об одной душе"Терезы из Лизье, будущей святой, которая говорила о самой себе, что была ласковой, но крайне слезливой девочкой.

Все это, действительно, так. Если бы она жила в нашей стране, то наверняка была бы пламенной поклонницей С. Надсона, которого теперь никто не читает и более того — считает достойным упоминания в курсе истории русской литературы разве что в качестве курьеза, но тогда… В годы моей юности среди старых книг в букинистических магазинах Москвы и Петербурга из всех поэтов больше всего было именно книг Надсона, причем в разных, не в типографских, а в сделанных на заказ и никогда не встречавшихся дважды переплетах, в муаре, в шелке, в ситце и зачастую с любительскими акварелями на полях или между страниц, беспомощными, но бесконечно трогательными.

Эти книги когда‑то хранились чуть ли не под подушками у русских ровесниц святой Терезы, тоже"ласковых, но крайне слезливых девочек", у гимназисток, горничных и продавщиц из модных магазинов, от которых mlle Martin на первый взгляд ничем не отличалась. Тереза тоже не принадлежала к элите — она была простой девушкой конца прошлого века, дочерью набожного и трудолюбивого часовщика из французского захолустья и кружевницы, занимавшейся штопкой тюля и другой такого рода работой. Подвиг маленькой Терезы заключается, наверное, в первую очередь в том, что она сумела, оставшись самой собой, не отказавшись от своего личного опыта и от своей среды, подняться до уровня великих святых прошлого, стать ученицей Иисусовой в полном смысле этого слова.

Известной как во Франции, так и повсюду Тереза стала прежде всего благодаря книге, которую она написала во время предсмертной болезни. Эта книга, давно изданная на русском языке, циркулировала в нашем самиздате со времен хрущевской оттепели. Русскому читателю может показаться, что история подвижницы, рассказанная ею самой, представляет собой нечто необычное, но это совсем не так. Как в Италии, так и во Франции, а на самом деле практически повсюду на Западе существуют сотни автобиографий, где сам подвижник рассказывает о своем пути, или же книг, написанных кем‑то из его окружения, в которых дается описание его духовного опыта. На первый взгляд"История одной души"ничем не отличается от этих биографий. Поэтому нельзя не задуматься о том, в чем же заключается секрет феноменального успеха именно этой книги.

Подобно иконописцу, который ориентируется на древние образцы, автор всякого жития и вообще каждый, кто говорит об аскетике, старается вписаться в картину, которая уже была создана трудами его предшественников. Тереза от этого абсолютно свободна, пусть это звучит парадоксально, но именно тот"слащавый"стиль, что она заимствовала у авторов посредственных романов и у второстепенных поэтов своего времени, спас ее книгу. Да, Тереза от них зависит, но только в смысле стиля и языка. Во всем остальном она зависит только от Бога, ибо аскетической или житийной литературы, которой она могла бы подражать, Тереза просто не знала, и поэтому все содержание черпала только из глубин собственного сердца. Была бы ее книга в большей степени связана с католической литературой и в целом с писаниями ее предшественников на ниве монашеского делания и созерцательной жизни, она бы не была такой свежей и неожиданной.

В сущности Тереза не была знакома даже с кармелитской традицией и вообще попала в Кармель только по той причине, что именно этот монастырь находился рядом с ее домом. Католическая духовность была ей знакома только по церковной практике, но богослужения ее в силу болезненности, а затем из‑за тяжелой болезни всегда утомляли, и поэтому в службе она ориентировалась слабо, а богослужебных книг и в руках никогда не держала. Евангелие, Псалтырь и две рукописные тетради с выписками из Притч, Экклезиаста, Премудрости и Пророков, — вот и вся ее духовная библиотека.

Именно то обстоятельство, что Тереза жила вне какой бы то ни было традиции и была укоренена только в Боге, открывшемся нам в Иисусе, сделало ее такой чуткой к тому, что Он ждет от нас. Личный, абсолютно личный опыт встречи с Богом — вот то наследие святой Терезы из Лизье, которое делает ее поистине незаменимой и уникальной среди множества действительно замечательных церковных писателей.

В чем в первую очередь заключается богословие святой Терезы? Она сумела понять, что святость — это не привилегия для избранных, а нечто необходимое для христианина, ибо многократно повторенные в книге Левит слова"Будьте святы, ибо Свят Я Господь, Бог ваш"(19,2) адресованы не единицам, а всем нам, каждому и каждой, без какого бы то ни было исключения. Сумела понять Тереза и то, что представляют собой наши отношения с Богом."Бог есть Любовь; Бог любит каждого и ждет, что каждый услышит и полюбит Его", — так сформулировал суть ее богословия Иоанн Павел II, призывая своих слушателей увидеть в Терезе учительницу Церкви. Думается, что образ Бога, который ждет нашей любви, причем не от какого‑то святого, а от каждого из нас, образ, бесконечно правдиво и удивительно наивно нарисованный в"Истории одной души", это настоящее открытие маленькой святой из французского захолустья.

Тереза не впадала в экстатические состояния, у нее не было видений и каких‑то особенных озарений, она просто жила, во всем, даже в своих неожиданных капризах, как‑то необъяснимо оставаясь сама собой. Именно поэтому написать ее икону трудно и, быть может, и невозможно: лучше просто взять ее фотографию и вчитаться в ее книгу. Тем более, что теперь она доступна не только в самиздате. Отец Жак Лев, рассказывая о монахе, назвавшем стиль"Истории одной души"буржуазно–провинциальным, добавляет, что затем он сказал:"За стилем барышни из пансиона вы увидите мужественную душу", и подчеркивает, что это была единственная книга, которую он ему порекомендовал.

* * *

Но только почему католическая святая стала молитвенницей за православную Россию? Наверное, не прав В. Н. Ильин, когда говорит, что французский народ и его культура"во всех смыслах далее всего отстояли от Земли Русской". В XVIII веке именно Россия приняла изгнанников из революционной Франции и стала для них родиной, после 1917 года настала очередь Франции, именно она приютила эмигрантов из умытой кровью России и тоже стала родиной для тысяч и тысяч семей. Россия в течение всего девятнадцатого века читала почти исключительно французскую литературу, включая кулинарные книги и руководства по кройке и шитью, а французская глубинка, в частности Бретань, где жила Тереза, была удивительно похожа на российскую провинцию. Если же представить себе ту атмосферу, что царила здесь в деревенских церквях, то нетрудно будет понять, что бретонское благочестие сродни нашему, православному.

Есть между разными народами какие‑то невидимые связи, обычно незаметные, но стоит в одном из них родиться святому, и они обнажаются до предела ясно — именно это произошло с нами, русскими и французами, благодаря маленькой Терезе Младенца Иисуса.

2 октября, 1997 г., газета"Русская мысль", N4191

http://onechurch. narod. ru/txt/tch_ter. htm

Мученичество как феномен

“Начинался не календарный – настоящий – двадцатый век”, – говорит Анна Ахматова в “Поэме без героя”. Одна из дат, с которой можно связать это его “настоящее” начало, – 1 декабря 1916 года, когда в Алжире был убит брат Шарль де Фуко, французский монах, живший в пустыне в полной нищете и одиночестве среди туарегов, изучавший их язык и в полной тишине молитвенно читавший Евангелие. Был убит вовсе не потому, что был христианином, но только из‑за того, что его убийцы предполагали, что в своей хижине он прячет оружие.

Можно ли назвать его смерть мученической? Ведь у мучеников первых веков всегда был выбор. Каждый из них был волен остаться в живых при условии, что он отречется от своей веры, или же не отречься и именно поэтому умереть. У брата Шарля этого выбора не было. Как ясно и то, что двадцатый век начался либо с 1914 года, с началом Первой мировой войны, либо с октября 17–го года. О Шарле де Фуко вспоминается потому, что это был человек особенный, из “рода нашего”, как, по преданию, сказала Богородица, указав на преподобного Серафима Саровского кому‑то из его учеников.

Именно о брате Шарле задумываешься по той причине, что это был человек Евангелия, настоящий “ученик”, если вспомнить, что первое самоназвание христиан, о котором говорится в “Деяниях Апостолов”, звучит именно так – ученики. Таковым и был французский офицер, ставший монахом и ушедший в пустыню не в переносном, но в самом прямом смысле этого слова.

Один из главных моментов в миросозерцании и в духовности Шарля де Фуко был связан с Назаретом – городом, где Иисус провел свое детство. Брат Шарль считал, что мы должны в Иисусе увидеть Младенца, в лице которого Бог вручил человечеству Себя Самого, как Младенца, беспомощного и беззащитного, Младенца, которого может обидеть, или убить, или просто отнять у Матери, оставить без еды и уморить любой из нас. Не только мы, люди, нуждаемся в той защите, которую мы ждем от Бога, но и Он Сам также нуждается в нас и в нашей защите. Бог не только всемогущ, но и беспомощен. И эта Его всебеспомощность (onnimpotenza) – это такая же неотъемлемая Его характеристика, как и всемогущество (onnipotenza). По–итальянски вся разница между этими двумя словами заключается в одной букве “m”, что как‑то очень наглядно показывает суть этого необычайного парадокса. Впрочем, об этом впервые заговорил еще апостол Павел, когда написал, что Сам Бог сказал ему, что сила Божья совершается в немощи (2Кор 12: 9).

Осень 2001 года и, конечно же, “не календарный, а настоящий” XXI век и новое вообще тысячелетие началось 11 сентября 2001 года, когда в двух благополучнейших городах планеты – Нью–Йорке и Вашингтоне – за какие‑то несколько минут погибли тысячи людей. Одна или две женщины успели позвонить мужьям по телефону, чтобы сказать, что любят их. И всё. Запись одного из таких звонков, сохранившуюся на автоответчике, услышал весь мир, о другом мне просто рассказал муж погибшей. Казалось, что такое не может быть правдой. А ведь кто‑то продумал, организовывая эти теракты, абсолютно всё, всё до мельчайших подробностей.

Такое под силу не горстке бандитов, не пятерым озверевшим террористам, но только серьезнейшей, блестяще функционирующей и, скорее всего, государственной структуре. Увы, но это именно так. И стоит организация такого теракта бешеных денег. Бюджет обычного хорошо развитого европейского государства такого бы не потянул. Но там, где есть деньги, что рождаются из ничего – от торговли нефтью и “наркотою”, там оказывается возможным всё.

Как не хотелось, чтобы бомбы падали на Кабул! Но почему тогда талибы отказываются выдать бен Ладена мировому сообществу? Да и не в одном этом человеке дело, потому что их, действительно, много, но при этом, и это особенно страшно, мир их не знает ни в лицо, ни по именам. Это не нацисты, о которых нам было известно абсолютно все, а какие‑то невидимки, анонимно действующие и поставившие себя вне мирового сообщества. И вот перед лицом этой опасности мир начал объединяться. Россия и Америка, христиане разных исповеданий, иудеи и мусульмане, буддисты, индуисты и так далее, верующие и неверующие, консерваторы и социал–демократы – все мы оказались в одной лодке.

Но сегодня даже такое объединение, но без применения силы, скорее всего, не принесло бы результатов, потому что террористов нужно не просто остановить, но остановить как можно быстрее. А переговоры с ними невозможны. Но сила, даже употребленная по римскому принципу vim vi repellerе licet, то есть “на силу позволено отвечать силой”, все‑таки являет собой что‑то не вполне христианское… Правда, сегодня мы видим и то, что по сравнению с предыдущими эпохами применение военной силы сводится к минимуму. И это, быть может, самое большое достижение человечества за всю его историю, но возможным это становится только, когда весь мир объединяется. В конечном итоге объединяется в любви – к жизни и к человеку, а следовательно, и к Богу.

У тех, кто погиб 11 сентября, выбора не было, их не спрашивали, что они выбирают: жизнь или веру; да и верующими среди них были далеко не все. Не было такого выбора и у других (за крайне редким исключением) мучеников ХХ столетия. В России жертвы сначала красного террора (при Ленине), а затем ГУЛАГа (при Сталине и его продолжателях), жертвы нацизма в Германии, включая тринадцатилетнюю Анну Франк и всех евреев (а их было шесть миллионов!), кто встретил смерть в газовых камерах Освенцима и в других лагерях смерти, выбирать не могли, у них не было вариантов – их просто уничтожали, не спрашивая, каков их собственный выбор. Их просто убивали. Царь Николай, казалось бы, отрекся от престола именно для того, чтобы сохранить жизнь своим детям, казалось бы, сделал выбор, но все равно вся царская семья была расстреляна: и ни у кого из них не спросили, выбирают ли они этот путь, – их просто поставили к стенке.

Еврейка Эдит Штайн, ученица Гуссерля и монахиня–кармелитка, теперь прославленная Римом как святая, став христианкой и католической монахиней, казалось бы, изменила своему еврейству и, с точки зрения ее родных, крестившись, предала веру отцов, но и она была арестована и отправлена в газовую камеру как еврейка, и так далее… Швед Рауль Валленберг боролся с нацизмом, а погиб в советских застенках, и большинство репрессированных при Сталине партийцев и военных были наивернейшими “солдатами партии”, безбожниками и сталинистами, а попали “под статью” лишь потому, что представляли не реальную, но лишь потенциальную опасность для режима, быть может, выделяясь умом или негибкостью, какими‑то нравственными принципами, может быть, прямотой или какими‑то еще качествами. Людей типа Фед. Фед. Раскольникова (Ильина), сознательно выбравшего путь противостояния Сталину, среди них было катастрофически мало.

А жертвы массовых репрессий в Китае при Мао и позднее, включая тех студентов, что были расстреляны на площади Тяньаньмэнь, а убитые в Камбодже при Пол Поте, в Руанде и Уганде при Иди Амине, в Афганистане при Кармале Бабраке и Наджибулле, на Кубе, в Северной Корее и так далее? Все они – мученики, то есть torturati или tortures, в том смысле, что их мучили, терзали, безжалостно и жестоко убивали, они – vittime или, по–латыни, victimae, значит, “жертвы”, но… Именно в этом контексте нельзя не вспомнить о том, что русским словом “мученик” переводится греческое “мартис” – свидетель, “мученичество” – это “мартирион”, то есть “свидетельство”, это та невооруженная и ничем (кроме веры!) не защищенная смелость, что порою приводит на плаху. Martiri – это свидетели. Причем свидетели не просто жестокости своих палачей, но правоты своего исповедания.

Мартин Лютер Кинг в Мемфисе 4 апреля 1968 года был убит, поскольку его ненасильственный протест верующего против расизма, его христианский гандизм был для тех, кто защищал право на расизм в США, несравненно более опасен, чем любые другие выступления черных. Борьба черных против расизма до Кинга была почти всегда, во–первых, достаточно агрессивна по форме и, во–вторых, направлена против белых. Кинг сумел и полностью отказаться от агрессивности, и придал своей борьбе подлинно евангельский характер, но, главное, начисто исключил из своей программы, из своей проповеди, из своего мировоззрения тот момент, который всегда так или иначе, но служил на пользу расизму, – неприятие белых американцев, их цивилизации, образа жизни и непременное желание видеть в них врагов.

Мечта, или dream, как он сам говорил, Мартина Лютера Кинга заключалась в том, чтобы черные и белые увидели друг в друге братьев и взялись за руки. Он во весь голос заговорил не о любви черных друг к другу, но о любви черных к белым, о любви вне зависимости от того, кто есть кто; парадоксальная заповедь Иисуса о любви к врагам в деле Кинга, быть может, впервые в истории одержала потрясающую победу. И поэтому не случайно, что сегодня Кинг воспринимается как праведник не только черной, но всей Америкой – его служение (благодаря его христианству и его пламенной вере) переросло борьбу за права черных и против всего того, что их ограничивало, оказалось, что Кинг боролся в равной мере и за тех, и за других…

Однако свой выбор он сделал, но только не в день своей смерти, как древние мученики христианства, а намного раньше. Тут вспоминаются притчи о работниках в винограднике и о десяти девах из Евангелия от Матфея. Рауль Валленберг тоже сделал выбор, и опять‑таки задолго до дня своей смерти; фигурально выражаясь, стал работником не одиннадцатого часа, но тем, кто был послан в виноградник с утра или около третьего часа. Или лютеранский пастор Дитрих Бонхёффер, который мог бы просто вести себя достойно, но тихо, как это сделали многие его друзья. Он тоже мог бы остаться в живых, но выбрал несравненное право всегда говорить правду вслух. В сущности, этот же выбор сделал и о. Александр Мень, но опять‑таки задолго до своей смерти.

Каждый из них мог бы остаться жив. Этот выбор – выбор, сделанный заранее, – не ведет неминуемо к смерти, как это было в первые века христианства… Он только делает ее весьма близкой, возможной, реальной… Так, Андрей Блум (будущий митрополит Сурожский Антоний) в годы Второй мировой войны тоже сделал выбор, уйдя в Сопротивление в оккупированной Франции, но остался жив, хотя и рисковал и мог бы вполне быть расстрелянным или попасть в концлагерь, как мать Мария или о. Димитрий Клепинин. Будущий митрополит не только выдавал справки о состоянии здоровья, что давали возможность лицам, их получившим, избежать вывоза на работы в Германию, но и фабриковал такие рентгеновские снимки, на основании которых можно было понять, что эти люди действительно больны туберкулезом, которого немцы очень боялись и поэтому старались держаться как можно дальше от туберкулезных больных.

Эдит Штайн вполне могла уехать в Латинскую Америку. Да и брат Шарль тоже мог просто вернуться во Францию… Брат Христиан и его собратья, монахи–трапписты из Алжира, убитые несколько лет тому назад исламистами, и их застреленный епископ – монсиньор Клаври… Они, в общем, тоже могли уехать во Францию или уцелеть, оставаясь в Алжире. Но они сделали свой выбор и стали работниками третьего или шестого часа. Поэтому они – настоящие мученики.

А жертвы тоталитарных режимов? Допустим, студенты, погибшие на площади Тяньаньмэнь, могли не выходить на площадь, но врачи, профессора, буддийские монахи, а вместе с ними и священники всех христианских исповеданий во времена Мао, а рядом с ними… и просто партийные работники, вполне убежденные в гениальности идей Мао Цзэдуна, – все были уничтожены просто так. У них не спрашивали, хотят ли они жить, и не предъявляли им никаких условий, при соблюдении которых они не были бы казнены.

А в России после революции? Убивали всех подряд без суда и следствия. И тех, кто был готов сопротивляться новой власти, как Николай Гумилев, и тех, кто вообще не задумывался над проблемой большевизма. А “тетя Варюша”, мать моей старой приятельницы Александры Павловны Боженко, расстрелянная прямо на перроне у дверей поезда, в котором она просто ехала то ли к детям, то ли куда‑то еще, расстрелянная лишь за то, что в ее паспорте было указано, что она графиня. А те русские, которых Черчилль выдал Сталину после войны? Их расстреливали всех подряд прямо на пароходах, прямо в территориальных водах Великобритании… А холокост? Евреи в годы нацизма… Тысячи убитых детей, в том числе и новорожденных…

Все они, как вифлеемские младенцы. И не случайно поэтому Православная церковь 29 декабря, а Католическая – 28–го отмечают день памяти святых младенцев, в Вифлееме убиенных. Они называются по–гречески nеЂpioi, а на латыни infantes, то есть “не говорящими”, еще не научившимися лепетать по–детски самые простые слова, они – innocentеs (невинны), они – bambini, то есть “малыши”… Они не были крещены, у них еще не могли сформироваться никакие убеждения. Но именно к ним Церковь отнесла древнее пророчество Иеремии: “Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет”. Рахиль, словно мать Родина, оплакивает своих детей и “не хочет” (подчеркивает пророк!) утешения, “яко не суть”, говорится далее по–славянски как‑то бесконечно просто, но до предела определенно: ибо их нет! Воистину Слово Божье “острее меча обоюдоострого”.

“Яко не суть” – это значит “их нет”, это значит, что их отобрал у Родины и раздавил безжалостный и безликий тоталитаризм, Рахиль не хочет утешиться, ибо такую смерть принять и объяснить невозможно, они ведь, эти младенцы, не имели в сердцах и в своих намерениях абсолютно ничего против кого бы то ни было. Их было, как указывает византийская традиция, “четырнадцать тысяч”. Понятно, что такого числа детей “от двух лет и нижайше” просто не могло быть в маленьком Вифлееме и его окрестностях, отсюда становится ясно, что число имеет символическое значение, оно говорит о массовости такого явления, как убиение невинных, как репрессии, которые всегда обрушиваются не на единиц, а на тысячи и даже на миллионы.

Этот день (28 или 29 декабря), который всегда наступает сразу после Рождества, в те дни, когда еще зажигаются свечи на елках и праздник продолжается, был избран не позднее чем в V веке, о чем свидетельствует Петр Хризолог, был избран для того, чтобы и мы, подобно Рахили, не забывали о том, как убивает невинных всякий тоталитарный режим. Помня о младенцах из Вифлеема, мы помним обо всех убиенных – убитых просто так, без обвинения, без какого бы то ни было “состава преступления”, убитых просто так, по той причине, что это было нужно режиму. Даже Борис и Глеб были убиты из‑за того, что Святополк видел в них конкурентов.

А вифлеемские младенцы (и тогда, и в наше время) приговариваются к смерти просто так – как тетя Варюша Бобринская, как Анна Франк, как дети из чешского города Терезина, – всего лишь для того, чтобы крови пролить побольше. А. Д. Сахаров как‑то раз сказал (не знаю, записана эта мысль им или нет), что Сталин убивал всех подряд, включая вернейших своих соратников, только для того, чтобы все время поддерживать в стране атмосферу ужаса и страха.

В отличие от “вифлеемских младенцев”, мученик всегда вступает в конфликт (так было и в первые века!) и не просто со злом, но со злом, воплощенным в практике и законодательной базе того или иного политического режима. Вот почему такой чисто духовный по сути своей феномен, как мученичество, всегда теснейшим образом связан с политикой, с политической жизнью, с историей. При этом мученик всегда предлагает неполитический выход из политической ситуации, борется не с режимом, но со злом, в этом режиме укоренившимся. Где‑то здесь проходит водораздел между мученичеством святого и простым политическим убийством. К тому же политические убийства почти всегда совершаются теми, кто противостоит власти, по большей части – анонимно. Достаточно вспомнить о том, как были убиты Джон Кеннеди, Улоф Пальме или Альдо Моро. Мученика же убивает власть (все равно кто – император Диоклетиан, Иоанн Грозный или Сталин), власть пускай безбожная и жестокая, но внешне легитимная, власть или ее представители вроде Малюты Скуратова, задушившего митрополита Филиппа (Колычева).

Мученик практически никогда не бывает одиночкой… Его всегда окружают люди, в том числе и другие мученики. И не случайно именно многофигурные иконы с глубокой древности являют образ нам мученичества. В окружении мученика оказываются самые разные люди – несчастные маршалы Блюхер и Тухачевский или чекист Михаил Кедров и т. д., люди, которые сами пролили реки крови, сначала участвовали в репрессиях, а потом стали их жертвами. Вот оно, трагическое окружение новомучеников российских, Елизаветы Федоровны, митрополита Серафима (Чичагова), епископа Серафима (Звездинского) и других.

Были среди них и священники, дававшие показания против своих собратьев, назвавшие имена многих и послужившие причиной их ареста; то ли они думали, что их за это помилуют, то ли просто не выдержали и сломались… Святыми их назвать нельзя, но разве они не такие же жертвы режима, как и все остальные? И потом, нельзя забывать о том, что в других условиях эти люди, тогда пошедшие на сотрудничество с режимом, были бы праведниками… “Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться…”

Пораженный лютой проказой праведный Иов в ответ на слова своей жены, которая предлагает ему похулить Бога и умереть, произносит следующую фразу: “Ты говоришь, как одна из безумных; неужели мы доброе будем принимать от Бога, а злого не будем принимать?” (Иов 2: 9 –10). Это значит, что и зло от Бога? И вообще, откуда в мире зло, в противостоянии которому мученики становятся святыми? Если Бог всеблаг и любит нас, то как же Он допускает это зло? Нередко нам кажется, что Бог наказывает. Есть даже присловие: “Бог наказал”. Но Бог ведь не безжалостный демон, чтобы так ужасно наказывать, чтобы наказывать страшными болезнями детей за грехи их родителей, чтобы наказывать убивая, чтобы наказывать человечество войнами, тысячами и миллионами смертей.

Если Бог не безжалостный демон, то как тогда Он все это допускает? Неужели может Он нас так жестоко наказывать или просто взирать на жизнь lf l’alto soglio, то есть с “высокого престола Своего”, как говорит Торквато Тассо в самом начале своей поэмы, терпеливо и равнодушно. И спокойно терпеть все то, что происходит в мире вокруг нас. Терпеть 11 сентября, чуть ли не ежедневные взрывы в Израиле и другие ужасы. Или Он ведет Себя так, как делает иногда это строгий учитель? Нет, это тоже невозможно! Если Бог безжалостен, то, действительно, права жена Иова, когда советует ему похулить Бога и умереть. Как тут не вспомнить Вольтера. “Как мог Бог создать эту страшную клоаку несчастий и преступлений? Предполагается, – говорит Вольтер, – что Бог могуществен, справедлив и благ, мы же видим со всех сторон безумие, несправедливость и злобу. Поэтому люди предпочитают отрицание Бога тому, чтобы Его проклинать”. При этом сам Вольтер в Бога верил, хотя и говорил, что предпочитает верить в Бога не всемогущего и пусть ограниченного в Своих возможностях, но благого.

Мы видим, сколько в мире беды и горя, но почему‑то чувствуем, что источник у этого горя не Бог. Вместе с тем объяснить происхождение зла в рамках христианской доктрины невозможно. И тысячу раз прав Вольтер, когда говорит, что причиной атеизма для многих становится именно то зло, торжество которого мы здесь и там видим вокруг себя. Однако вопреки всему, и прежде всего вопреки очевидности, мы каким‑то образом чувствуем в мире Божье присутствие.

Именно чувствуем. Ибо очень часто ничего не знаем об этом, а зачастую и просто забываем, что Бог присутствует в этом трудном мире, как и обещал Он устами Иисуса: “Я остаюсь с вами во все дни до скончания века” (Мф 28: 20). Мы именно чувствуем это, не зная, и понимаем не умом, но сердцем, что Господь разделяет с нами любую нашу беду во всей ее полноте. Он с нами там, где плохо. И это – главное. Спускаясь вместе с нами словно в ад, в глубины нашей беды и нашего отчаянья, Он и выводит нас из этих глубин, даруя нам мудрость и терпение. Как изображается это на пасхальной иконе “Сошествие Спасителя во ад”…

Что же касается происхождения зла, то главное – понять, что доминанта наших отношений с Богом не логика, а любовь. Бог не учит и не наказывает, но любит. “Традиционная западная теология, – пишет Эрих Фромм, – пытается высказывать суждения о Боге. Предполагается, что я могу познать Бога мышлением. В мистицизме же, являющемся логическим следствием монотеизма, попытка познать Бога рационально отвергается и заменяется переживанием единения с Богом, при котором для знания о Боге не остается ни места, ни необходимости”. Если это так, то “говоря, что Бог – мудрый, сильный, благодатный, мы опять‑таки подразумеваем, что Это – некое существо; самое большое, что можно сделать, – это сказать, чем Бог не является, то есть назвать негативные признаки: можно говорить, что Он не ограничен, не несправедлив, не недобр. Чем больше я знаю о том, чем Бог не является, тем больше я знаю о Боге”, – говорит Фромм, ссылаясь на Маймонида. Мы же можем к этому наблюдению Эриха Фромма добавить всю без исключения восточнохристианскую традицию так называемого апофатического богословия. Поэтому нельзя говорить, что Бог попускает зло. Можно только утверждать, что Он не имеет со злом ничего общего.

Не можем мы (хотя постоянно именно это и делаем!) и представлять историю как арену, на которой борются Добро со Злом, Ормузд с Ариманом, свет со тьмою и так далее. Увидеть в Зле антагониста Добра – значит отказаться от монизма, стать дуалистом, по–манихейски допустить, что Зло является таким же изначальным признаком бытия, как и добро, то есть своего рода анти–Богом. Но что же такое зло? Если Бог всегда созидает, Он – Творец или Зиждитель, Creator, то зло может только разрушать, разваливать, убивать, подвергать разложению и так далее. В нем нет никакой (пусть даже со знаком минус) созидательной силы. Оно – исключительно разрушительно.

Зло (и тут мне снова придется сослаться на Фромма) – это всегда некрофилия, то есть “страстное влечение ко всему мертвому, больному, гнилостному, разлагающемуся; одновременно это страстное желание превратить все живое в неживое, страсть к разрушению ради разрушения”. Зло можно сравнить с тем зловонием, что на свалке исходит от помойных куч. Зло всегда, употребляя образ Гумилева, “дурно пахнет”.

Злу, если мы будем понимать его вместе с Фроммом именно так, противостоит не Добро, то есть Бог, но жизнь, та самая жизнь, которую Бог (как “Сокровище благих и жизни Подателю”) дает всему живому. Гитлер пошел на смерть ради смерти, потому что все, что составляло его мир, к этому моменту уже рухнуло, мученик, наоборот, идет на смерть не ради смерти, но ради жизни, ради того, чтобы другому человеку было лучше. Так мать Мария (Скопцова) попала в нацистский концлагерь, потому что в оккупированном Париже спасала евреев от голода и смерти; святой Максимилиан Кольбе вошел в газовую камеру, чтобы спасти жизнь другого узника, потому что у того была большая семья; Мартин Лютер Кинг был убит именно за то, что в сердцах черных и белых американцев стремился зажечь любовь друг ко другу, и так далее.

Бог в христианстве являет Себя миру не в сильном вихре, раздирающем горы и сокрушающем скалы, не в землетрясении и не в огне, как прямо говорится об этом в рассказе о пророке Илье и том богоявлении, что было пережито им на горе (3 кн. Царств 19: 11–12), а в веянии тихого ветра, но, главное, в предельной слабости и беспомощности… Сначала в виде беспомощного Младенца, а затем в виде не менее беспомощного Страдальца, распятого и умирающего на Кресте, – и в том и в другом случае именно эти дни главные в церковном календаре (Рождество и Пасха!) для любого христианского исповедания.

Мученики почитаются христианами примерно так же, как в античные времена греки почитали своих героев. Однако если герой выходит всегда победителем (Персей убивает Медузу, Беллерофонт – Химеру, Геракл – лернейскую гидру, стимфалийских птиц, немейского льва и так далее, а Тесей – Синиса и Прокруста), то мученик формально заканчивает жизнь как побежденный – за веру его непременно убивают его палачи. Культ античного героя – это всегда культ силы, прежде всего мускульной. Культ мученика – это культ чистоты души и невооруженного бесстрашия.

Герой, пускай освобождая людей, всегда приносит смерть другим, мученик не боится только смерти собственной, другим он приносит жизнь, “умирая за други своя”, как говорится в Евангелии. Главное в мученичестве как в свидетельстве (итальянское martirio) – выбор. Выбор служить другим, принося им добро, выбор, который связан с чистой верой и поразительным бесстрашием, ничем не вооруженной смелостью. Но есть и другое мученичество (по–итальянски tortura) – мученичество младенцев из Вифлеема, еще более невооруженное, ибо на него человек идет без выбора, идет, потому что власть поставила на нем клеймо и некрофильски обрекло его на смерть.

Опубликовано в журнале: «Вестник Европы» 2002, №6

http://magazines. russ. ru/vestnik/2002/6/chis. html

Жезл Ааронов

Из статьи “Четвёртая книга Моисеева. Числа”


Лет, наверное, тридцать тому назад в Москве ранней весной, почти зимой, начали появляться коричневые прутики багульника, безжизненные и сухие. Их надо было принести домой, поставить в воду, и по прошествии недели или двух, когда за окнами ещё лежал снег и было безумно холодно, этот безжизненный багульник вдруг давал маленькие

почки, и на другой день они распускались фиолетовыми цветами. Очень похоже на библейский рассказ о расцветшем жезле Аарона. Так в наших московских квартирах Бог являл нам Своё всемогущество. Просто, и казалось бы, без всякого чуда; просто и естественно. Но, увидев эти фиолетовые цветы, каждый, без исключения, начинал радоваться, чувствовал присутствие Бога в этом событии, в этом цветке, в его нежности, в его уязвимости, в его недолговечности. Вечное нам открывается в том, что так недолговечно и хрупко, — в цветке. И жезл Аарона потом вновь стал безжизненным и сухим. Когда он лежал затем в храме, в святилище, он уже не был цветущим и благовонным. Но он не был и мёртвым, потому что через него Бог явил нам некогда Себя, явил нам Своё могущество.

Аарон. Мозаика собора Св. Софии в Киеве. Сер. XI в.

Мы можем сказать, что чудеса бывали раньше, теперь их не бывает. Жезл Ааронов расцвёл в древности, теперь он уже не расцветает. Теперь вообще неизвестно, где он, он утерян много веков тому назад. Но каждая веточка багульника в московской квартире, каждый весенний цветок, каждая ветка мимозы, привезенная с Кавказа, — всё это говорит нам о Боге, о дыхании Святого Духа, Который преображает жизнь и наполняет ее смыслом.”

”Истина и жизнь”, №2, 2002

http://horatertia. com/

Нам нужна свобода

Опубликовано в газете"Русская мысль"

N 4247 от 26 ноября 1998 г.

Галина Старовойтова принадлежала к тем людям, для которых свобода — политическая, национальная, религиозная — представляет абсолютную ценность.

В первой заповеди Декалога Бог является человеку как Тот, Кто освобождает. Раб не всегда голоден и раздет. Нередко всё бывает наоборот: раб живет сытно, а свободный страдает от голода. Именно это случилось некогда с народом Божьим, который стал тогда не просто роптать на Моисея, но был готов расправиться с ним.

Свободный человек не может только радоваться своей свободе. Ему необходимо научиться работать. У народа Божия на это ушло сорок лет, но теперь время идет намного быстрее, хотя путь, по которому проходит человек сегодня, в чем‑то похож на все, что описывается в Пятикнижии.

Происходящее в России — трагично. Но одни — в их числе была и Галина Васильевна — призывают не отчаиваться, а другие зовут назад, в бред советской эпохи.

Первые настроены на работу — трудную, долгую, утомительную. Вторые выискивают врагов и призывают их истреблять, но захватить власть им пока не удаётся. Поэтому они решили убивать.

Убийство Галины Старовойтовой преследует одну цель — навести страх на политиков–демократов. Заставить их замолчать и — испугаться.

Последние дни показали, что этой цели убийцы Старовойтовой не достигли. Никто не испугался.

Более того — демократы почувствовали, что необходимо объединяться. Объединяться, чтобы нас не проглотила"коричневая харя", что<…>"всё наглее высовывается из‑под красных знамен".

Уходит в прошлое XX век — эпоха великих злодеев, которых не хочется вспоминать поименно. Сегодня в России нет таких удивительно светлых политиков, каким былА. Д. Сахаров, и не за лидером, который возьмет на себя ответственность за все, а сами должны мы идти по дорогам жизни. Не как толпа, но как нация.

Каждый должен почувствовать, что ответственность ложится на него. Не отсиживаться у телевизора, думая, что от него ничего не зависит, а работать, зная, что именно он может сделать то, на что у другого не хватит времени, сил, упорства.

Именно потому нам так нужна свобода — несвободный человек не несет ответственности за состояние общества. Время"великого инквизитора"осталось позади. Альтернатива становится предельно жесткой — либо свобода и демократия, либо новый ГУЛаг и новый Освенцим.

Галина Васильевна была политиком нового типа — не вождем, не лидером, который ведёт массы за собой, но труженицей, постоянно находящейся среди людей. Политика только тогда перестанет быть"грязным делом", когда находятся люди, которые берут ответственность за страну на себя.

Не бойся, малое стадо!

По следам финансового кризиса 1998 года

Недавние события показали: мы ощущаем себя людьми не христианской, но, увы, языческой истории.

Знаете, что меня озадачило в сентябрьской панике? То, что охваченным ею оказалось все общество — и превратилось на эти две недели в стадо. Она оказалась сильнее личности и народа — забытая нами, казалось бы, паника.

Само слово отсылает нас к древности — к имени греческого бога Пана. В римской мифологии ему соответствует Фавн. Это козлоногий божок с рогами, покровитель лесов, полей и стад, который пугал врагов своих друзей. Пугал диким видом своим и пронзительным голосом. Геродот рассказывает, что во время Марафонской битвы греки вместе с Мильтиадом победили персов совсем не потому, что Мильтиад был таким уж блестящим полководцем, а греки — мужественными воинами. Нет, оказывается, победили они потому, что Пан, спрятавшийся в пещере поблизости от Марафонского поля, так закричал, что персов охватил ужас — и они бежали.

Изображение: Palazzo Massimo alle Terme (Museo Nazionale Romano), Rome, Italy

Pavement mosaic with the head of Pan. Roman artwork, Antonine period, 138/192 AD

Странно и тревожно, что мы, люди, живущие в конце второго тысячелетия христианской истории, поддаемся панике, притом что еще Плутарх говорил о смерти Великого Пана как о смерти этого языческого мира…

Если анализировать Священное Писание на основании, как говорят лингвисты, «частотности» употребления того или иного слова, то мы обнаружим — почти 370 раз в нем встречается призыв: «Не бойся!». Адресован он то к Аврааму, то к Иакову, то к Гедеону в Ветхом Завете, то к апостолам и женам–мироносицам в Евангелии. Этот призыв постоянен и настойчив. Бог не говорит: не бойтесь того или иного. Он обращается к нам предельно просто: не бойтесь. Никогда и ничего!

Конечно, в нашей природе страх заложен изначально — как и много чего другого. Но одни природные особенности надо развивать, а другие — перерастать. Преодолевать. Бог адресуется именно к звериной нашей памяти: «Не бойся, малое стадо!» — и даже еще резче: «Я посылаю вас овцами среди волков».

Человек, постоянно боящийся, теряет не только свое достоинство — он в конце концов оказывается смешным. В случае с нашей недавней паникой проявилась, на мой взгляд, эта комическая, смешная сторона страха. Люди начали закупать «впрок» не только заграничную технику или предметы роскоши — они принялись запасаться крупой, солью и спичками, буквально шарахаясь от собственной тени, вспоминая ситуации, в которых они оказывались в 30–е годы или в начале войны. Те, кто помоложе, спроецировали на происходящее осень и зиму 91–го. С каким‑то странным наслаждением люди устремились к тому, чтобы история повторилась. А история никогда не повторяется, мы можем лишь проводить какие‑то аналогии, можем обнаруживать в таких мнимых «повторах» намек на то, что мы ничему не учимся на собственных ошибках.

Паника — феномен пробуждения в нас дикаря, который даже не задается вопросом, а чего он боится.

Мы — открытое общество, полноправная часть мировой цивилизации — опять показали соседям свою задавленность и дикость. В нашей стране по–прежнему, как в советские времена, есть в основном пока две модели поведения: либо наглость и беспардонность, либо задавленность и запуганность.

Мы почти точная копия древних греков. Занятно, что недавно я был в Греции и увидел, что они, во многом на нас похожие — это ведь православная страна и не слишком богатая, — ведут себя в отличие от нас очень естественно. Их поведение вовсе не означает, что они от жизни не ждут ничего плохого, что заставляют себя верить в то, что беда обойдет их стороной, — нет, почему же, она коснется и меня, и моих друзей, всех. Беда — как дождь, не выбирает, на чьи головы ей упасть. Дело не в том, чтобы изловчиться пробежать между дождевыми каплями, а в том, чтобы достойно переждать бедствия…

Опыт истории показывает, что все кризисы кончаются, все сложнейшие ситуации находят свое разрешение. И вот что важно: выживают после них именно те, кто не испугались. Не самые сильные физически, не самые обеспеченные материально, не те, кто запас больше крупы или соли впрок, — это, кстати, показала Ленинградская блокада. Выживают те, кто психологически, духовно, нравственно — назовите как хотите — не сдались. А для этого нужна вера. Нужна открытость навстречу Богу. Не козлоногому рогатому чудищу, но Пастырю доброму, не бросающему в беде овец малого Своего стада.

Не паниковать. Не приходить в отчаяние. Не хватать сумки на колесиках и не бежать очертя голову — куда? — в покрытую тенью прошедшую жизнь за нашей спиной. Тем более что наше бегство продиктовано не страхом голода, но страхом того, что завтра всё будет стоить дорого. А ведь дорого — оно на самом деле всегда дорого. Я не хочу употреблять банальных выражений, но дешево человеку никогда ничего не дается. Думаю, что момент грядущей дороговизны так зазвучал в последние недели потому, что испугались все. Испугались в Кремле, испугались в Думе, испугались банкиры, испугался «средний класс». И, признаться, меня смущает и пугает — что бесстрашных не нашлось. Не нашлось — даже среди самых мудрых, крестьян, даже они, собирая урожай, паниковали: пока мы трудимся, магазины опустеют.

И все‑таки нет, бесстрашные нашлись! Это подростки и маленькие дети. Они нашей паники не заметили — или заметили с какой‑то беззлобной иронией. Вот что в меня вселяет надежду. Эти люди — я сознательно их называю не детьми, а людьми — не испугались ситуации. Потому что они не испытывали в своей жизни (и я верю, что не испытают) того пресса, который ощутили на себе всё старшие поколения. Если мы действительно живем ради детей, надо постараться как‑то соответствовать им. Не быть смешными и жалкими в их глазах. Пройдет несколько лет — и они будут избирать президента и парламент двадцать первого века. Избирать бесстрашно, без оглядки на век, прожитый нами в состоянии перманентной паники.

И вот тогда, мне кажется, Россия будет совершенно другая.

http://www. ogoniok. com/archive/1998/4573/38–12–15/

«Курица или яйцо?» — вот в чем вопрос

Журналист Александр Никонов, предлагая нам отделить нравственность от морали, ставит вопрос чрезвычайно важный и, надо сказать, делает это с блестящим остроумием… но не доводит дело до конца. Действительно, есть в нашей жизни что‑то, напрямую связанное с самою сутью добра и зла и тех границ, что отделяют одно от другого (по Никонову, это «нравственность»), но есть и сумма установившихся в обществе норм поведения (по Никонову, «мораль»).

Видоизменяясь из века в век, мораль всегда связана с представлениями о приличии. К примеру, в Китае долгое время (не знаю, как теперь) считалось неприличным смеяться, раскрывая рот, как делают европейцы. Понятно, что к вопросу о добре и зле подобные неприличия не имеют никакого отношения, хотя, глядя изнутри конкретной эпохи, конкретной культуры, мы этого не видим в упор. Более того: нормы поведения, правила приличия кажутся нам иной раз чем‑то невероятно важным во всех смыслах и с любой точки зрения, а проходит лет двадцать — и становится просто смешно! Ведь казалось гражданам СССР, что в шортах по городу могут разгуливать только безнравственные люди… Все это как раз то, что англичане называют словом victorian, то есть «викторианский» в самом дурном смысле — «комильфо» или «не комильфо», иными словами, «как то положено» или, наоборот, «не рекомендуется». В каждую эпоху, в каждой религии, в каждом сословии есть своя мораль, свой «обычай» — так в половине случаев переводится с латыни слово mos, moris.

Однако латинское слово также обозначает и нечто другое: нрав человека, его спонтанную, идущую не от рассудка и воспитания, но откуда‑то из самых глубин сердца реакцию на проявления добра и зла, вне какой бы то ни было зависимости от норм общественного приличия. Эта реакция, которую Владимир Соловьёв в своей великой книге «Оправдание добра» характеризует как безотчетный инстинкт стыда, превратившийся в «ясный голос совести, укоряющей человека<…>за всякую неправду», присуща каждому нормальному, не зажатому, не изуродованному воспитанием и фобиями человеку.

Это мораль (уже не в бытовом, а в самом высоком смысле слова), о которой говорит Вольтер. «Мораль есть у христиан, но не у язычников», — цитирует «фернейский старец» одного из своих современников и восклицает: «А как же быть с моралью Сократа, Залевка, Харонда, Цицерона, Эпиктета и Марка Антонина?<…>Есть только одна мораль, как есть только одна геометрия!» Конечно, продолжает Вольтер, мало кто читает Цицерона, но всякий, кто начинает размышлять о добре и зле, сам того не зная, становится продолжателем Цицерона. Конфуций не изобрел этическую систему, но просто нашел её в сердце человека. Каждого. Не только китайца.

Мораль, по Никонову, скорлупа догм, которую следует разрушить. Мораль, по мнению Вольтера, не имеет ничего общего с догмами. Потому что догмы всегда различны, а мораль — от этого никуда не денешься — у всех одна. «Что это значит?» — спрашивает Вольтер. Это значит, что мораль, как и свет, приходит от Бога.

Эта мораль (в понимании А. Никонова — «нравственность») на самом деле голос совести, «даймонион» Сократа, милосердие, которому учит Христос, призывая нас ощущать боль другого как свою собственную.

Это мораль, о которой говорит один из героев Чехова: «Как вот возьмешь из‑под курицы яйцо, а в нем цыпленок пищит, так во мне совесть вдруг запищала и… я всё думал: есть Бог!»

Прежде чем раздавить скорлупу, давайте прислушаемся: не пищит ли внутри цыпленок?


http://www. ogoniok. com/archive/2001/4717/42–18–19/


Виновны все

Ни во взрыве в подземном переходе на Пушкинской площади, ни в гибели субмарины «Курск», ни в пожаре на Останкинской телебашне, в общем‑то, нет ничего такого, что переворачивало бы наши представления о жизни. Кораблекрушения, пожары, другие бедствия бывали всегда. Разным было только то, как человек на подобные новости откликался.

Наш отклик на эту августовскую череду бедствий<2000 года>-- растерянность. Вопросы «почему?» и «за что?» нас волнуют все‑таки больше, чем «кто виноват? и «что делать?». Мы неспособны просто по–человечески дать оценку случившемуся. Мы впадаем в мистицизм. Говорим, что во всем виноват месяц август: ни разу не обходился без несчастий. Что подводную лодку взорвали чеченцы, а телебашня загорелась от накала страстей в эфире в связи с гибелью подлодки. Мне рассказали, как одна пожилая москвичка всерьез уверяла подругу, будто пожар в Останкино — это сигнал к началу Третьей мировой войны. Другая версия, подслушанная моим знакомым в троллейбусе: «Те, кто решил развалить Россию до конца, увидели: с «Курском» ничего не вышло, народ выстоял, поэтому народ лишили телевидения». Непонятно, правда, как это увязать с тем, что якобы наше телевидение давно в руках жидомасонов…

Так позволительно рассуждать язычникам. Дикарям. А мы все‑таки люди цивилизованные.

Когда пробуешь оценить происшедшие в России в последний месяц катастрофы — в духовном, а не только в политическом аспекте, — упираешься всё в ту же самую проблему информации. Ведь информация в дословном переводе значит «внятное, зрелое представление о чем‑либо, рождение в сознании какого‑то четкого образа».

В ранние периоды истории горестная информация доходила до человека сама собой. В течение XX столетия тоталитарные режимы ее сразу делали секретной, поэтому она попадала к людям окольными путями. На Западе (а в течение последних десяти лет и в России) люди привыкли, чтобы новости принадлежали всем. Право на информацию — священное право. Получить новость, узнать правду сразу после несчастья — значит с болью, а кто может, и с молитвой, л и ч н о пережить его. Пережить с самого начала и до конца. Пережить с теми, кого непосредственно коснулась беда.

Мучительными для России были полторы недели ожидания — спасут или не спасут команду «Курска»? Потом появились сообщения, что, оказывается, с первых часов руководителям операции было ясно: спасти их нельзя. То же самое повторилось и в случае с пожаром на Останкинской башне: вот–вот, сообщали нам, его потушат… хотя специалистам с первых минут было ясно, что пожар не будет остановлен, пока башня не выгорит дотла. Нас как будто держат за тех, какими были мы двадцать и даже десять лет назад. Но мы совсем другие.

К счастью, мне часто приходится бывать в глубинке, и я знаю: глас народа сегодня — это не разговоры в московском троллейбусе. Нет, современный россиянин — вне зависимости от того, где он живет, — человек сознательный. Внутренне созревший. Огромное впечатление произвело на меня то, как держались родственники погибших подводников. Очень простые, в сущности, люди, они держались точно так же, как держались, мы помним, жены репрессированных писателей, священников и маршалов, как держались, мы знаем, жены декабристов — на высочайшем уровне человеческого достоинства.

Современные россияне все‑таки не мрачные идеалисты, сплетничающие о врагах–взрывателях и рукоплещущие лидеру американского Ку–клукс–клана (которого дома давно перестали слушать), а молодежь из маленьких городков России, ребята 13 — 20 лет, широко пользующиеся Интернетом и никак не считающие себя пассивными свидетелями истории. Я недавно побывал в городе, где население меньше ста тысяч, и почти тысяча пользователей Интернета. Вот — современный россиянин. Такому человеку нельзя лгать. С таким человеком нельзя играть в информационные игры «веришь не веришь». И с ним такой фокус больше не пройдёт.

Могу сказать опять‑таки по опыту своих поездок по провинциям: огромное значение там приобретают «круглые столы», семинары и конференции, посвященные прошлому и будущему нашей страны, где больше говорят не приехавшие из Москвы гости, а, наоборот, хозяева. Новая Россия строится именно здесь — где рушатся баррикады между теми, кто привык, чтобы их слушали, и теми, кто привык слушать. Между теми, кто работает в средствах массовой информации, и теми, кто пользуется ими. Между теми, кто управляет, и теми, кем управляют.

Из уст священника это, быть может, прозвучит странно — мне кажется, что прошло время проповедей. Прошло время громких речей и эффектных деклараций. Прошло время властителей дум. Если десять лет назад мы ночь напролет сидели перед телевизорами, с воодушевлением следя за словесными баталиями на съездах народных депутатов, сегодня такие речи никому не нужны, никому не способны помочь.

Мы должны сами наконец научиться разговаривать друг с другом. Доверительно и откровенно. И на всех уровнях.

Нам надо понять: лидеров — в том смысле, в каком они были в политической и общественной жизни XX века, — больше не будет. Вожди и мыслители уходят, на их место приходят менеджер и, скажем так, обыватель. Но только не тот обыватель, который в августе 1914 года пил кофе, пролистывая газету с сообщением о начале войны, после чего шел на работу, а обыватель как выразитель интересов и чаяний среднестатистического подданного. Выразитель недоверия среднего человека к тому, что лично от него будто бы ничего не зависит.

Нет, мы вступили в такое время, когда от каждого из нас что‑то зависит. Когда все причастны ко всему происходящему. Вот почему лишены какого‑либо смысла поиски виновных, поиски врага. Виновные и главные враги — мы сами, привыкшие перекладывать ответственность на других, надеяться на то, что начальству виднее, привыкшие видеть в журналисте главного потребителя информации.

Лишены, по–моему, здравого смысла и разговоры о том, что последние десять лет были временем сплошных разрушений. Во–первых, эта иллюзия связана как раз с нашим все более свободным доступом к информации. А во–вторых, мы забываем, какие катастрофы были в предыдущие десятилетия. Мы забываем о Челябинской трагедии, о Чернобыле, о землетрясении в Спитаке. Мы забыли о том, как бились один за другим самолеты и терпели бедствие корабли и субмарины и как об этом узнавали, кроме начальства, лишь те, чьи родные разбивались и тонули.

Мы переживаем беду — и забываем о ней. Но иногда, редко, нас выводит из состояния равновесия страшный вопрос: «За что?»

Легко думать с болью о погибших, когда они пали на поле брани. Труднее — когда их убила злобная и безнравственная власть. Но как оплакивать людей, погибших непонятно за что?

Все изнутри начинает в тебе возмущаться. Мы — перед глухим тупиком, и выход из него не подсказывает нам никто и ничто.

Ты начинаешь искать злодея, который всё это устроил.

А злодея, оказывается, нет.

И тогда надо вспомнить о себе самом.

Ибо много кто из нас мог бы так же вдруг погибнуть по непонятным причинам. Если мы подумаем о том, что в таком положении может оказаться любой из нас, нам сразу станет ясно: важно спрашивать себя не только о том, за что отдана жизнь, но и о том, насколько жизнь каждого и каждой ценна сама по себе.

По–настоящему страшно расставаться с человеком не тогда, когда мы как‑то приобщены к его жизненному опыту, когда, следуя за гробом, всем сердцем соглашаешься с Горацием и Пушкиным: «Весь я не умру» — но тогда, когда мы об этом удивительном опыте ничего не знаем. Разве не страшно, что о моряках с «Курска» мы не знаем ничего, кроме факта их гибели? Но даже и опыт смерти может нас чему‑то научить, может стать утешительным.

Каждый день в России, в мире умирают не 118 человек, а гораздо больше. Умирают от голода и эпидемий, погибают в катастрофах, падают жертвой террористов. Мы знаем об этом, но никак не переживаем.

Вот когда особенно важна информация — в момент очередного сообщения о чужом несчастье. Потому что новость вдруг перестает быть новостью, ты вспоминаешь слова Джона Донна о колоколе, всегда звонящем по тебе…

Позорно, горько, что журналисты ничего не поведали россиянам о том, что трагедия «Курска» была пережита всем миром. Газеты в Англии, Германии, Франции всю неделю выходили с целыми полосами, посвященными нашему несчастью. В Испании, рассказывали мне, люди бросались к русским туристам со слезами: «Какое горе!»

Почему столь остро была воспринята эта новость?

Потому что люди, привыкшие плыть в потоке информации, почувствовали: в случившемся так или иначе виноваты все.

Вот и ответ на мучающий нас вопрос: «За что?»

Нам всем так больно — потому что мы все виноваты.

Виноваты политики, не научившиеся до конца доверять друг другу. Виноваты военные, скрывающие информацию от начальства, и журналисты, падкие до сенсаций. Виноваты конструкторы, которые проектируют подводные лодки, на которых так тесно, что приходится набирать команду малорослых и худеньких ребят. Виноваты налогоплательщики, финансировавшие строительство якобы непотопляемой субмарины. Виноваты верящие в то, что подводные лодки не тонут, а телевышки не горят (хотя еще 20 лет назад пожарные били тревогу). Виноваты, оказывается, даже испанцы, плакавшие на улице: «Моряки погибли из‑за нас. Мы не сумели доказать вам, что нас не нужно бояться».

Моряков объяли воды Баренцева моря, а нас всех — чувство вины, пусть даже неосознанной. Нам так больно и стыдно, потому что мы вдруг почувствовали себя в ответе за чужую жизнь.

В этом смысле мы должны быть благодарны команде «Курска», равно как и погибшим в переходе под Пушкинской площадью и в шахте лифта Останкинской башни. Эти люди, совсем чужие большинству из нас, пробудили в огромном числе душ чувство острой ответственности за все происходящее в мире. Все они погибли в процессе жизни.

Теперь самое важное — чтобы это чувство не покинуло нас. Не ушло, как вода в песок. И хоть в чем‑то сделало нас другими.


http://www. ogoniok. com/archive/2000/4659/32–12–13/

В отсутствие поэта

Кому‑то это покажется наивным, но я убежден, что нам надо сегодня искать не способы стабилизировать рубль или политическую жизнь. Гораздо важнее для нас — искать поэта.

Если задуматься, остальное где‑то можно отыскать — но откуда взять поэтов, если их просто нет? Приходится слышать: государство не поддерживает культуру, потому и поэтов нет. Однако наше государство не поддерживало ни Ахматову, ни Пастернака, оно не поддерживало и Высоцкого с Бродским. В лучшем случае государство не убивалопоэтов. Тем не менее их знали все, слушали их, переписывали на машинке или на магнитофоне. Их любили. Это все было не благодаря политике государства в области культуры, а вопреки ей. Сегодня — чуть ли не впервые за два столетия — у нас нет живого поэта, живого барда, которого бы все–все знали…

Мне могут возразить: а как же Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина? а как же Юлий Ким? Но ведь я не случайно сказал: сегодня. Василий Андреевич Жуковский тоже дожил до середины XIX века, но это уже была живая поэтическая легенда, а не живой поэт.

Конечно, искать поэта потруднее, чем искать человека, зажегши светильник днем и блуждая с ним по базару, как некогда делал Диоген. И тем не менее мы должны задать себе этот вопрос — я его задаю себе постоянно: куда подевались поэты?

Мне кажется, одна из причин здесь заключается в том, что в"застойные годы", в эпоху рубежа 70–х и 80–х годов, когда те, кто сегодня могли бы стать нашими сегодняшними поэтами, учились в школе, — всё было как‑то тихо заорганизовано. Мальчики и девочки старательно делали уроки, ходили к репетиторам, мечтали о карьере. Они лишали себя живых переживаний, живых впечатлений. Живой беды. И вот они выросли. И невольно приходят на память стихи Слуцкого:"Что‑то физики в почете, что‑то лирики в загоне", только теперь в почете не физики, а экономисты и политики, но все равно не лирики…

Это лишь догадка моя — и, увы, не ответ на вопрос:"Как найти поэта?". Вопрос пока остается без ответа. И тем не менее мы должны пытаться разглядеть друг в друге — нас все‑таки много — того поэта, того человека, с кем остальные могут начать диалог. Такой диалог, который мы совсем недавно вели с Окуджавой. С прагматиком диалога быть в принципе не может — а поэзия всегда предполагает отклик, стихотворение начинает жить не когда оно написано, а когда услышано. Без такого диалога нам будет плохо еще очень и очень долго.

Он придет — мне кажется, что скоро, — живой поэт. Но что же делать нам сегодня — в ожидании его прихода?

…Весной 86–го года, когда Горбачев уже был, но гласностью не пахло, мне рано утром позвонили и сказали, что в полдень в одном из переулков на Тверской пройдет заседание, посвященное 100–летию со дня рождения Николая Гумилева. Мы сошлись — всего‑то семь или восемь человек — на это юбилейное заседание, как на какое‑то тайное собрание: до последнего момента были уверены, что его запретят, а нас строго накажут. И тем не менее заседание состоялось. А потом, вскоре, — событие вообще фантастическое:"Огонек"печатает подборку стихотворений Гумилева. Увидеть стихи, заученные наизусть, но очень долго запрещенные, напечатанными — это для миллионов людей было счастьем.

Пушкина большевики не запрещали. Тем не менее в 37–м году, когда Россия переживала сталинский террор, столетие гибели Пушкина всколыхнуло страну. Моя бабушка Варвара Виссарионовна была одним из членов Пушкинского юбилейного комитета, и у нас дома сохранилось почти всё, что тогда издавалось. И рассматривая эти бедные, на желтой газетной бумаге, книги, я сегодня вижу — как Пушкин реально помогал людям в их тогдашней беде.

Сейчас приближается 200–летие Пушкина. Входишь в книжный магазин — и поражаешься: какие великолепные издания к юбилею лежат на прилавках. Но ещё больше поражаешься, что, в общем, это мало кого интересует. Не затрагивает — как затрагивало, всех без исключения, и в 37–м году, и в 49–м: 150–летие Пушкина отмечалось в разгар борьбы с"безродными космополитами", и он реально, вживе противостоял этому всеобщему ужасу и позору. Если вспомнить — всеобщая тяга к поэтическому слову в 60–х тоже началась с Пушкинских праздников.

Всякая перестройка, всякая оттепель в России начиналась со стихов. Только поэт в силах помочь человеку выйти из состояния замотанности, психологической и духовной угнетенности, которое нами всеми сейчас переживается. Не рубль, не власть, не герой–освободитель — только поэт. Ибо за ним ничего нет, кроме его дара свыше, в остальном он такой же, как мы все.

Давайте искать поэта! Друг в друге, в наших детях, в каждом живом слове, подслушанном где бы то ни было. В книгах, запылившихся на полках. Рано или поздно из этой тысячи мелочей, из этого хаоса непременно проявится образ Псалмопевца нашего времени.


Огонёк № 37 от 14.09.1998

Я могу тебе помочь, потому что ты можешь помочь мне

К инвалидам можно относиться по–разному. Можно в них видеть людей, которых надо изолировать от общества. Их можно жалеть, платить им пособия, организовывать концерты, издавать литературу особую. Им, наконец, можно внушать, что они ничем не отличаются от нас, ничем не хуже нас.

На деле ни первый — жесткий и жестокий путь, ни второй — казалось бы, пронизанный христианской моралью, ни третий — связанный с воспитанием упорства и достоинства, — ни один из этих вариантов сегодня не работает.

Многих, я думаю, поражало при чтении Евангелия, сколько там инвалидов. Мы знаем, что таких людей и в нашем обществе много, но мы их отчего‑то не замечаем или замечаем крайне редко.

Почему так, что за оптический эффект?

Здесь проблема нашей слепоты — мы в упор не видим чего‑то очень важного в жизни. Евангелие нас возвращает к реальности. Надо, наверное, попытаться понять: чего хочет от инвалида Христос? Он хочет человека, страдающего тем или иным недугом, исцелить. Замечательно само слово — в Евангелии ведь ни разу не сказано «выздоравливает» или «вылечивается». «Исцеляется» — от слова «целый». То есть человеку возвращается целостность, от него уходит страшная разбитость на фрагменты, куски, расколотость личности.

Мы не можем исцелить — даже физически — больного, потому что слишком слабы. Между тем не только Сам Христос, но и многие святые исцеляли и даже воскрешали. Да и сейчас есть люди с таким даром. И мы можем кому‑то из наших страждущих близких сказать: «А попробуй позвонить вот по этому телефону, вдруг там тебе помогут». Но мы не можем сказать: «Господи! Сделай так, чтобы все, что я могу в этой ситуации, я делал!». Не можем, потому что не знаем, а что это такое — «все, что я могу».

Прежде всего мы должны увидеть в таком человеке не того, кто страдает и поэтому нуждается в помощи, а того, кто станет нашим другом. Того, кому я могу помочь, потому что он может помочь мне.

Мне сейчас пришел на память вот такой пример (хотя можно привести их много). Одна моя прихожанка в течение нескольких лет была абсолютно неподвижной. Всем было ясно — об этом говорили врачи, — что она уже не встанет. Но так случилось, что несколько прихожанок — девочки–школьницы, студентки и взрослые женщины — стали навещать ее и установили дежурство, которое несли круглосуточно, сменяя одна другую. Дом Тамары Алексеевны, так звали эту больную, вскоре стал удивительным центром встреч. У людей, приходящих в этот дом, сложились необыкновенные отношения. Когда я к ней приходил, часто говорил: «Вы стали президентом настоящей маленькой республики». Бог ей не дал здоровья — но Он ей дал возможность соединять людей. И представьте себе, как ее это служение поддерживало.

Кто‑то может возразить: такова специфика моей работы, моего служения. Но к такому пониманию отношений с инвалидами, «аутсайдерами», как иногда говорят, может прийти каждый, и очень разными путями. В последние годы мы получили возможность смотреть зарубежные фильмы почти сразу после их выхода на экран. И вспомните, что тема, на которую мы говорим, — один из лейтмотивов американского кинематографа 80 — 90–х годов. Лучшие актеры сыграли роли слепых, безногих, парализованных, умственно отсталых, психически больных. И вот что замечательно: в любом из этих фильмов инвалид — как раз тот, кто помогает. Эти фильмы не призыв: «Помогите убогому!», а рассказ о том, насколько нуждаемся в помощи мы — здоровые физически, но искалеченные нравственно и духовно. И финал каждого из фильмов показывает нам чудо исцеления того, кто призван на помощь.

Мы ходим по улицам и на каждом шагу встречаем просящих подаяние. Это те же инвалиды, или старушки, или семьи беженцев. Их очень много, быть может, именно потому, что в советские времена их приравнивали к преступникам и даже объявляли вообще несуществующими, говорили, что нищенство у нас искоренено как социальная язва «проклятого прошлого». А теперь эта язва у нас перед глазами. Что нам делать?

Делиться. Хотя бы из сознания: то, что случилось с ними, может случиться с каждым из нас. Другое дело — что людям, выходящим на улицу просить милостыню, тоже необходимо подумать: а что они могут дать нам? Ведь и у них тоже есть такая возможность — что‑то дать нам взамен скромного нашего подаяния!

Как‑то в метро я встретил старушку, которую нельзя было заподозрить в «профессиональном нищенстве», — она пришла сюда, потому что больше идти было некуда. Но она не стояла просто так с протянутой рукой — она продавала маленькие салфетки, которыми можно хватать горячую сковородку или кастрюльку. Они были сшиты из каких‑то старых тряпочек и украшены аппликациями в виде кленовых листьев, и просила она за них какие‑то копейки. Люди останавливались и покупали у нее эти салфеточки, причем многие — за большие деньги. Каждый момент, когда человек подходил к ней купить эту вещицу, был моментом встречи — о которой она, быть может, забудет, но для того, кто купил, встреча будет очень долго продолжаться: ведь такая вещь всегда в ходу.

Для меня та мимолетная встреча стала настоящим чудом. Оказалось, что очень старый, очень больной и очень бедный человек может помочь многим–многим людям, и мне в их числе, притом что я даже не знаю ее имени и вообще с нею больше не встречусь…

Мы устраиваем Олимпийские игры инвалидов, строим для них санатории, помогаем поехать компанией на отдых. Мы ко всему этому относимся как к свидетельству нашей цивилизованности, гуманизма. Но ведь это страшно — когда хромые общаются лишь с хромыми, а глухонемые — с глухонемыми. Меня смущает сама идея санатория для инвалидов или Общества слепых. Потому что здесь человек замыкается в кругу людей, страдающих тем же недугом.

Общество должно созидаться на паритетных началах: 50 процентов зрячих — 50 незрячих, 50 процентов людей в инвалидных колясках — 50 процентов людей, у которых этих проблем нет, но есть другие, и не менее серьезные. Общество, в котором все мы жили еще недавно, провозглашало себя здоровым — и сколько замечательных, одаренных личностей было оттеснено на обочину, спрятано с глаз подальше!..

В мире нет здоровых и инвалидов — мы все, сколько нас ни есть на земле, в чем‑то здоровые и в чем‑то инвалиды. Один слеп, а другой страдает неразличением добра и зла. Мы все одновременно и опекающие и опекаемые. Никто не знает, кто он в данную минуту — врач или больной.

Только когда мы перестанем делить мир на врачей и пациентов, что‑то начнет у нас получаться.

Прочла ли Россия Солженицына?

Впервые опубликовано в газете"Русская мысль"N 4249 от 10.12.1998

В последние годы неоднократно писали и говорили о том, что сама тема, которой посвятил себя Солженицын, ушла в прошлое, а поэтому и его тексты читателем сегодняшнего дня не воспринимаются.

"Разумеется, в свое время он сделал очень много, но теперь. Его эпоха ушла в прошлое. Его творчество связано с тем периодом истории, о котором вспоминать все время просто нельзя, ибо это приводит лишь к тому, что общество поляризуемся, а задача заключается в том, чтобы уйти от этой поляризации. Антикоммунизм сегодня неактуален. Все от него давно устали" — и т. д.

На самом деле все не так. В"Архипелаге"Солженицын говорит не только о том времени, что ограничивается 1918–1956 гг., но прежде всего о внутреннем мире человека на Руси, не только об истории, но о реакции живого человека на историю.

Его книга — не хроника, но действительно"опыт художественного исследования", в котором писатель анализирует не только исторические события, но наше место внутри этих событий.

ГУЛАГ, быть может, и на самом деле ушел в прошлое как исторический факт, но он существует в сознании многих из нас как идеал, как мечта, как ориентир. Не случайно же Государственная Дума приняла (посвятив этому два заседания в течение одной недели) решение восстановить памятник"железному Феликсу", стоявший на площади перед КГБ.

Дзержинский был снят с пьедестала сразу после августовского путча — казалось, навсегда. Но на прошлой неделе коммунисты голосовали за его восстановление, а представители остальных фракций в большинстве своем предпочли просто не участвовать в голосовании. Поэтому голосов против этого постановления подано было до смешного мало.

В тот же день"Новые Известия"опубликовали интервью Олега Миронова, в прошлом депутата–коммуниста, не так давно выступавшего в Конституционном суде, когда там рассматривался вопрос о запрете КПСС, в качестве защитника компартии, а ныне являющегося уполномоченным по правам человека Российской Федерации (на этом посту он сменил Сергея Ковалева). Миронов заявил, что"нельзя говорить, что 30–е годы в нашей стране были годами средневековья, инквизиции. Плюсов было достаточно". С его точки зрения, это была эпоха"колоссального позитива".

Сразу вслед за этим председатель Государственной Думы Геннадий Селезнев потребовал восстановить в России каторжные работы."На каторге, — сказал он, — человек должен каждый день молить Бога, чтобы Тот послал ему смерть, на каторге надо, чтобы человек умирал от изнурительного труда в каменоломнях и лесных чащобах".

И все это в течение двух–трех дней. Именно тех дней, когда по всем каналам российского телевидения начали демонстрироваться фильмы о Солженицыне, посвященные его 80–летию. И после этого мы утверждаем, что эпоха ГУЛАГа ушла в прошлое? И антикоммунизм неактуален? И Солженицын пережил свою эпоху?

Трагедия нашей страны заключается в том, что в массе своей российский читатель не прочитал"Архипелаг"в 70–е годы, когда его читали по всему миру и, прочитав, тысячами уходили из компартий, отказывались от"левизны"и марксизма, открывали для себя Бога и на самом деле рождались заново.

Марксизм, к которому тянулись европейские интеллектуалы, в том числе и верующие, после появления"Архипелага"просто умер, а международное коммунистическое движение и все, что было связано с попытками построить"социализм с человеческим лицом", потерпело полный крах. Социализм — это всегда террор. К такому выводу не может не прийти тот, кто прочитал Солженицына.

Люди начали понимать это повсюду, но не в России. В какой‑то мере это связано с тем, что"Архипелаг"был издан у нас уже после того, как из газет, исследований, кинофильмов, записок и вообще из самой разной литературы стали известны факты истории советского времени, причем не в том устном изложении 227 очевидцев, на свидетельства которых опирался Солженицын, а по документам.

Современного человека занимает факт как таковой, а не его осмысление."Об этом я уже читал, эти факты я уже знаю", — сказал российский читатель, увидевший в книге Александра Исаевича хронику и не понявший, что перед ним"опыт художественного исследования".

Сегодня коммунисты не стесняются угрожать нам каторгой,"колоссальным позитивом"30–х годов и репрессиями, которые они обрушат на классовых врагов, когда снова придут к власти. Их уже начали бояться. Но возможным стало это не в последнюю очередь в силу того, что"Архипелаг"так и не был прочитан в России.

Солженицын называет наших дедов, репрессированных, умиравших на лесоповалах и расстрелянных, кроликами. Это кажется несправедливым и жестоким, но, увы, это было действительно так. И относится не только к ним, но и к нам. Мы тоже рискуем в любой момент превратиться в кроликов.

Он рассказывает об арестованном вместе с матерью в 1937 году мальчике лет восьми, которому удалось спрятаться прямо на вокзале, где он"нырнул под красную ткань, обматывающую высокую разножку под бюстом Сталина". Там этот малыш просидел, пока опасность не миновала, потом пытался спрятаться у соседей, знакомых, у друзей его папы и мамы."И не только никто не принял этого мальчика в семью, но и ночевать не оставили! И он сдался в детдом".

Вот они, кролики (все эти неплохие люди — соседи, родственники и друзья этого мальчика и его родителей), вот почему советская власть просуществовала так долго и теперь еще грозит нам тем, что все вернется.

"Вам можно и непременно надо бы кричать! Кричать, что вы арестованы! Что переодетые злодеи ловят людей! Что хватают по ложным доносам! Что идет глухая расправа над миллионами!.. Но с ваших пересохших губ не срывается ни единого звука, и минующая толпа беспечно принимает вас и ваших палачей за прогуливающихся приятелей", — так пишет Солженицын в самом начале своей книги.

Он вспоминает о профессоре Дмитрии Аполлинарьевиче Рожанском, который на собрании в ленинградском Политехническом институте воздержался, когда все гневно голосовали за смертную казнь обвиненным по делу Промпартии, и был тут же посажен, однако затем вернулся."Не сказать ли, что он выдержал поединок со Сталиным? Что граждански–мужественное общество не дало бы повода писать ни этой главы, ни всей этой книги?", — спрашивает Солженицын и самого себя, и каждого из нас.

Писатель описывает особенное ощущение, суть которого сводится к тому, что человек пребывает в полной уверенности, что он ничего не сможет, у него ничего не получится, ибо он слишком незаметен и, главное, совсем один, поскольку его никто не поддержит. Именно это ощущение приводит к тому, что тирания становится возможной. Ощущение, которое может разрушить все. Ибо и один голос, поданный честно, может противостать злу и подготовить ниспровержение идола. К нему всегда присоединится кто‑то второй. И так далее.

Сам Солженицын, когда он начинал работу над"Архипелагом", был почти один. За ним не стояла никакая структура, его не защищала ни одна организация. О его работе не знал никто за границей, но рядом было несколько друзей, которые прятали рукописи, находили информаторов, устраивали встречи с ними и помогали писателю скрыться в нужный момент от"всевидящего ока"и"утаить эту рукопись в суровую минуту, а потом размножить ее". Именно это"почти"и привело к тому, что Солженицын победил.

Он был услышан. И до"Архипелага"раздавались голоса, которые говорили о том, что такое советская власть. В Париже об этом всегда писали на страницах"Русской мысли"и говорили в стенах Свято–Сергиевского института, об этом говорили о. Александр Шмеман и священник Кароль Войтыла, об этом писал ещё Бердяев.

Однако их голоса тонули в респектабельном хоре европейских писателей и поэтов (вроде Арагона и Элюара), философов и музыкантов, которые вместе с респектабельным настоятелем Кентерберийского собора Хьюлеттом Джонсоном, получившим за это международную ленинскую премию, на все лады восхваляли Советский Союз и подчеркивали, что его противники просто тоскуют по прошлому, которое никогда не вернется.

Этому хору вторил политический истеблишмент, которому не хотелось ссориться с советским правительством, хотя, конечно, политики прекрасно знали, что такое коммунизм, и понимали, что он ничем не лучше нацизма.

Солженицын сказал об этом так, что его услышали все. Вероятно, по той причине, что через его книгу, словно в рупор, сотни людей сумели рассказать о своем опыте, о своей жизни и испытаниях, ибо таков гений этого писателя, что на страницах своих книг он умеет дать высказаться герою от первого лица. Писатель, о котором принято говорить, что он индивидуалист и одиночка, а главное, человек, из всех видов борьбы признающий только единоборство, Солженицын не подавляет своего информатора и никогда не говорит от имени своего героя, как делали и делают это почти все писатели, начиная чуть ли не с Гомера и, во всяком случае, с Платона, а дает возможность говорить ему самому.

После"Архипелага"появились сотни книг, тысячи статей и исследований, посвященных теме, на которую написана эта книга, стали известны новые факты, но"опыт художественного исследования", предложенный нам Солженицыным, не утратил своего значения. Наоборот, на фоне всех этих материалов стала еще больше видна его уникальность как человеческого документа.

Этот аспект творчества Солженицына до сих пор не замечен и не оценен в России. Именно поэтому не только Дума голосует за восстановление памятника Дзержинскому, но и почти 50% опрошенных поддерживают ее решение. Читая Солженицына, понимаешь, что значат слова Цицерона, который назвал историю учительницей жизни.

Страшная и беспощадная в своей подлинности книга Солженицына учит нас не бояться и знать, что полнота ответственности за всё лежит на каждом. Когда мы все вчитаемся в нее как следует, тогда и атмосфера в России, без сомнения, изменится. И навсегда.

Национальная беда России


Разговоры о том, что алкоголизм является нашей национальной бедой, давно стали общим местом, и приводить факты, это иллюстрирующие, нет поэтому ни малейшей надобности. Как приходской священник могу только заметить, что не бывает дня, чтобы с рассказом о том, что в семье пьет муж, отец, сын или брат, ко мне не пришли бы 5–7 человек, не меньше. Нередки случаи и женского алкоголизма. Есть населенные пункты, где алкоголизмом страдают почти все взрослые жители, нередок также и детский алкоголизм.

При этом в борьбе с алкоголизмом в мировой практике накоплен огромный опыт. Прежде всего это движение так называемых анонимных алкоголиков, которое распространено по всему миру и повсюду приносит зримые плоды. Программа из 12 шагов, предлагаемая этим движением, предусматривает веру в «Силу, более могущественную, чем мы», и в Бога, «как мы Его понимаем», но не представляет собой какую‑то новую религию или конфессию. Корректная, но вполне определенная формула («Сила, более могущественная, чем мы») говорит о Боге во вполне библейских категориях, но оставляет при этом возможность включиться в движение и мусульманам, и иудеям, и агностикам, еще не определившим свое отношение к вере и религии, и христианам различных исповеданий.

Это обстоятельство не всегда радует православных священников, многие из которых считают движение анонимных алкоголиков какой‑то сектой или «протестантской затеей». При этом практика показывает, что большинство из людей, пришедших в движение в России, становятся православными и не мыслят своей веры вне Православной Церкви. Американские участники движения и приезжающие из США инструкторы и консультанты не видят в этом ничего плохого, ибо прекрасно понимают, что сама логика жизни ведет русских людей к православию как к вере наших предков. Если бы священнослужители на местах поддерживали это движение и, более того, принимали бы в нем участие, это, несомненно, смогло оздоровить наше общество.

В рамках этого движения создаются группы родственников алкоголиков и товарищества молодых людей и подростков, на чью жизнь повлиял алкоголизм членов семьи или близких друзей. На примере лично знакомых мне людей, которых немало среди прихожан моего храма и моих друзей, вижу, до какой степени много дает человеку участие в работе движения анонимных алкоголиков. Люди благодаря тому, что открыли для себя это сообщество, действительно преодолевают алкогольную зависимость, которая разрушала их иногда десятилетиями, и со временем глубоко врастают в православие и христианство.

Что же касается позиции многих православных священников, то они сегодня, не предлагая никаких реальных методов сопротивления алкоголизму, выступают против движения анонимных алкоголиков и других, как им представляется, неправославных путей к избавлению от этого недуга. Значительно хуже обстоит дело с помощью тем, кто страдает зависимостью от наркотиков. Отдельные священники делают героические усилия, чтобы помочь ставшим наркоманами молодым людям; в глубинке, где наркоману проще уйти от искушения, ибо там просто негде достать наркотики, создают общины, вытаскивают людей чуть ли не из гроба, но в целом вопрос о работе среди наркоманов перед духовенством и церковным народом пока не поставлен. Не говорится совсем об этом и в курсах лекций духовных семинарий.

http://religion. ng. ru/problems/2007–07–04/6_beda. html

Полностью статья опубликована в альманахе «Диа–Логос: Религия и общество» (М., 1997).

Точечная терапия


Журнал Итоги, No. 24 (210), 26 июня 2007

Недавно было объявлено об открытии новой программы фонда Сороса"Горячие точки". Ее куратором стал православный священник отец Георгий Чистяков:

Программу"Горячие точки"мы разрабатываем вместе с экспертами, которых привлекаем из научных учреждений, из правозащитных и иных неправительственных организаций, из числа работников госструктур, в том числе и администрации президента. Как и большинство программ института"Открытое общество", программа"Горячие точки" — это система конкурсов. В ближайшее время будет объявлено о трех, которые мы предлагаем для неправительственных и некоммерческих организаций, работающих в горячих точках.

Мы учитываем, что проблемы Кавказа не исчерпываются Чечней, но в 2000 году планируем заниматься именно Северным Кавказом и районами, которые его окружают: беженцы есть и в ряде районов Ростовской области, и в Астрахани, и в пограничных областях. В Ростове уже сейчас чувствуется война — хотя бы по тому, как вас проверяют в аэропорту. Беженцы, переселенцы, раненые, специфические заболевания — все свидетельствует о том, что это прифронтовой город.


Положения о трех конкурсах уже практически готовы (общественные миротворческие инициативы на Северном Кавказе, поддержка культуры в горячих точках, помощь беженцам и вынужденным переселенцам), а четвертый конкурс для независимых средств массовой информации, работающих на Северном Кавказе, находится в стадии разработки.


Конкурсы завершаются тем, что мы в каком‑то месте (это может быть Ростов, Таганрог или Нальчик) собираем грантополучателей. Они встречаются друг с другом, с нашими экспертами и с нами. И тут начинается самая серьезная работа: обмен идеями, контактами, опытом.


У нас уже есть наработанные методики. Есть люди, с которыми мы работали по другим, культурным или социальным, программам. Среди соросовских лауреатов премии"За подвижничество"есть замечательная женщина — Тамара Шишхова, участвовавшая в примирении противоборствующих сторон в грузино–абхазском конфликте, а теперь много делающая для раненых и для детского дома–интерната в Ингушетии. Она — один из наших операторов и будет помогать нашим экспертам. Какие‑то программы будут разрабатываться с участием Владимира Владимировича Щербакова, возглавляющего лабораторию по опознанию погибших на чеченской войне. Выявятся еще люди, которым можно дать денег и на внеконкурсной основе. Конкурс направлен прежде всего на то, чтобы выявить и поддержать инициативу. Предложений и проектов мы ждем по таким направлениям: работа с детьми, которые долгое время не учились в школе, не умеют читать и писать, но зато умеют разбирать–собирать автомат и стрелять из гранатомета; работа с детьми, потерявшими родителей; с женщинами, потерявшими мужей; с участвовавшими в боевых действиях. Работа в точках, где смешанное население не может найти общего языка. Работа с интеллигенцией — по созданию средств массовой информации, общественных структур, культурных структур, которые бы объединили представителей разных народностей Северного Кавказа.


Мы можем и должны привлекать духовенство и верующих людей разных конфессий к работе над гражданскими проектами. Если в какой‑нибудь гуманитарной организации, которая помогает детям или бездомным, или занимается миротворчеством, или диалогом между двумя нациями, смогут объединиться усилия православного священника и муллы из Дагестана или Чечни — это будет великолепно.


Чтобы информацию о наших конкурсах могли получить все, кого она интересует, мы хотим использовать наши отделения в Нальчике и Ростове, контакты общества"Мемориал", правозащитных организаций, союзов солдатских матерей и контакты, которые есть у президентских структур. Потому что администрация изъявила самое горячее желание работать с нами.


С частными лицами фонд Сороса сейчас не работает. Любая организация, подавшая заявку на конкурс, должна быть юридическим лицом и иметь соответствующие документы от Министерства юстиции. Один из важнейших вопросов — адаптация вчерашних солдат. Эта работа нужна, но за нее может взяться только очень серьезная общественная организация. Сотрудничество с властями необходимо. Это с трудом понимают правозащитники на Западе, которые ведут борьбу с госструктурами в течение всей своей жизни. В их стабильном обществе это естественно. У нас совсем другая ситуация. К тому же нынешняя власть готова сотрудничать с общественными организациями. Этим необходимо пользоваться.


Институт"Открытое общество"недавно проводил конкурс"Поможем вместе", посвященный пенитенциарной системе. Мы создали экспертный совет, в который на паритетной основе вошли правозащитники и работники правоохранительной системы. Было очень не просто в одном помещении соединить столь разных людей и помочь им работать вместе. Но оказалось, что это возможно. Достойнейшие профессионалы из правоохранительной системы и замечательные правозащитники сначала смотрели друг на друга крайне недоброжелательно, но потом, когда была рассмотрена одна, вторая, десятая, сотая заявки, оказалось, что они прекрасно могут дополнять и корректировать друг друга. Иногда спорить друг с другом по пять, по шесть часов, но спорить конструктивно.


Сегодня уже огромное число организаций заявили о готовности участвовать в программе"Горячие точки". Общий бюджет сейчас насчитывает порядка 10 млн. долларов. Сами гранты небольшие, по 5–10 тыс. долларов. Но мы ждем, что в этих конкурсах победят не 10 — 20, а сто, двести, триста проектов. И будут еще внеконкурсные проекты, будут более крупные проекты, которые в результате встреч объединят в себе несколько грантополучателей.


Нам кажется, ситуация только тогда может сдвинуться с места, когда ее будет решать не какая‑то одна, пусть и могучая, организация, а сотни организаций и тысячи, десятки тысяч людей. В этом и заключается секрет открытого общества — в вовлеченности в общественный процесс практически всех, в идеале, граждан страны.

Глубина глубинки

До того, как я пришел на Физтех, я почти 20 лет проработал в высшей школе. Вел практические занятия, читал лекции, принимал экзамены, участвовал в коллоквиумах. Но здесь, в МФТИ, я увидел других студентов. Причем то, что они другие, стало понятно сразу, таких студентов, наверно, нет ни в одном учебном заведении России.

Большинство физтехов из провинции, среди них мало москвичей. То, что они провинциалы, видно сразу, потому что они очень многого не знают, очень многого не читали, не видали, не слышали – даже о художниках, о композиторах и писателях, о каких‑то вещах, о которых москвичи знают, как им кажется, все. При этом физтехи – это люди с блестящими глазами, с удивительной остротой ума. На первой лекции мне иногда приходилось и приходится рассказывать им то, что рассказываешь школьникам младших классов в других условиях. А на пятой лекции с ними занимаешься такими вещами, которыми и с аспирантами в Московском университете не получится заниматься, причем не с физиками, разумеется, а с историками, филологами, философами.

Это люди, которые обладают способностью не усвоить, не просто запомнить, а именно разобраться в сути. Люди, обладающие особенностью понять, в чем дело, и очень глубоко разобраться практически в любом вопросе за максимально короткий срок.


Я привык работать с гуманитариями, многим из которых ничего не интересно. Они уже все знают, все узнали и изведали, все видали, совсем как Гильгамеш, известный герой Вавилонского эпоса о все видавшем. Общение с ними просто не получается. Мне приходилось работать на высших курсах переводчиков для Организации Объединенных Наций. Этим мальчикам тоже не было ничего интересно, кроме того, что они должны были работать в ООН, в Нью–Йорке, хотя, конечно, работали они блестяще, потому что это было связано с их будущей карьерой. Но студентам МФТИ, с которыми я работал и работаю (сначала в Жуковском, а потом в Долгопрудном), это не нужно для карьеры, не нужно для того, что преподавать какую‑нибудь культурологическую дисциплину в очередном пединституте и зарабатывать таким образом свое жалование. Им это нужно для одного — чтобы понять. Вот это главное, что отличает Физтех. Человек с Физтеха живет во многом именно для того, чтобы понять.


Бывают, конечно, такие случаи, когда студенты, бывшие физики, на глазах превращаются в гуманитариев. Я этого не одобрял и не одобряю, но сразу после прихода гуманитариев и, в частности, моего прихода на Физтех, такое начало случаться. Может быть, это и нехорошо, потому что это потеря для Физтеха, потеря для физики – уход таких людей. Но это приобретение для гуманитарных наук, для философии, для литературоведения, для богословия, потому что туда приходят люди с абсолютно новым складом ума, новым взглядом на гуманитарное знание.


Все студенты во всех высших и невысших учебных заведениях требуют, чтобы им поставили оценку за сданный плохо или вообще заваленный курс (непрослушанный или плохо прослушанный). Это естественно. Но только на Физтехе бывает, что студенты в числе 50, 60, а то и 100 человек бегут за тобой по улице, чтобы ты поставил им оценку в зачетную книжку. Студенты везде клянчат и просят оценки, на Физтехе не клянчат, здесь оценки – требуют. У меня однажды даже рукав от пальто оторвали. Студенты требовали, чтобы я принял у них зачет, а мне хотелось посидеть в общежитии за чаем, потом надо было идти домой на электричку, а меня вытащили из комнаты, где я только чашку с чаем к губам поднес и потащили в аудиторию зачет принимать. Это пальто так у нас дома и называется – «физтеховское».


При этом я не знал еще ни одного, и надеюсь никогда не узнаю такого студента Физтеха, который бы клянчил, как это бывало со студентами в институте иностранных языков или в пединституте, или вымаливал оценку, – здесь такого не бывает. Студенты есть студенты: бывает – учатся, бывает – не учатся, бывает – учатся плохо. Но жалкого просителя на Физтехе все‑таки не встретишь, здесь даже ленивые являются полноценными людьми. Это особая черта этих мальчиков (просто мальчиков здесь больше на два порядка, чем девочек, но девочек тоже, а, может быть, даже девочек в первую очередь, ведь девочки у нас на Физтехе очень талантливые и яркие).


Студент–филолог, если он услышит на лекции какое‑то имя, скажем, имя поэта Гвидо Кавальканти, о котором никогда и не слышал, все равно ни за что не спросит: «Кто это такой? Когда жил? Где издан? Где можно найти его тексты?» А студент Физтеха, даже если он услышит имя Данте, о котором никогда почему‑то не слыхал, или имя Алексея Константиновича Толстого, которого вообще все знают, а он о нем не слышал, не стесняясь спросит: «Кто такой?» Все это свидетельствует о какой‑то подлинности этих молодых людей, приезжающих сюда из глубинки, чтобы стать замечательными русскими интеллигентами. Повторяю: даже если речь зайдет о Бахе, а он его почему‑то не знает, или о Моцарте, он спросит: «Кто такой?», при всех, не стесняясь, и, конечно, получит ответ. Поэтому: среди физтехов есть дикари, но нет «образованцев», если использовать этот солженицинский термин.


Я не хвалю студентов МФТИ, я знаю, что среди них есть и халтурщики, и хулиганы, и бездельники, но повторяю — в основном это полноценные люди, никак не потомки гоголевского Акакия Акакиевича. Я люблю студентов Физтеха и лекции на Физтехе – за неожиданные вопросы; за неожиданные повороты, которые предлагают мне мои собеседники; за то, что самые необразованные из них могут вдруг неожиданно понять очень сложные вещи, о которых подчас мы с ними говорим. Я люблю их еще и за «неуважительное» отношение, за то, что они ценят в человеке не титулы (к ним они привыкли, ведь лекции у них читают не только профессора, но и академики). Они уважают человека не за титулы, а за что‑то очень личное. Для меня это очень ценно, потому что с ними может быть легко установлено и может поддерживаться какое‑то подлинное человеческое общение. Многие мысли, которые потом входят в статьи и в книги и потом мною используются в дальнейшей работе, вызревали именно во время этих лекций, иногда в весьма «неуважительных» диалогах с моими собеседниками. Кто‑то из них меня пытался даже в тупик ставить, смеяться надо мной, но смеяться без злобы. У советского человека есть одно качество: он любит смеяться со злобой, смеяться с раздражением, с ненавистью, высмеивать своего собеседника с чувством превосходства. Студенты Физтеха умеют смеяться без злобы, задавать вопросы с двойным дном, но без всякого делания унизить и посмеяться над результатом. Это естественность в общении отличает студентов МФТИ, и за нее тоже я люблю лекции на Физтехе.


Русский интеллигент в XIX веке был, как правило, выходцем из глубинки, сыном сельского дьячка или лекаря из далекой провинции. Советский интеллигент в большинстве случаев — это вариант «Михалков – сын Михалкова» и т. п. Выходцы из МФТИ в этом смысле похожи на интеллигентов прошлого, они — почти все из глубинки, это self made people, а потому именно на них можно надеяться, ожидая, что им удастся вернуть русской интеллигенции ту глубину, которая отличала ее в прошлом столетии.

Не пренебречь даром Божьим

"Понимание того, что творение священно, я усвоил не из курса богословия", — говорил Католикос всех армян Гарегин I

2000–03–07 / Священник Георгий Чистяков


Джованни Гуайта."Жизнь человека: встреча неба и земли". Беседы с Католикосом всех армян Гарегином I. — М.: ФАМ, 1999, 253 с.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ, свободно говоривший и писавший на шести как минимум языках, ученый и профессор, автор множества книг и тончайший богослов и проповедник, ученик известного философа Кахана Берберяна, который учился у Анри Бергсона, наконец, живой носитель христианской культуры Армении, которая насчитывает тысячу семьсот лет непрерывной истории, — вот кто такой Католикос Гарегин I. И в то же время — внук деревенского сапожника, мальчик, не знавший до 14 лет, что такое электричество, выходец из армянской деревни в Сирии неподалеку от турецкой границы.

Ярчайший представитель интеллектуальной элиты планеты (не Армении, не Европы или Америки, где он долго жил и трудился, а именно планеты) и одновременно интеллигент в первом поколении. Настоящий аскет, живший по древним уставам, и монах, давший иноческие обеты в возрасте двадцати лет и пронесший их через всю свою жизнь. Католикос родился в затерянной в горах деревне, центром которой была церковь."Колокольня задавала ритм всей жизни", — скажет он потом в одном из разговоров с Джованни Гуайта, книга которого, написанная по–французски и уже переведенная на русский и армянский, стала одним из ярчайших свидетельств о том, что такое христианство в наши дни.

"Понимание того, что творение священно, ибо оно создано Богом, я усвоил не из курса богословия", — говорит Католикос и далее рассказывает о том, как его бабушка, когда на пол падал кусочек хлеба, просила сразу же его поднять, ибо это дар Божий."И мы поднимали, сдували пыль и съедали, ибо не могли пренебречь даром Божьим". В деревне был армянский клуб с библиотекой, для нее Гарегин в возрасте 14 лет составил каталог."Моя любовь к книгам началась в этой библиотеке".

Поступив учиться в Оксфорд, Гарегин узнал, что многие студенты не знают даже, где находится Армения."Тогда во мне родилось твердое и бесповоротное решение: показать христианскую Армению", сделать свою родную страну и ее духовный мир знакомым и близким человеку в Европе и в Америке."Оксфорд бросил мне вызов: остаться верным моей идентичности внутри общей христианской традиции". Эта формула прекрасно определяет путь, по которому покойный Католикос шел до последнего часа своей жизни — путь полной открытости всем и каждому христианскому исповеданию и в то же время полной верности своей традиции.

Само слово"католикос"означает"вселенский". Армянская Церковь, по словам Гарегина I, действительно вселенская, ибо"вместе с другими христианами мы исповедуем универсальность Церкви, так как Христос не разделился (цитата из первого послания к Коринфянам!) между различными конфессиями". Вселенской делает Армянскую Церковь не только тот факт, что армяне живут повсюду и поэтому ее приходы можно встретить везде, но и то главное, на что указывает Гарегин: несмотря на видимые различия, непростую историю и зачастую трудные отношения друг с другом сегодня, мы, христиане, призваны свидетельствовать о том, что не разделился Христос, умерший на Кресте, чтобы всех привлечь к себе.

"Сегодня, невзирая на догматические различия, мы должны признавать друг друга в конкретном опыте общения", — говорит об этом Католикос Гарегин I. Он был убежден в том, что не следует ограничивать экуменизм консультациями и комиссиями, ибо"христианская жизнь, хотя и основана на догматах, бесконечно их превосходит". Бесконечно важно узнать друг друга, трудясь вместе на ниве помощи больным, нищим и заключенным, в дни стихийных бедствий, как сделала это мать Тереза, прилетевшая в Спитак сразу после землетрясения.

Развивая эту мысль, Гарегин делает на первый взгляд парадоксальный и даже шокирующий вывод:"Если секуляризм состоит в признании ценности всех аспектов человеческой жизни в мире наряду с существованием сакрального, тогда одним из первых предшественников секуляризма был Христос. В Его учении мы не находим никакого противопоставления мирского сакральному, поскольку все проявления человеческой жизни были для Него одинаково важными"."Проблема наведения новых мостов между нашими Церквами, нашими традициями и культурами" — вот общая задача христиан всех без исключения исповеданий. Но, подчеркивает Гарегин,"экуменизм начинается с взаимного уважения", это не борьба за паству, но сотрудничество, без которого сегодня в мире неминуемо возникает духовная смута.

Патриарх–Католикос Гарегин I сделал очень много для того, чтобы духовные традиции Армянской Церкви стали доступны для всего человечества. Но главное среди них — это чувство того, что Христос действительно находится среди нас. Это постоянно подчеркивает Гарегин I как в беседах с Джованни Гуайта, так и в своих написанных ранее книгах и статьях. Он говорит о том, что чувствует симпатию к людям, которые не видят смысла в рассуждениях о тонкостях богословских формулировок, ибо"сегодня важна живая вера, а не ее форма"."Люди ждут от нас единства в служении одному Господу", — восклицает в этой связи Католикос, но тут же прибавляет:"Но именно для того, чтобы проложить путь к единству, необходимы богословские исследования".

Если попытаться понять, какие именно слова являются в языке Гарегина I ключевыми, то, вероятно, ими окажутся следующие:"сегодня"и"живая вера"."Евангелие — это не сокровище древности или рукопись, украшенная красивыми миниатюрами. Это — божественная весть, которая должна звучать в жизни человека, причем сегодня", — так говорит покойный Католикос. В книге"Жизнь человека: встреча неба и земли"он рассказывает о том, что, поселившись в Эчмиадзине, каждый день молился перед алтарем, воздвигнутом на том месте, куда, согласно армянскому преданию XVII века, спустился с неба Христос. Однако, подчеркивает Гарегин,"важно не благочестивое предание о прошлом, но мистическое присутствие Христа сегодня", которое"обретает плоть в нашей вере и через нашу веру действует в нас".

"Библия — это не книга, в которой излагаются некие понятия, теоретические истины или какая‑либо философия. Библия есть проявление воли Божьей, которая должна быть воплощена в конкретных делах", — так утверждает Гарегин, подчеркивая, что главное для христианина чувствовать Бога и Его присутствие в жизни, а не просто признавать существование Его как Высшей Силы, которая правит миром.

"Библия — это живое присутствие Бога среди нас, и сама книга есть не что иное, как напоминание об этом". Джованни Гуайта спросил у Католикоса, считает ли он себя счастливым человеком, и тот ответил:"Счастливы те, кто не теряет чувства присутствия Бога в себе, в своей жизни".

С точки зрения Гарегина I, Армянская Церковь называется апостольской не только из‑за трудов апостолов, которые ее основали, но в силу того, что"в нас должен жить дух апостолов и нам его надо сегодня проявлять" — здесь и сейчас. И последнее:"Раньше, — говорит Католикос, — настаивали на различии между ecclesia docens и ecclesia discens (духовенство и миряне или, точнее,"Церковь, которая учит"и"Церковь, которая учится"); сегодня мы должны свидетельствовать о том, что Церковь одна, и состоит она из мирян и духовенства, она едина через связь со Христом и через мистическое действие Святого Духа".


Необыкновенно живая вера и потрясающий интеллектуализм, самое простое, деревенское прошлое и открытость всему миру, верность традиции своей национальной Церкви, безупречное знание ее истории и наследия и невероятно острое чувство дня сегодняшнего, понимание тех вызовов, которые бросает нам современность, — вот основные черты уникальной и по настоящему светлой личности покойного Католикоса, познакомиться с которым так близко нам помог Джованни Гуайта.

Памяти Ирины Михайловны Посновой

25 декабря 1997 г., газета"Русская мысль", N4203

Дочь Михаила Эммануиловича Поснова, профессора Киевской духовной академии, известного историка Церкви, Ирина Михайловна Поснова необыкновенно остро чувствовала, что сам Бог призывает ее к работе. Начала свое образование она в Софии, затем по рекомендации Джузеппе Ронкалли (будущего Папы Иоанна XXIII) получила стипендию для продолжения своего образования в Лувенском университете, где потом защитила докторскую диссертацию по классической филологии.


Во время Второй Мировой войны Ирина Михайловна всецело посвятила себя помощи советским пленным, работавшим на шахтах в Лимбурге, а после окончания войны делала все возможное, чтобы облегчить жизнь беженцам из СССР, оставшимся в Бельгии. В 1945 году она основала издательство"Жизнь с Богом", которое стало главным делом ее жизни. В 1950 году она приступила к изданию журнала"Россия и Вселенская Церковь"(на русском языке), на страницах которого католики и православные, священники и богословы, возможно, впервые с 1054 года начали публиковаться вместе; именно здесь начали регулярно печататься материалы о преследованиях верующих в СССР.

$1 $2 $3основа считала, что Запад виноват перед Россией, ибо именно из Европы пришли к нам революционные идеи (в частности марксизм), поэтому именно Запад должен помочь России избавиться от ига большевизма. В 1950 году в Риме вместе с группой русских паломников она передала папе Пию XII прошение, чтобы он поручил судьбы России Пречистому Сердцу Богородицы. Оставаясь русской и не чувствуя себя ушедшей из православия, Ирина Михайловна жила в неразделенной Церкви, не знающей неразрешимых противоречий между Востоком и Западом. Ей была одинаково близка и дорога духовная традиция как Востока, так и Запада, о чем свидетельствуют изданные ей книги.


Издательство"Жизнь с Богом"в Брюсселе печатало книги духовного содержания на русском языке в то время, когда публикация религиозных книг в СССР была абсолютна невозможна. Книги эти не только готовились к изданию и печатались — Ирина Михайловна организовывала переправку их в СССР в багаже дипломатов и дальнейшее распространение по России.


Под ее руководством была подготовлена так называемая брюссельская Библия, в сущности единственное современное издание Ветхого и Нового Заветов, снабженное серьезным комментарием и справочным аппаратом. Именно в Брюсселе увидели впервые свет книги о. Александра Меня:"Сын Человеческий", шесть томов истории религии"В поисках пути, истины и жизни"были напечатаны. под псевдонимами Андрей Боголюбов и Эммануил Светлов и почти сразу появились в СССР.


"Словарь библейского богословия"под редакцией о. Леон–Дюфура, молитвослов малого формата, которым пользовались в России повсюду, и не менее популярный акафистник,"Цветочки"св. Франциска и"Моя жизнь во Христе"св. прав. Иоанна Кронштадского,"Путь ко спасению"свят. Феофана Затворника и"Отечник"свят. Игнатия Брянчанинова, собрание сочинений Владимира Соловьева, книги Н. Арсеньева и М. Гаврилова — вот далеко не полный список изданных в Брюсселе книг (всего вышло более 160 названий общим тиражом более 2 млн. экземпляров).


Во времена советского тоталитаризма все эти книги имели широкое хождение не только среди православных мирян, но и в духовных семинариях и академиях. Теперь, когда в России религиозные книги печатаются повсюду и очень большими тиражами, может показаться, что издательство"Жизнь с Богом"не так уж необходимо, но двадцать лет назад кроме книг, издававшихся за рубежом — в Брюсселе и Париже, других книг просто не было.


Ирину Михайловну всю жизнь отличал незаметный для посторонннего взгляда, но по–настоящему глубокий аскетизм. Всякий, кто хотя бы раз в жизни видел ее во время литургии, сразу обращал внимание на то, что для нее молитва, действительно, обладала реальной силой. Праведница, она просияет со духи праведных скончавшихся и память ее будет в род и род.

На смерть папы иоанна павла ii


В двух окнах на последнем этаже Апостольского дворца в Ватикане всю ночь с 1 на 2 апреля горел свет. Это означало, что там угасал Иоанн Павел II. Великий Папа, как назвал его кардинал Анджело Содано в своей проповеди на другой день после его смерти. На площади собралось более 80 тысяч человек. И все молчали. Молча молились. Было слышно, как горят свечи… А всего лишь за два дня до этого Папа благословлял народ из того же окна, где теперь не гасили свет из‑за его предсмертной болезни. Я бесконечно счастлив, что на Пасху был в Риме, был на площади, участвовал в мессе и получил вместе с другими паломниками его благословение. Понятно, что Папа — святой, что он у Бога, что он теперь уже молится за нас. Но как пусто стало в этом мире! Как нужен был он нам здесь, как не хватает его теперь!

Иоанн Павел II был поэтом и драматургом, стихи он продолжал писать вплоть до последних лет своей жизни. Он был священником и профессором, приходским пастырем, который духовно руководит жизнью своих многочисленных прихожан и служит для них мессу, исповедует и причащает, но он был и ученым, наставником своих студентов, читавшим лекции и руководившим их самостоятельной работой. Он был епископом, кардиналом, наконец, Папой, который отвечает за духовное здоровье всей Католической Церкви. Именно как Папа он объехал почти весь мир в качестве посла мира и надежды как для христиан, так и для тех, кто исповедует другие религии, и даже для агностиков и атеистов.

Мне довелось встречаться с Папой раз десять в его покоях, говорить о России, о нашей жизни, о Соловках… Соловки, о которых Иоанн Павел II знал очень хорошо, потому что лет 10 тому назад прочитал по–итальянски (тогда еще не выпущенную в русском варианте) книгу Юрия Бродского «Соловки. Двадцать лет особого назначения». Иоанн Павел II мечтал посетить Соловки в качестве простого паломника. Мечтал склонить колени у анонимных могил, потому что здесь никто не знает, кто где похоронен. Этого не случилось. А ведь он так любил Россию, так дорожил тем, что у него в гостях бывали русские. А главное — Папа так любил православие, считая, что христианство непременно должно дышать двумя легкими — западным и восточным.

Однажды я подарил ему Евангелие на церковнославянском языке, Папа попросил открыть его наугад и прочитать несколько стихов. Я читал по–славянски, а он повторял прочитанное на польском и итальянском… Мне кажется, что Евангелие он знал наизусть. Но дело даже не в этом. Главное, что Папа был человеком Евангелия. Когда‑то Франциск Сальский, французский святой, живший на рубеже XVI и XVII веков, сказал, что жизнь святого отличается от Евангелия тем, что оно похоже на ноты, а жизнь святого на музыку, которая исполнена по этим нотам. Именно такой была его жизнь… В ней все было согласно с Евангелием. В ней все было Евангелием пронизано. В ней все светилось и искрилось светом Христа, который просвещает всех.

19 октября 1997 года, когда Папа прославил маленькую Терезу из Лизье как учителя Церкви, Евангелие во время мессы на площади San Pietro читалось не только по–итальянски, но и на церковно–славянском языке. А затем Иоанн Павел II взял славянское Евангелие из рук дьякона и благословил им молящихся. Вечером того же дня я был у него во время ужина. Папа подарил мне золотой крест, благословил меня им и расцеловал как сына. Теперь я храню этот крест как святыню. Я, православный священник, в котором именно сына, именно родного человека увидел наш Папа — Иоанн Павел II.

«Останься с нами, Господи» — эти слова из пасхального гимна Папа положил в основу своего последнего обращения Urbietorbi, прочитанного кардиналом Анд–жело Содано в пасхальное воскресенье на площади Святого Петра. Именно Господь, умерший и воскресший, не оставляет нас ни при каких обстоятельствах, если только мы сами Его не отталкиваем от себя. Папа учит нас, как нужно жить, чтобы Иисус всегда оставался с нами, чтобы Он и Его Евангелие составляли сердцевину нашей жизни. Помнится, 13 мая 1981 года после выстрелов Али Ахджи, которые чуть было не лишили Папу жизни, мне подумалось, что теперь после такого ранения Иоанн Павел II, которого я, конечно, будучи в советские времена «невыездным», не знал и никогда не видел, не проживет долго. От этого было очень больно. Но Бог даровал ему долгие годы, конечно, именно для того, чтобы все мы, общаясь с ним и вслушиваясь в его проповеди, становились лучше.

Но есть и еще в жизни Иоанна Павла II один аспект. Как‑то, прощаясь со мною, Папа сказал: «Я каждый день молюсь за тебя, Ежи». Обычно мы с ним говорили по–итальянски или по–французски, но обращался он ко мне, используя польский вариант моего имени — Ежи. «Я каждый день молюсь за тебя, Ежи». Он молился… Молился за сотни, тысячи, за десятки тысяч людей, имена которых держал в своем сердце. Он знал, что такое молитва, её сила, он умел молиться…

И, хорошо помня всех, кто у него бывал и с кем он встречался, всех нас он посвящал Богу. Великую силу его молитвы я не раз испытал на себе. В эпоху сверхскоростей, Интернета и мобильной связи мы, сознавая, как важно живое слово, личный пример и мудрость проповедника, часто забываем о том, что Иисус научил нас прежде всего непрестанно молиться. Иоанн Павел IIне забывал об этом никогда. Он молился сам и учил молитве других.

Один мой немецкий друг сказал однажды: «Папы бывают либо учеными, либо дипломатами, но Иоанн Павел IIне относится ни к тем, ни к другим. Он — мистик». Мне кажется, это сказано очень точно. Именно молитва, именно вера, именно живая мистическая связь с Иисусом делала Папу непобедимым.



Опубликовано в журнале: «Вестник Европы» 2005, №15

О вероисповедном разделении христиан

радиобеседа 14 мая 1996 года

Мне бы хотелось сегодня начать наш разговор с цитаты, с одного места из воспоминаний митрополита Евлогия, который в Париже окормлял часть Русской Православной Церкви, оказавшейся на Западе, и был духовным отцом и наставником и убиенной матери Марии, и отца Димитрия Клепинина, и будущих епископов Кассиана Безобразова и Георгия Вагнера, и Николая Александровича Бердяева, и отца Сергия Булгакова, и Федора Ивановича Шаляпина, и отца Георгия Флоровского, и будущего отца Александра Шмемана, и Иоанна Мейендорфа, и многих–многих других. С ним вместе служил протопресвитер отец Николай Афанасьев, с ним вместе служил архимандрит Киприан Керн, с ним вместе служили еще очень многие и многие те наши соотечественники, память о которых для нас драгоценна, те наши соотечественники, которые там, на Западе, сохранили для нас православную веру и передали ее потом нам.

Вот, что пишет митрополит Евлогий: «Года три тому назад, на праздник Покрова, я был в Лионе и познакомился с аббатом Кутюрье, дружественно относившимся к нашему лионскому священнику. Отец Кутюрье выстоял в нашей церкви всю службу, а потом, за обедом, мы с ним беседовали. Он предложил мне вместе с ним съездить в тот город, где когда‑то подвизался кюре д'Арс<святойЖан–Мари Вианней>.

— Это наш преподобный Серафим Саровский, — сказал аббат.

— Вы разве слышали о нашем преподобном Серафиме? — удивился я.

— Как же его не знать?! — ответил мой собеседник.

Из нашей дальнейшей беседы выяснилось, что такие католики, как аббат Кутюрье, почитают некоторых наших святых наравне со своими, и думается мне, что преподобный Серафим или святой Франциск Ассизский и другие великие угодники Божьи в своем жизненном подвиге уже осуществили идею соединения церквей. Это святые граждане единой Вселенской Церкви, в известном смысле в высших небесных сферах уже преодолевшие вероисповедное разделение. На высоте своих святых душ они разрушили те перегородки, о которых говорил некогда митрополит Киевский Платон».

Во многом соглашается с митрополитом Евлогием один из вышедших из‑под его амофора церковных писателей и богословов, тоже епископ, только уже трудившийся как епископ не во Франции, а в Соединенных Штатах, владыка Иоанн Шаховской, архиепископ Сан–Франциский. «Ошибочно думать, — говорит владыка Иоанн, — что все сектанты суть действительно неправославные. Не всякий сектант по линии таков по духу. Среди иновероисповедных христиан есть множество, живущих в истинном православии — духом своим. Наличие таких подлинно православных христиан замечается и среди римокатоликов, также среди протестантов всех оттенков, к каковым оттенкам принадлежат и русские сектанты, сектализировавшиеся, то есть отделившиеся умом и опытом, от догматического исповедания Церкви. Есть духовно рожденные люди и среди католиков тоже, и среди протестантов разных направлений и оттенков». Так писал владыка Иоанн в своей книге «Правила духа», изданной в 1932 году в Париже.

А мы, православные 90–х годов XX века, негодуем по этому поводу и с возмущением говорим: «Учения о православии сектантов, то есть непокаявшихся еретиков, о их духовном рождении нет в Священном Писании, в творениях святых отцов, оно противоречит Богооткровенному учению и опыту Церкви». Так пишет автор одной из статей в книге «Сети обновленного православия». А автор другой статьи, в газете «Татьянин день», пишет о нашем канале:

«Главную идею канала выразил в своем выступлении отец Георгий Чистяков, который рассказывал об исторических предрассудках православия, состоящих, по его мнению, в нежелании объединиться с римокатоликами и перейти под власть Папы».

Вот как можно передернуть то, что действительно говорилось! Да, я говорил о том, что наше неприятие христиан других исповеданий — это один из исторических предрассудков, и что с такими предрассудками надо расставаться, из них надо попросту вырастать, как дети вырастают из старой одежды. Но перейти под власть Папы мы не можем, просто не можем, потому что наша Церковь автокефальная, и автокефальная уже не первый век, и потому что христианский Восток и христианский Запад принадлежат разным епископам уже с пятого века — уже целых пятнадцать веков.

«Любопытна, — говорит автор статьи в газете «Татьянин день», — проповедуемая «церковными революционерами» теория «двух легких» (православия и католичества) или трех ветвей (плюс протестантизм), фактически отрицающая единую Святую Соборную и Апостольскую Церковь. Терминология (легкие, ветви и прочее) не имеет корней ни в Священном Писании, ни у святых отцов».

Ну, если уж говорить о том, что имеет корни в Священном Писании или у святых отцов, то ни понятия, ни представления о православных, католиках и протестантах в Библии тоже нет. И Христос нам говорит просто и так, что толковать эти слова как‑то двояко, двусмысленно у нас просто возможности нет: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга; По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин. 13:34–35).

Да, друг с другом бывает трудно, подчас очень трудно, а иногда — почти невозможно. И чем больше мы друг друга знаем, тем друг с другом труднее. Но тем больше мы должны друг друга любить, тем больше мы должны друг к другу притираться и искать пути друг к другу. Конечно, нам не всегда просто с католиками. И, прежде всего, очень непросто было с католиками митрополиту Евлогию, французскому митрополиту Русской Православной Церкви, который начал свое епископское служение в начале XX века на Западной Руси. И там, на Волыни, где много католиков, ему было очень трудно по той простой причине, что католиками на Волыни были богатые люди, а православными — беднота. Поэтому, защищая православных, он был вынужден защищать бедных людей против богатых. Он видел богатые костелы и бедные и разоренные православные церкви, он видел, как под социальную рознь подводилась вероисповедная база. Ему было трудно, потому что он, как епископ Христовой Церкви, как верующий человек, был на стороне бедняков, и в католиках, вот в этих конкретных католиках на Волыни, он видел людей, не думающих об этих бедняках. Он видел их бессердечие, видел их жестокость, видел ужасное положение православных, но это не заставило его начать толковать этот социальный конфликт, как вероисповедный, как религиозный. Он сумел понять, что дело не в том, что одни — католики, а другие — православные, он сумел понять, что дело в том, что одни — бедные, а другие — богатые, и что здесь разница чисто социальная. Он далеко не во всем был согласен с католиками и потом, во Франции, в других странах Европы, где ему приходилось бывать. Но он был далеко не во всем согласен и с православными тоже, прежде всего с митрополитом Антонием Храповицким и с другими иерархами Карловацкой церкви.

И если возвратиться к духовному опыту архиепископа Иоанна, к православной Америке, то мы увидим, что все православные в Америке очень разные. Русские, сербы, болгары, греки из Вселенской Патриархии, арабы из Антиохийской Патриархии, румыны — все тоже очень разные, друг на друга не похожие, но все все‑таки находят общий язык друг с другом. Оказывается, труднее всего находить общий язык не с протестантами, не с католиками, а с православными: русским с русскими, тем, кто относится к Зарубежной Церкви с теми, кто относится к Автокефальной Церкви. Вот им оказалось находить общий язык друг с другом труднее всего, хотя они исторически принадлежат к одной и той же Церкви, к одному и тому же обряду, к одной и той же церковной истории.

Почему трудно? Потому что разделяет их грех. Злоба, озлобление друг на друга, обида — вот, что их разделяет, не разная вера, а обида. Это страшно, когда мы пускаем в нашу веру обиду. Долой обиду, выгоним ее из нашей жизни, из нашей веры, и тогда окажется, что уйдет из нашей жизни и эта разделенность, тем более, что она не предусмотрена Священным Писанием. В Писании ничего не говорится об этой разделенности, в нем говорится только о том, что необходимо нам любить друг друга, потому что иначе — конец, иначе — беда, иначе — катастрофа. А мы как раз об этом и забываем.

Надо искать пути друг к другу. Это же не значит, что надо попадать под власть друг друга, и автор статьи в «Татьянином дне», Кирилл Александров, поступает, конечно, непорядочно, как поступают только журналисты бесчестные, малообразованные и просто профессионально неподготовленные, когда пытается уличить меня в том, что я призываю православных перейти под власть Папы. «Перейти под власть» и «прекратить ненавидеть, остановить ненависть, начать испытывать добрые чувства, попытаться понять» — это разные вещи! Я говорил, говорю и буду говорить только об одном: что мы, христиане разных исповеданий, необходимо должны (потому что к этому нас зовет Сам Господь!) любить друг друга и пытаться понимать друг друга даже там, где это бывает не всегда просто, но это не значит, что мы должны попадать под власть друг друга. Ни в коем случае не должны мы этого делать, потому что, подчиняясь друг другу, мы как раз любовь‑то и теряем! Там, где начинается просто подчинение, там кончается любовь. Поэтому принцип автокефальности церкви очень важен, потому что он даёт нам полную и подлинную свободу во Христе Иисусе.

Эту свободу обрела, действительно обрела, Православная Церковь в послереволюционное время, но, увы, не на нашей территории, не на территории Советского Союза, которая уже находилась в это время под страшной и жестокой властью коммунистов, а в Европе и в Америке, где, действительно свободная от какого‑то бы то ни было контроля, Православная Церковь почувствовала, что такое Православие. Это удивительно, но это так! Именно в послереволюционное время русское Православие обогатилось такими удивительными подвижниками и богословами, какими были и митрополит Евлогий, и мать Мария, и отец Димитрий Клепинин, и отец Николай Афанасьев, и архимандрит Киприан Керн, и епископы Кассиан и Георгий, и владыка Иоанн Шаховской, и отцы Александр Шмеман и Иоанн Мейендорф, и многие–многие другие. Удивительным образом просияла православная духовность в течение последних семидесяти лет за границей!

Мы все являемся, к счастью, свидетелями служения митрополита Антония, обращение ко Христу которого, как, наверное, многие знают, началось со встречи (причем, неудачной) с отцом Сергием Булгаковым. Таким образом, митрополит Антоний принял Благую Весть из рук человека, принадлежавшего к той эпохе и к тому течению, которое мы теперь называем русским религиозным Возрождением, а мы с вами, люди девяностых годов, являемся свидетелями его служения.

Так вот, именно оттуда, из начала века, ведет свою историю это действительно обновлённое (не обновленческое, а подлинно обновлённое!) в Духе Святом русское Православие, перед которым с изумлением останавливаются христиане всего мира. И не только христиане, потому что учиться к отцу Георгию Флоровскому в Гарвардский университет приходили все: православные и неправославные, христиане и нехристиане. И отец Сергий Булгаков (мне рассказывал об этом переводчик его трудов на итальянский язык) удивительно популярен в сегодняшней Италии, и интересуются его трудами и просят переводить его книги и статьи представители самых разных издательств в Италии и во всей сегодняшней Европе. И труды отца Александра Шмемана известны всем, и митрополит Антоний считается правилом веры и образом кротости для всех христиан Великобритании, вне зависимости от их исповедания.

И здесь просто невозможно не вернуться к тому, о чем говорит святитель Евлогий в своих записках, подчеркивая, что осуществление идеи соединения церквей происходит в жизненном подвиге конкретных людей, жизнь которых становится примером для самых разных и самых неожиданных людей.

В самом деле, в эпоху фашизма особым образом прославилось трое христиан: протестант Дитрих Бонхоффер, православная инокиня Мария Скобцова и католический священник Максимилиан Кольбе. Все они нашли смерть в фашистских концлагерях, все они умерли за Христа и за страдающие от гитлеризма народы. За свой, страдающий от Гитлера, немецкий народ умер Дитрих Бонхоффер, за немцев, за евреев, за русских и поляков, за чехов и словаков, за все другие народы умерли отец Максимилиан и мать Мария. И мне совершенно ясно, что там они вместе, что втроем они молятся сейчас о всем мире, о том, чтобы ужас тоталитаризма не висел, как дамоклов меч, над нашей бедной, несчастной и удивительно прекрасной планетой.

И также трое удивительным прославились на поприще служения страждущему человеку: православный архиепископ Лука Войно–Ясенецкий, протестантский пастор Альберт Швейцер и католическая монахиня мать Тереза из Калькутты. Двое уже почили, мать Тереза, к счастью, трудится среди нас, но перед Богом они рядом, они носители одной Вести: «ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне» (Мф. 25:35–36). Они делали и делают это. И как их можно разделить? В любви они едины. Их ученики и духовные чада живут в разных приходах и разных церквях, в разных традициях и разных исповеданиях, но в любви они едины.

В разных церквах жили, служили и трудились Дитрих Бонхоффер, мать Мария и отец Максимилиан, по–разному они возносили свои молитвы перед Богом, разным богословием питались их головы, но одной любовью ко Христу питались их сердца, и, будучи не едины в своих традициях и даже в своих убеждениях, они были едины в своей любви.

Итак, повторяю: единство христиан в любви не значит какого‑то организационного, структурного нашего единства, наоборот, механическое единство опасно, потому что оно всегда искушает нас быть не едиными внутренне. Гораздо важнее быть едиными в любви, а что касается организационного устройства, то потому и благословил нас Господь жить в церквях по городам, чтобы в каждом городе, как говорят апостольские правила, был свой епископ, и, по сути дела, к этому и восходит церковное учение об автокефалии. Так вот, мы принадлежим к одной автокефалии — к Московской патриархии, православные грузины принадлежат к другой автокефалии — к Грузинской патриархии, румыны — к третьей; к своим автокефалиям, пусть не православным, но все же к автокефалиям, принадлежат и протестанты — лютеране, пресвитериане, кальвинисты и т. д.; к своим автокефалиям принадлежат христиане Востока — армяне, копты и эфиопы, к своей автокефалии принадлежат римокатолики, патриархом которых является Римский Папа.

Если мы с вами это поймём, то поймём, что никто не собирается объединять христиан структурно, никто не собирается объединять христиан с точки зрения богослужения во что‑то внешне единое. Но Господь — не кто‑то, а Сам Он, Господь наш Иисус Христос - ждёт от нас единства в любви, ждёт от нас того единства, которое удивительно и радостно демонстрируют нам святые своим опытом жизни, как говорит владыка Евлогий, «в cвoём жизнeннoм пoдвигe»!


damian. ru

О соединении всех”

Мне вспоминаются 70–е годы, эпоха митрополита Никодима и кардинала Иоганна Виллебрандса, когда казалось, что не только враждебность, но и просто настороженность в отношениях между католиками и православными окончательно ушли в прошлое. В Москву прилетали кардиналы в красных сутанах и участвовали в богослужениях в Елоховском соборе. Папе Павлу VI с амвона провозглашались многия лета, а православные старушки брали благословение у католических иерархов и у простых латинских батюшек, как, например, у отца Жака Лёва, и все это никому не казалось странным. Никто в России не собирался объединяться с католиками (а на Западе с православными) в какую‑то одну структуру, но в большинстве своем мы тогда прекрасно понимали, что времена религиозных войн прошли и прошли безвозвратно. Стало ясно тогда и то, что, в главном мы, христиане разных исповеданий, едины, что разъединяют нас и противопоставляют друг другу только частности, но не суть нашей веры.


Все православные люди с радостью принимали подарки из Брюсселя, книги от Ирины Михайловны Посновой, тайно привозившиеся в СССР западными дипломатами: Библии, которые так и назывались “брюссельскими”, два разных издания Нового Завета, акафистники, молитвословы, “Цветочки” святого Франциска и “Путь к спасению”Феофана Затворника, а также благоуханную книгу Сергея Большакова “На высотах духа”, в которой рассказывается о делателях Иисусовой молитвы в монастырях и в миру. И никто не пугался оттого, что издательство “Жизнь с Богом” было католическим и существовало на деньги Ватикана.


“Мы приходим к мысли о необходимости интегрального христианства, включающего всю гамму духовных путей и переживаний”, писал именно в эти годы о. Александр Мень. “Причины раскола, — утверждал он, — лежат вне чисто духовной сферы”. В сущности именно к такому выводу пришли тогда и Папа Павел VI вместе с Патриархом Афинагором. Это они (Папа и Патриарх вместе со своим Синодом) 7 декабря 1965 года торжественно заявили, что “твёрдо решили не упускать ни одной возможности к проявлению жестов, вдохновленных любовью, которые могли бы содействовать развитию начавшихся братских отношений между Римско–католической Церковью и Константинопольской Православной Церковью”.

Патриарх и Папа, имея в виду взаимные анафемы, которые обрушили на головы руг руга православные и католики в 1054 году, заявили, что они, “сожалеют об оскорбительных словах, о необоснованных упреках и осудительных жестах, которые как с одной, так и с другой стороны окрасили собою печальные события того времени” и подчеркнули, что “желают изъять из памяти и среды церковной акты отлучения, которые затем последовали и воспоминание о которых до наших дней служит препятствием к сближению в духе любви, и предать их забвению”. Так, по сути дела, был положен конец почти тысячелетней схизме, разделившей католиков и православных, а шире Восток и Запад.


Понятно (и Папа с Патриархом прекрасно это сознавали), что “этот жест справедливости и взаимного прощения” был “недостаточен для того, чтобы положить конец разногласиям, как древним, так и недавним”, но начало подлинному миру между христианами, о котором молился Сам Иисус в Гефсиманском саду, говоря “да будут все едино”, в этот момент уже было положено. “Я верю, — писал приблизительно в эти годы о. Александр, —что молитва “о соединении всех” обретет силу, когда перестанет быть только формулой, а наполнится живым конкретным содержанием”. Именно это живое содержание литургической молитвы о соединении всех, звучащей не случайно, наверное, в самом начале обедни, почувствовали мы в конце 60–х и в 70–е годы. Это было, действительно, время, когда христианство стало осознавать себя интегральным и, по словам о. Александра Меня, “включающим всю гамму духовных путей и переживаний”.


Это были годы, когда “Цветочки” читались наравне с Летописью Серафимо–Дивеевской обители, а святой Франциск или Тереза из Лизье стали восприниматься как, что называется, “наши” святые, не чужие, не западные, не римские, но именно наши. “Повесть об одной душе”святой Терезы переписывалась на машинке и тайно от начальства и “органов” размножалась на ротапринте (который был аналогом современного ксерокса) также часто, как и книга Александры Ярмолович об отце Алексии Мечеве или знаменитая “Невидимая брань” Никодима Святогорца.


Католиков, а в особенности греко–католиков, т. е. католиков восточного обряда, ненавидела советская власть. Но мы‑то прекрасно понимали, что эта ненависть объясняется только тем, что Папа и Ватикан не верят россказням агитаторов–пропагандистов о том, как хорошо и прекрасно живется верующим в СССР, а постоянно требуют от советского руководства изменения политики по отношению к религии и отказа (хотя бы частичного) от агрессивного государственного атеизма. Именно этого потребовал в 1967 году Павел VI, когда его в Ватикане посетил Н. В. Подгорный.

* * *


Сегодня ситуация изменилась. Об экуменизме говорят мало и, скорее, с осуждением. Я объясняю это тем, что вышедшее наконец на свободу после того задавленного состояния, а попросту — рабства, в котором оно пребывало в годы советской власти, сознание православного человека сегодня более всего озабочено самоидентификацией, поисками ответа на один вопрос: что такое православие. Но как можно понять самого себя? Прежде всего, дистанцировавшись от иного, от другого, от того, кто почему‑то молится и осеняет себя крестным знамением как‑то по–другому. Думаю, что именно этим объясняется распространенное среди православных людей сегодня нежелание вести братский диалог с католиками и протестантами, доходящее порою до того, что все католическое объявляется еретическим, ложным, а, главное, не представляющим никакого интереса для православного человека. Католичество кажется многим сегодня опасным только по той причине, что человек, лишь недавно открывший для себя православие и еще не вполне понимающий, что это такое, боится, что знакомство с католичеством или протестантизмом отвлечет его от главного —от его врастания в православие.


При этом как‑то нелепо забывается, что католики и протестанты православным не враги, но надежные и испытанные в годы гонений друзья. Ведь это Римские Папы, начиная с Бенедикта XV, которого называли даже “русским папой” за то, что он пытался спасти Николая II и его семью, и поручил государственному секретарю Ватикана кардиналу Гаспари послать Ленину телеграмму, где были следующие слова: “Из осведомленного источника сообщают, что члены Вашей партии преследуют служителей Бога, особенно исповедующих православие. Святой отец Бенедикт XV заклинает вас строжайше приказать, чтобы воздавалось должное уважение священникам, к какой бы религии они не принадлежали”. Узнав об этой телеграмме, митрополит Владимирский и Шуйский Сергий (будущий патриарх) от имени Священного Синода отправил благодарность Римскому Престолу за заступничество и был вскоре арестован ЧК, а святой Патриарх Тихон в письме к латинскому митрополиту фон Роппу писал, что “все православные были весьма утешены, узнав из газет, что Римский Первосвященник поднял, через посредства кардинала Гаспари, Свой голос пред Чичериным по поводу гонений на русскую Церковь”.


Наконец, узнав о голоде в Поволжье 5 августа 1919 года Бенедикт XV обратился с призывом ко всем цивилизованным нациям собирать пожертвования для голодающих. 21 декабря 1921 года Папа передал д–ру Фритьофу Нансену, Верховному комиссару по снабжению России продовольствием 500 000 лир для оказания помощи всем нуждающимся “без различия вероисповеданий”. Наконец, когда Патриарх Тихон был арестован, именно Бенедикт XV требовал его немедленного освобождения. И это только малая толика фактов, говорящих о том, как реагировала Католическая Церковь на преследования верующих в советской России. Вспомним и о том, кто в течение всего периода коммунистического рабства издавал и тайно переправлял в СССР книги Священного Писания: католики и протестанты. А уж если вспомнить о том, кто первый, выступая по советскому телевидению, призвал на своих слушателей благословение Божие, то придется признать, что это был президент США Рональд Рейган, верующий христианин, протестант.


Официальный представитель Святого Престола в России архиепископ Антонио Меннини заметил недавно, что наша задача как верующих заключается в том, чтобы “не пытаться сделать других такими же, как мы сами, но разделять вместе с ними преображающую радость знания Бога и общения с Ним, чтобы другие могли стать самими собой, настолько же непохожими на нас, насколько они уникальны в глазах Бога”. “Особенно сегодня, в раздираемом раздорами и противоречиями мире, — сказал Меннини, — христианские Церкви призваны возглашать спасительную тайну Воскресения Христова”. Говоря о необходимости восстановления церковного единства, он подчеркнул, что “не через единообразие мы можем стать едиными, но через то единение, которое возможно только через уникальность”. “Подобно тому, как отдельные звуки составляют аккорд”, — добавил он. И как тут вновь не вспомнить о словах о. Александра Меня “о необходимости интегрального христианства, включающего всю гамму духовных путей и переживаний”.


Христианский Запад к тому, чтобы становиться богаче за счет духовных сокровищ Востока уже готов. На французский, английский, итальянский языки уже давно переведены такие книги, как “Откровенные рассказы странника”, “Моя жизнь во Христе” Иоанна Кронштадтского и многие другие. Преподобный Серафим Саровский почитается на Западе наравне с католическими святыми. В его честь называются храмы, его иконы распространены повсеместно, а целые монашеские общины считают его своим небесным покровителем. Поэтому неуместными выглядят слова современного российского исследователя о том, что “Преп. Серафим — это то, что мы предъявляем всему западному, отпадшему от православия миру, который глух и слеп к Фаворскому свету Преображения”. Преподобный Серафим — не только любимый святой о. Всеволода Рошко, который был католиком восточного обряда, но и тысяч французских, итальянских и т. д. католиков, многие из которых специально приезжают в Россию, чтобы побывать в Дивееве и приложиться к его мощам.


В начале 90–х годов у нас назад в Библиотеке иностранной литературе была организована книжная выставка, посвященная католической литературе Франции. Среди привезенных книг было иллюстрированное жизнеописание преподобного Серафима, написанное специально для Французских детей. Как можно после этого говорить, что Запад глух к заветам Саровского старца? Что же касается Фаворского света, то нельзя не отметить, что творения Григория Паламы давно уже переведены на западные языки, а католические богословы давно включили их в число тех духовных сокровищ, которыми гордится западное богословие. Для того, чтобы это понять, достаточно прочитать рецензию кардинала Шарля Журнэ на вышедшую в 1959 г. по–французски книгу о И. Мейендорфа о Григории Паламе. И вообще говорить о том, что Запад отпал от православия по меньшей мере смело. Католические, англиканские и протестантские богословы относятся к православию с величайшим уважением и, я бы сказал, благоговением. Это я могу сказать как человек, которому постоянно приходится читать на Западе лекции по православной духовности.

При открытии второй сессии Собора (29 сентября 1963 г.), Папа Павел VI подтвердил совместную с другими Церквами ответственность Католической Церкви за церковные расколы. Обращаясь к присутствовавшим на Соборе представителям христианских Церквей, Папа сказал: “Наш голос дрожит, наше сердце сильнее стучит, ибо их присутствие здесь является для нас невыразимой радостью и источником огромной надежды, так как разделение доставляет нам глубокую боль. Если следует нам приписать вину за этот раскол, то покорно молим Бога об отпущении вины и просим также этих братьев о прощении, если они чувствуют себя обиженными нами. Что же касается нас, то мы готовы простить принесенное Церкви зло и забыть об огромной боли, причиненной длительным расколом и разделением. Чтобы Отец на небесах с милостью принял эту нашу декларацию и возвратил подлинный братский мир между всеми нами…”


Не случайно 9 августа 1978 г. Патриарх Пимен, совершая литию по новопреставленном Павле VI в Богоявленском патриаршем соборе, сказал, что покойный Папа “деятельно способствовал тому, чтобы католическо–православный диалог любви мог перейти в диалог богословский, на пороге которого по милости Божией мы сегодня находимся” (ЖМП, 1978, № 10, с. 55). Патриарх подчеркнул, что в годы понтификата Павла VI “установился тот братский характер отношений между Русской Православной и Римско–Католической Церквами, какой ныне нас глубоко радует”.

Читая письма, которыми обменивались отцыАлександр Мень и Всеволод Рошко, живший в Иерусалиме и бывший католическим священником византийского обряда, нельзя не поразиться тому, что о. Всеволод с удивительным упорством отстаивает восточную точку зрения и, я бы сказал, зачастую несправедливо критикует западную духовность. Так, например, он пишет, что у католиков латинского обряда есть свой “особый молитвенный путь… который сопровождается… к сожалению, забвением общественной молитвы”.

“Иногда католики, — продолжает о. Всеволод, — молятся вместе, но это еще не значит, что их молитва общая”. Думается, что этот упрек несправедлив. Литургия часов, которую предписано вычитывать каждому католическому священнику, по сути своей ничем не отличается от вечерни, повечерия, полунощницы и утрени, т. е. служб, собранных в славянском Часослове. Утреня, laudes, вечерня и комплеторий — это всегда общая молитва, которая непременно совершается всеми братьями в монастыре и только приходским священником вычитывается в одиночку, но и здесь он, молящийся как бы наедине с Богом, на самом деле присоединяет свою личную молитву к общей молитве всего народа Божьего. Смысл молитвенного правила, содержащегося в Бревиарии в том и заключается, чтобы всякая молитва совершалась по принципу 132–го псалма “Ecce quam bonum et quam jucundum habitare fratres in unum” — “Как хорошо и прекрасно братьям жить вместе”. “Христианская молитва, — писал в 1970 г. Павел VI в апостольской конституции Laudis canticum или “Песнь хвалы”, — это, прежде всего, молитва всей человеческой общины, которую собирает Христос. Каждый участвует в этой молитве, которая является молитвой единого Тела”.


Общая молитва и в том числе молитва, совершаемая вместе христианами разных исповеданий, это вообще очень важная тема. В окружном послании Ut unum sint — “Да будут все едино”, носящем красноречивый подзаголовок “Об экуменическом долге”, опубликованном 25 мая 1995 года Иоанн Павел II подчеркнул необходимость молитвы о единстве. “На экуменическом пути к единству, первенство, несомненно, принадлежит совместной молитве, к единению молящихся, сплоченных между собой вокруг самого Христа. Если христиане, несмотря на разделение, и в дальнейшем смогут соединяться вокруг Христа в совместной молитве, то постепенно будет расти сознание того, насколько ограниченно то, что их разъединяет, по сравнению с тем, что их объединяет”.


В то же самое время с точки зрения многих православных радикалов “самым распространенным грехом православных экуменистов является совместная молитва с еретиками”. “Поясним, — пишет инок Всеволод (Филипьев), преподаватель патрологии Свято–Троицкой духовной семинарии и сотрудник издательства Свято–Троицкого монастыря в Джорданвилле (США), — что еретиками должно признавать всех “инославных христиан” как уклонившихся от полноты кафолического учения, избравших и предпочитающих свои ошибочные мнения и предания в ущерб неизменному и всеобщему преданию Церкви”. По мнению инока Всеволода “молитва православных христиан с еретиками и тем более с иноверцами есть духовная порча, порожденная экуменизмом, а молитвенно–духовное общение с инославными, зараженными очень тонкой духовной прелестью, мистически отравляет православные души”.


Эта позиция, разумеется, разделяемая далеко не всеми православными, в корне отличается от того, что утверждает Папа Иоанн Павел II, когда подчеркивает, что молитва, в которой соединяются католики и разделенные с ними братья, является “душой всего экуменического движения”.


“Экуменическая молитва — молитва братьев и сестер. Именно потому, что они разъединены, они с ещё большей надеждой встречаются во Христе, вверяя Ему своё будущее в единстве и общении”. Так писал в 1995 году Иоанн Павел II, почти дословно повторив один из основных тезисов о. Александра Меня о том, “насколько незначительно то, что нас разъединяет, по сравнению с тем, что объединяет”. Точка зрения православных радикалов заключается в том, что молиться с христианами иных исповеданий — недопустимо, Папа, наоборот, подчеркивает, что в молитве мы обретаем благодатный путь, который ведет к единству. Коренная разница заключается здесь в том, что Папа считает необходимым искать путь к единству, тогда как сторонники дистанцирования от христианского Запада полагают, что никакого единства с “еретиками” быть не может, ибо единство с ними ведет к отпадению от Бога.


Однако тут снова вспоминаются 70–е гг. и ежегодно совершавшиеся молитвы о христианском единстве, пасхальные и рождественские богослужения в храме святого Людовика в Москве, за которыми неизменно присутствовал и молился православный архиерей, преподававший прихожанам в конце службы епископское благословение. Для московских католиков, у которых тогда никакого епископа, разумеется, не было, это всегда было событие. Это была настоящая молитва о единстве, которая возможна и, конечно же, нужна христианам разных исповеданий, потому что, как заметил однажды в эфире радио “Эхо Москвы” известнейший православный публицист и издатель Никита Струве, “как движение экуменизм — это данность, во–вторых, долг христиан, потому что если христиане не будут иметь между собой братские отношения, кто поверит в благовестие христианства”

Опубликовано в журнале:

«Вестник Европы» 2007, №21


Сердце, вместившее всех людей

Гибель основателя общины Тэзе потрясла христианский мир

В середине августа мир потрясла новость из Франции: 91–летний основатель экуменической общины в бургундской деревне Тэзе брат Роже Шютц был убит во время вечернего богослужения в церкви Примирения. В присутствии двух с половиной тысяч прихожан 36–летняя румынка Люминита Солкану нанесла известному проповеднику два удара ножом в горло. Несмотря на немедленно оказанную медицинскую помощь, Роже Шютц скончался на месте.

Женщина, совершившая покушение на брата Роже, была задержана паломниками и передана французской полиции, начавшей расследование обстоятельств убийства. Согласно материалам следствия, Люминита Солкану прибыла в Тэзе за два дня до убийства и попросила о встрече с настоятелем общины. По ее собственному признанию, она хотела предупредить брата Роже о неком"масонском заговоре", но аудиенция по понятным причинам не состоялась. Солкану утверждает, что, находясь в церкви, она приставила нож к горлу Роже Шютца, желая лишь"привлечь его внимание", а само убийство явилось"несчастным случаем".

Французская прокуратура не считает, что смерть знаменитого религиозного деятеля явилась следствием несчастного случая. Следователи пришли к выводу, что Люминита Солкану совершила предумышленное убийство и готовилась к нему. Однако, по всей видимости, приговор ей будет в итоге смягчен: по данным врачей, обследовавших румынку, обвиняемая страдает психическим расстройством. По сообщению родственников убийцы, Люминита Солкану проходила курс лечения в психиатрической клинике в Яссах на севере Румынии. В свою очередь, румынская газета"Gandul"сообщила сенсационную информацию, согласно которой Солкану давно говорила о том, что"братья из общины Тэзе одержимы дьяволом и преследуют ее".

Роже Луи Шютц–Марсош, известный всему миру как брат Роже из Тэзе, родился в 1915 году в Швейцарии в семье протестантского пастора. Сам брат Роже никогда не говорил о конфессиональной принадлежности отца, поэтому по сей день не установлено, был ли он лютеранином или кальвинистом. По свидетельству покойного основателя Тэзе, его отец был"мистиком в сердце"и молился в разных Церквах, в том числе и в Католической. Мать Роже Шютца, француженка, сознательно приняла католичество. Сам Шютц полагал, что таким образом, будучи замужем за протестантским пастором, она показала, что разделение между католиками и протестантами может быть преодолено.

В 1936–1940 годах Роже Шютц учился в кальвинистских учебных заведениях в Лозанне и Страсбурге. В 1940 году он покинул Швейцарию и поселился в бургундской деревушке Тэзе. Как утверждал сам основатель известной во всем мире экуменической общины, он несколько лет вынашивал мысль"создать такое сообщество, в котором примирение христиан стало бы делом повседневной жизни".

Считается, что и место для создания"общества, где любовь должна стать сердцем всего", было выбрано не случайно. Роже Шютц хотел, чтобы новая община в буквальном смысле находилась"среди страдания", которое принесла Европе Вторая мировая война. Деревушка Тэзе находилась в нескольких километрах от демаркационной линии, разделившей Францию на две части. Здесь Роже Шютц в годы войны укрывал беженцев, в том числе и евреев, которые покидали оккупационную зону, зная, что могут найти убежище в Тэзе.

Как таковая община Тэзе возникла уже в послевоенные годы, когда к Роже Шютцу присоединились еще несколько человек. Постепенно сообщество оформилось в своего рода монашеский орден с обетами безбрачия и совместного владения имуществом, а также с собственным уставом — "Правилами Тэзе", которые основатель общины написал в 1952–1953 годах, чтобы"отразить то, что необходимо для жизни в сообществе". Изначально в общину Тэзе вступали лишь протестанты, но вскоре к ним, как того и хотел брат Роже, присоединились католики. Братья не принимали никаких пожертвований и жили только на деньги, которые зарабатывали сами.

В конце 1950–х годов в Тэзе начала приезжать молодежь, причем паломников становилось все больше и больше. Поначалу братья хотели покинуть Тэзе и перебраться в более спокойное место, но вскоре поняли, что принимать молодежь — их призвание. Молодые люди приезжают в Тэзе и сегодня, более того, своеобразной традицией общины стало проведение ежегодных встреч христиан разных конфессий в одном из европейских городов. В 2004 году такая встреча прошла в Лиссабоне, участие в ней приняли десятки тысяч молодых людей из Европы и других частей света.

В настоящее время в общине более ста братьев из 25 стран. При этом никто из пришедших в Тэзе не сменил конфессию: протестанты остались протестантами, а католики — католиками. Сам брат Роже в одной из своих книг"Бог — это только любовь"так писал о личном опыте экуменизма:"Я обнаружил свою христианскую идентичность, примиряя веру, в которой я вырос, с тайной католической веры, не нарушая связи ни с одной из них".

Тэзе в разное время посещали главы христианских конфессий, в том числе Папа Римский Иоанн Павел II, архиепископы Кентерберийские, православные митрополиты и лютеранские епископы из Швеции. И во всех конфессиях трагедия 16 августа вызвала живой отклик. Свои письма с выражением соболезнований в общину направили, в частности, Патриарх Московский и всея Руси Алексий II и Папа Римский Бенедикт XVI. Архиепископ Кентерберийский Роуэн Уильямс после известия о гибели брата Роже сказал, что"очень немногим людям нашего времени удалось изменить всю атмосферу религиозной культуры; но именно это совершил брат Роже. Он изменил ориентиры экуменизма, пригласив христиан разных конфессий жить вместе монашеской жизнью; он изменил само представление о христианстве в умах многих молодых людей; он показал Церквам первостепенное значение примирения — сначала в послевоенной Европе, а затем во всем мире".

В день похорон Роже Шютца 23 августа кардинал Вальтер Каспер, глава Папской комиссии по содействию единства христиан, назвал брата Роже"созерцателем","человеком молитвы, которого Бог призвал к тишине и уединению монашеской жизни, но который захотел открыть сердце монаха всему миру". Преемник Роже Шютца брат Алоиз сказал, что сердце брата Роже не просто было открыто миру, оно"вмещало весь мир, всех людей"."Я могу улыбаться, — говорил на похоронах брат Алоиз, — но сердце мое разрывается".

В одной из записей, оставленной во время похорон в книге, лежавшей у гроба основателя Тэзе, говорится:"Там были тысячи как известных, так и безымянных. Множество прекрасных людей, которые пели и молились. Люди всех возрастов, приехавшие из всех стран мира, верующие всех религий, объединенные присутствием Иисуса, которое объединяет в себе каждое начало и каждый конец с начала веков и навсегда.


Когда не раздавалось пение, царила тишина. И все эти тысячи молчали и слушали в тишине шум дождя, который шел не переставая. Мне было грустно, но я был и счастлив за эту фантастическую жизнь, ярко прожитую, которая принесла столько добра миллионам людей… и которая принесла добро мне".

Статья — religion. ng. ru

Открытое письмо священникам и мирянам, работающим на радиостанции и в газете"Радонеж"

Опубликовано в газете"Русская мысль"

N 4148 от 6 ноября 1996


Дорогие отцы, братья и сестры!

Опять вы идете по пути поисков врагов — католики, протестанты, архимандрит Зинон, потом я и т. д. Два года назад вы обрушились на оо. Г. Кочеткова и А. Борисова, в прошлом году — на восьмерых священников, работающих на"Христианском церковно–общественном канале", теперь — на нас.

Зачем вам это нужно? Зачем все время кого‑то травить, обличать в отходе от православия, кому‑то угрожать? Наконец, что дает вам нелепая ненависть к тому миру между христианами разных исповеданий, к которому так недавно мы наконец пришли, к миру, уже принесшему множество плодов.

Кто помог нам, православным людям на Руси, выжить в течение 75 лет коммунистической диктатуры, кто сегодня помогает нам восстанавливать храмы, издавать книги, поддерживать бедных и несчастных, находить для них одежду, медикаменты и продукты питания? Католики и протестанты. В детской больнице, где я служу, многие дети просто бы погибли, если бы не помощь христиан Запада и США, представителей самых разных исповеданий. Гуманитарная помощь собирается не миллионерами, а зачастую очень бедными людьми, буквально по 2–3 доллара, это знак их огромной любви к нам и к Господу, Которому они преданно служат. Кто, наконец, относится к православной вере с величайшим уважением и любовью? Христиане других исповеданий, к пути которых мы почему‑то стараемся относиться в лучшем случае высокомерно, а, как правило, просто с ненавистью, иногда даже называя их вовсе нехристианами.

Нас, христиан, слишком мало по сравнению с людьми, потерявшими или не нашедшими Бога, и живущими не верою, а разнообразными"идеалами", которые одних приводят к алкоголизму, других к отчаянию и полной фрустрации, третьих к преступлениям, иных к самоубийству, наркомании, безнравственным поступкам, к злобе, к ненависти и т. д.

Все эти явления бросают человека, который ничего не знает о Христе и Его подвиге, в объятия суеверий и язычества. Мы же, христиане, в это время вместо того, чтобы противостоять безбожию, которое толкает человека к алкоголизму, разнообразным преступлениям, жестокости, безнравственным поступкам и в результате к отчаянию и состоянию полной безысходности, вместо того, чтобы помочь ему услышать обращенную к нему евангельскую весть, ищем врагов там, где их нет, друг в друге, и бросаем камни в бессмысленной полемике. А в это время так необходимо противостоять злу и помогать людям вокруг нас.

К помощи людям, которым трудно, а не к войне друг с другом зовет нас Господь. Оставьте борьбу с выдуманными врагами, будем вместе противостоять трудностям и трудиться на ниве Христовой, к чему Он Сам призывает всех нас. Да поможет и да благословит Он нас на этом пути.

Блажен же имет и разбиет

27 марта, 1996 г., газета "Русская мысль", N4119


"Если в Церковь, одаренную терпимостью и признанием со стороны советской власти, придут новые кадры людей, этой властью воспитанные… сначала они, в качестве очень жадных и восприимчивых слушателей, будут изучать различные точки зрения, воспринимать проблемы, посещать богослужения и т. д. А в какую‑то минуту, почувствовав себя наконец церковными людьми по–настоящему, по полной своей неподготовленности к антиномическому мышлению, они скажут: вот по этому вопросу существует несколько мнений — какое из них истинно? Потому что несколько одновременно истинными быть не могут. А если вот такое‑то истинное, то остальные подлежат истреблению как ложные. Они будут сначала запрашивать Церковь, легко перенеся на нее привычный им признак непогрешимости. Но вскоре они станут говорить от имени Церкви, воплощая в себе этот признак непогрешимости. Если в области тягучего и неопределенного марксистского миропонимания они пылают страстью ересемании и уничтожают противников, то в области православного вероучения они будут еще большими истребителями ересей и охранителями ортодоксии. Шаржируя, можно сказать, что за неправильно положенное крестное знамение они будут штрафовать, а за отказ от исповеди ссылать в Соловки. Свободная же мысль будет караться смертной казнью. Тут нельзя иметь никаких иллюзий — в случае признания Церкви в России и в случае роста ее внешнего успеха она не может рассчитывать ни на какие иные кадры, кроме кадров, воспитанных в некритическом, догматическом духе авторитета. А это значит — на долгие годы замирание свободы. Это значит — новые Соловки, новые тюрьмы и лагеря для всех, кто отстаивает свободу в Церкви. Это значит — новые гонения и новые мученики и исповедники.


Было бы от чего прийти в полное отчаяние, если бы наряду с такими перспективами не верить, что подлинная Христова истина всегда связана со свободой, что свобода до Страшного Суда не угаснет окончательно в Церкви, что наше небывалое в мире стояние в свободе имеет характер провиденциальный и готовит нас к стойкости и подвигу"..


Мать Мария. Настоящее и будущее Церкви. Доклад, прочитанный в 1936 году в Париже.


Разбитый телевизор


Недавно мне рассказали следующую историю. В дом к одной женщине, немолодой, больной, беспредельно уставшей, матери единственного сына, мальчика 15 лет, психически чрезвычайно ранимого, если не больного, пришел гость. То ли алтарник, то ли чтец одного из московских храмов, почти послушник какого‑то монастыря, лет 22–х, не более. Пришел, увидел телевизор (его как раз за несколько дней до описываемых мною событий купили, получив за несколько месяцев пенсию, мои герои) и заявил:"Его надо срочно вышвырнуть из дома, вы потому и болеете, что у вас стоит это сатанинское устройство". Сказано — сделано. Гость и сын хозяйки хватают вдвоем телевизор, выносят его с пением, изображающим церковное, на улицу и разбивают железными прутьями, прямо по слову псалма"Блажен иже имет и разбиет". Больная, нищая, загнанная жизнью, чудовищно нервозная учительница остается без телевизора. Сын ее просыпается на другой день в ужасе, ибо понял, что вчера из христианина превратился в жестокого и безнравственного язычника.


Я бы не стал рассказывать эту историю, если бы в ней как в капле воды не отразилась ситуация с ролью Церкви в нашей жизни. Недавно во ограде одного из московских храмов сжигали книги. Все равно, чьи именно, оттого, что это были книги теософского содержания, сам факт не становится симпатичнее. Расправа над людьми, книгами, телевизором и проч. никогда не перестанет быть расправой. При ее помощи ничего хорошего добиться просто невозможно, даже в том случае, если в книгах этих ничего хорошего не написано, а по телевизору ничего путного не показывают. В расправе всегда не только присутствует, но царствует агрессия, а там, где агрессия, нет и быть не может места для христианства. Иисус дает нам мир, поэтому христианин не может не быть человеком мира, наша вера предлагает нам путь мирных и ненасильственных решений даже в самых сложных вопросах и проблемах, включая те случаи, где мирный путь, казалось бы, невозможен.


Но ведь александрийская толпа в 415 году растерзала Ипатию, женщину–философа, математика, педагога, последнюю в Александрии представительницу античной науки и культуры? А в Константинополе такая же толпа жгла на площадях со смехом и улюлюканьем, причем под звуки литургических песнопений, свитки и кодексы античных авторов? Быть может, именно так и надо? Но прошло пять столетий, и в том же самом Константинополе Фотий, правда, не бездельник из толпы, а Патриарх и святой, создал свой Мириобиблион (Тысячекнижие), а ученые монахи именно из той Александрии, где озверевшая толпа вроде бы христиан предала смерти Ипатию, начали заниматься историей эллинистической культуры и Александрийской библиотеки.


Лет 20 тому назад, работая над диссертацией о Павсании и его"Описании Эллады", я обратил внимание на то, что одна из наиболее надежных рукописей этого труда была на острове Крите переписана священником по имени Иоанн с какого‑то не дошедшего до нас оригинала. Павсаний — это два толстых тома в современных изданиях; чтобы переписать текст такого объема от руки, нужно и время, и огромная внутренняя потребность. Если о. Иоанн взялся за такую работу, значит, он не считал, что эта книга, повествующая о языческой цивилизации, достойна лишь того, чтобы ее сжечь.


Разбил чужой телевизор только один мальчик, но тысячи юношей и девушек придерживаются сегодня его взглядов: не участвуя в убийстве Ипатии, они скорее оправдывают ее убийц, чем отвергают их путь, а сами не ходят в консерваторию, не слушают Баха, ибо он протестант, не читают Льва Толстого, поскольку он отлучен, а Чехова — поскольку тот безбожник, не читают ни стихов, ни прозы, а только аскетические труды сирийских подвижников и издания Оптиной пустыни. В трудах аввы Дорофея нет ничего плохого, но в их натурах с любовью к его аскетическим творениям как‑то уживается злоба и даже ненависть по отношению к культуре, ибо она, как им кажется, не укладывается в рамки православия. Отчего? Мать Мария, мученически погибшая 31 марта 1945 года в нацистском концлагере Равенсбрюк, в сущности уже ответила на этот вопрос. Выросшие в условиях несвободы, мы переродились: несвобода стала привычной для нас средой обитания, и поэтому даже в условиях свободы мы начинаем искусственно насаждать вокруг себя несвободу.


Поиски врагов


В 415 году в Александрии обстоятельства во многом напоминали наши сегодняшние. Христианство из религии запрещенной, гонимой и во всяком случае не рекомендованной к исповеданию властями в одночасье превращается в религию большинства, обласканную государством. Вчерашние язычники по разным причинам (кто в силу бессознательного конформизма, кто из каких‑то карьерных соображений, благодаря каким‑то внутренним импульсам) становятся христианами, но, приняв христианство наружно, прежде всего как стиль поведения и набор определенных правил, они не в силах пока еще распахнуть навстречу Богу свои сердца. Они принимают христианство не как веру, а именно как идеологию, как какое‑то новое мировоззрение, новый образ жизни, новую мораль. Для"пропаганды"христианства они начинают механически применять те самые"методы", которые еще вчера использовались по отношению к Церкви властями в целях борьбы с ней. Применяют они эти методы совсем не в силу того, что хотят зла, а только лишь по той причине, что о существовании других методов не подозревают.


Во–первых, они объявляют христианство единственно правильным мировоззрением, т. е. воспринимают его как идеологию, причем по сути дела даже не православие, о котором они на самом деле пока еще ничего не знают, а только тот его вариант, ту его форму, одну из многих, которую они совсем недавно и довольно поверхностно усвоили. В случае с нами православием механически заменяется марксизм и научный атеизм, в случае с поздней античностью — культ римского императора.


Во–вторых, всех, кто с ними не согласен, пусть даже в мелочах, они тут же зачисляют в еретики. При этом, как мне уже приходилось писать, обычаи и местные традиции принимаются ими за догматы, а поэтому все, что из этих традиций выпадает, сразу объявляется ими неправославием. В число еретиков почти механически попадают даже Патриархи — Константинопольский, Антиохийский, Болгарский и другие, ибо они пользуются новым календарем.


Из веры в благодатное присутствие Иисусово среди нас православие преображается в жесткую систему взглядов. Таким образом, наша задача сегодня заключается прежде всего в том, чтобы оно перестало все‑таки быть нашей идеологией, а стало заветной правдой сердца нашего. Это будет действительно православие без злобы, без ненависти, без насилия и стремления навязывать непременно свое мнение, без непременного для любой идеологии, сложившейся в условиях тоталитаризма, поиска врагов.


Найти, обличить, обезвредить врага — установка типичная для любого общества, где царит или недавно еще царил тоталитарный режим. Этим врагом может стать кто угодно, любой, кто чем‑то отличается от остальных: человек другой национальности, инославный, рыжий,"очкарик", верующий или, наоборот, неверующий, тот, кто улыбается, или, напротив, почему‑то не хочет улыбаться и проч. Поиски врага и, главное, борьба с ним всегда сплачивают толпу, объединяют ее на понятной всем и каждому базе:"Ату его!".


Когда тоталитарная власть уходит и общество, казалось бы, освобождается от опеки разного рода идеологических ведомств, этот рефлекс ("Ату его!") сохраняется в поведении воспитанных при тоталитаризме людей. Они начинают искать врагов уже не по указке сверху, а по собственному желанию, объединяясь для этого в группы, добровольные общества, команды, братства и проч. В сущности, и при тоталитарной власти далеко не всегда общество искало врагов по команде, во многих случаях эти поиски начинались стихийно, просто по той причине, что люди уже были ориентированы на эти поиски.


Христианство, как мы считаем, тоже ориентировано на борьбу с врагом, но только с врагом, который гнездится внутри меня самого, — с моей собственной ленью, бездеятельностью и пассивностью, с моей злобой, с моим собственным эгоизмом и унынием. Именно как борьбу со страстями толкует христианство аскетическая литература. Возможно, именно эта ориентация и делает его столь незащищенным от проникновения сюда идеологии поиска врагов, еретиков и т. д.


Дело в том, что установки на борьбу со страстями в Библии нет. Новый Завет устами святых апостолов зовет нас не бороться с гневом, яростью, злобой и проч. (см. Кол 3,8), а"отложить"(apotithemi), то есть снять с себя, как снимают старую одежду, или"совлечь с себя"(apekduomai) все эти пороки. Именно эти два слова многократно употребляются в Писании, когда речь идет о страстях и пороках, но о борьбе со страстями здесь нигде не говорится. Надо думать, что все, что касается борьбы со страстями, господствующими над нами и гнездящимися внутри нас, попало в христианскую литературу из стоической и вообще из античной философии в более позднее время.


Святые апостолы видят путь христианина не как дорогу борьбы со страстями, а именно как сбрасывание старой одежды, как вырастание из этой одежды. Подобно тому, как вырастает из своей одежды ребенок, и христианин должен вырастать из своих грехов, из своей лени и злобности, из своего эгоизма и памятозлобия. И это принципиально важно, ибо если мы считаем, что зло подобно одежде, которую можно сбросить, значит, мы понимаем, что оно есть что‑то внешнее, неорганичное по отношению к глубинам нашего"я", оно не касается этих глубин, как не задевает нашего сердца одежда, которая пачкает не душу, а только кожу. Грязное платье необходимо просто сбросить, а с болезнью внутренних органов нужно бороться, в ее суть вникать, вдумываться, ее особенности и ход течения изучать, анализировать и т. д.


Грех же апостолы советуют сбрасывать с себя, как одежду, — не вдумываться в то, что это такое, не анализировать его, а просто отказаться от него — и все. И Сам Иисус говорит о том же:"Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя"(Мф 6,29). Разумеется, в Нагорной проповеди говорится не о членовредительстве, речь здесь идет именно о том, чтобы не удерживать в памяти, не рассматривать свой дурной помысел, а сразу отбрасывать его от себя, не бороться с ним, а в одно мгновение, резко и бесповоротно, действительно отбрасывать его от себя.


Если же мы начинаем разбирать грех по косточкам, подвергаем его анализу, то нас неминуемо захватывает или засасывает сам процесс борьбы, мы превращаемся в борцов, и христианство наше на этом просто кончается. Из глубин нашего сознания мы переносим борьбу во внешний мир и начинаем бороться со всеми, кто, как нам кажется, не так думает, не то делает и т. д.


Торжество бескультурья


Когда христиане убивали Ипатию или жгли в Константинополе книги, это было не выступление Церкви против язычества, это было просто–напросто торжество бескультурья над культурой. Христианство же было использовано этой толпой просто как предлог, как повод или как чисто внешний довод. Ее ненависть, обращенная исключительно против культуры, культурности и учености, была, конечно, облачена в одежды христианского благочестия, но христианской от этого не стала.


В тот момент, когда путь отбрасывания от себя греха, сбрасывания, его как старой одежды, заменяется на борьбу с грехом, сначала у нас все получается прекрасно: быстро и эффективно через аскетические подвиги мы начинаем переделывать себя и очень многого достигаем в самые короткие сроки. Потом устаем, и тут незаметно происходит подмена — мы начинаем бороться уже не с тем врагом, что внутри нас, а с тем, кто снаружи. Вот почему путь борьбы не благословили апостолы, для христианства это тупик. Именно в этот тупик попала александрийская толпа. Подражая великим аскетам Фиваиды, она пошла путем борьбы, но быстро сбилась на поиски врагов. Бороться с богатыми людьми всегда немного опасно, поскольку в их руках находится власть, и еще по той причине, что толпа обычно испытывает к богатству почти биологическое чувство уважения, ибо от богатых людей всегда есть надежда получить какую‑нибудь подачку. Другое дело — ученые. Толпа их презирала всегда, и языческая толпа в эллинистической Александрии II века была настроена по отношению к ним не менее враждебно, чем та якобы христианская толпа, что растерзала Ипатию. Ее смерть была торжеством простого бескультурья. Таким же торжеством бескультурья стали костры из книг духовного содержания, которые запылали в 20–е годы нашего века во дворах закрытых семинарий и духовных училищ по всей России. Организаторы этих аутодафе, и это очень важно понять и запомнить, были одержимы не только и не столько идеей борьбы с религией — нет, они просто давали волю своей ненависти к культуре, к образованию, к образованным людям. Больно, когда этой ненавистью одержимы язычники, какими были большевики в 20–е годы, или гоготавшие над Еврипидом краснощекие афинские парни (помните у Гумилева?) в V веке до н. э. Но в тысячи раз больнее, когда такой же ненавистью пылаем мы, христиане. Разбивая на помойке старый телевизор, сжигая книги Н. К. Рериха, обличая тех, кто исполняет Баха и Шопена, заявляя, что мы не нуждаемся в художественной литературе, и т. п.


***


Важно не забывать, что тех мучеников, которые теперь нами благоговейно почитаются как святые, лишало жизни государство на вполне законном, с его точки зрения, основании, по решению суда. Разумеется, это государство было языческим и боролось с христианами как с врагом, но все‑таки согласно законам. Народ при этом либо просто безмолвствовал, либо (и это как раз в большинстве случаев) был на стороне мучеников. Вообще народ всегда на стороне того, кого преследует и сажает в тюрьму государство (за исключением советской страны, где народ всегда был против тех, кто сидит в тюрьме, и вставал в оппозицию к государству, как только оно объявляло амнистию).


Но Ипатию растерзал именно народ! Не христианское государство, а считавший себя Церковью народ. Здесь мы вновь сталкиваемся с тем феноменом, о котором говорила мать Мария: вчерашний язычник, видя в себе и своих друзьях и единомышленниках Церковь, причем не часть Церкви, а всю ее, решает действовать, используя те методы, принципы и способы активности, которые присущи государственной власти. Это происходит, наверное, по той причине, что выросший в условиях, когда государство было обожествлено (а именно обожествлены были и СССР, и Римская империя!), человек к Церкви начинает относиться именно так, как его в школе учили относиться к государству.


***


Страшные слова"Блажен, иже имет и разбиет младенцы твоя о камень", мы вынесли в заголовок не случайно. Вот уже две тысячи лет церковные писатели пытаются объяснить их народу Божьему и, как правило, останавливаются на том, что речь идет здесь не о вавилонских детишках, проклятие на головки которых призывают авторы 136–го псалма, а о дурных помыслах, которые следует душить в себе прямо в зародыше, не дожидаясь, пока они окрепнут. Думается, что это благочестивое объяснение, вероятно, навеянное принципом"Opprime, dum nova sunt"("Удуши их, пока не окрепли" — из известных стихов Овидия, который действительно говорит о помыслах), не совсем верно. Здесь говорится о детях, и в библейской книге"Эсфирь"тоже говорится о реальной резне, которую устроил, придя к власти, Мордехай. Еще вчера гонимый и вызывающий наше сочувствие, сегодня он неожиданно становится гонителем сам — это какое‑то страшное предупреждение для всех нас. Так не должно быть. Хотя так было с Мордехаем. Да не будет так. Хотя об этом мечтали авторы 136–го псалма. Вот о чем говорит нам Бог через эти тексты, и мы должны прислушаться к этому Его предупреждению.

Души их во благих водворятся

(Элегия в прозе)

27 марта 1997 г., газета "Русская мысль", N4167


В старых московских дворах за зиму всегда накапливалось столько снега и льда, а главное, чего‑то третьего, какого‑то сплава одного с другим, смешавшегося с песком и грязью и застывшего в массу настолько монолитную, что она уже просто не могла растаять без посторонней помощи. Несмотря на весну, на солнце, даже на жару.


Приходил, однако, день, когда дворник собирал вокруг целую команду, чтобы разбить эту массу ломом, сложить в кучи по всему двору, а затем выкатить откуда‑то из дальнего угла нашего двора своего рода"адскую машину", что‑то вроде огромного котла. Лед загружался в эту машину, под ней разжигался огонь и потом из котла начинала вытекать черная и мутная вода — так во дворе того московского дома у Немецкого рынка, где прошло мое детство, начиналась каждая весна. Ранняя, с холодами, с неизбежной простудой и кашлем, но весна…


Лазарева суббота


А потом наступала Лазарева суббота и в Москве появлялась верба, по всему городу, в самых неожиданных местах. Несмотря на атеистическую пропаганду и борьбу с религией. Несмотря на то, что интеллигенция в те годы была настроена в основном антирелигиозно, причем с какой‑то агрессией. Именно те, кого потом будут называть шестидесятниками… Они считали, что в церковь ходят только те, у кого почему‑то не задалась жизнь, что нормальному человеку там делать нечего и т. д.


Помню, как однажды на Кузнецком, где книги, которых не было в магазинах, продавались с рук, кто‑то предлагал покупателям молитвослов. Ему сразу же заметили:"Пойди в церковь, продай его какой‑нибудь бабке".


В другой раз прямо во время обедни в одном из подмосковных храмов ко мне подошла женщина со словами:"Пойдемте, поговорим. Вы образованный человек, молодой ученый, знаток древних языков, я все смотрела на вас, что вы делаете с этими безграмотными старухами". Женщина, разумеется, выполняла партийное задание, что было ясно хотя бы из того, что она знала, чем именно я занимаюсь, но аргументация, которой она воспользовалась, в высшей степени характерна для той эпохи: как может верить во все это образованный человек… Но тем не менее Лазарева суббота наступала. Каждый год.


Именно с ней связано одно из первых моих воспоминаний: я еще далеко не"молодой ученый", а просто мальчик лет четырех–пяти. Во дворе работает"адская машина", дворник Петр"варит"лед, и тут кто‑то приносит к нам вербочки, а бабушка читает мне из Евангелия, как Иисус въезжает в Иерусалим"на жребяти осли"… По–славянски и сразу же по–русски. И я чувствую, что Ему очень труден этот шаг, но понимаю, что по–другому поступить Он не может… Дети с вербами в руках кричат"Осанна", а Он, кажется, очень устал, и впереди еще ждет его что‑то, от чего устанет Он еще сильнее… Вечером я засыпаю с мыслями об этом.


В доме на Немецкой


Бабушка была настоящей дамой. Я никогда не видел ее в халате. Нет, один раз все‑таки видел, когда мама купила длинный черного шелка халат с турецкими бобами и заставила бабушку его померить. В результате, конечно, износила его сама, а какие‑то лоскуты от него и сейчас целы…


С 1917 года к тому времени прошло 40 лет, но что‑то дореволюционное в жизни в те годы еще упорно сохранялось. Несмотря ни на что. Вопреки репрессиям и расстрелам. Вопреки непрекращавшемуся все эти годы террору.

Несмотря на обстановку всеобщего доносительства.


Это что‑то выражалось прежде всего в том, как к моей бабушке относились у нас на Немецкой (разумеется, наша улица давно была переименована и называлась Бауманской, но дома это название в ходу не было). И дворник Петр, и его жена Анна, столяр Александр Иваныч, плотник Владимир Петрович и еще какие‑то другие дядьки, которых почти не помню — помню только, что от них чем‑то пахло, как теперь понимаю,"Беломором", — все они видели в ней даму. Это с ее‑то грошовой пенсией и старыми платьями, такими ветхими, что казалось, будто они сшиты из тончайшей ткани!


Они считали ее дамой, барыней, при ней как‑то робели и относились к ней с особым почтением (наверное, так обращаются бельгийцы со своей королевой — думал я иногда, ибо что‑то слышал о ней как о любительнице русской музыки и знал, что совсем не она, а премьер–министр управляет ее королевством). А бабушка, казавшаяся аристократкой, прирабатывала на жизнь тем, что по ночам перепечатывала чужие диссертации.


Они, эти простые люди, ее так уважали, как я понял теперь, за то, что она была не просто дамой, но настоящей, а не советской барыней, из тех, что к домработнице обращаются только на"ты", читают при случае ее письма и подслушивают телефонные разговоры… Они это видели прекрасно.

А бабушка их всех знала по имени–отчеству и всем говорила"вы". И уважала их и за то, что они, эти простые работяги, не были членами партии. Партийных не любила, особенно женщин, считая, что женщина в партии — все равно, Лариса Рейснер или учительница из соседней школы — это что‑то просто недопустимое. Мне, которому было тогда не больше семи лет, говорила прямо об этом, да и о многом другом.


Вообще, успела сказать мне все, что хотела, не смущаясь моим возрастом, говорила обо всем, зная, что времени у нее очень мало, почти нет. Говорила — я что‑то запоминал, в основном, правда, все, как мне казалось тогда, забывал, но потом все это вдруг начало всплывать в моей памяти, обнаруживаться где‑то в дальних ее закоулках. Иногда обнаруживается и теперь, хотя прошло со дня ее смерти 34 года.


Внутренняя эмиграция


Это звучит странно и нелепо, но я родился до революции. Ибо на тех людей, среди которых прошло мое детство, революция не оказала никакого воздействия. Правда, осталось их мало: от каждых ста человек не больше десяти. И, в основном, женщины.


Родителей, братьев, мужей, сыновей, сестер и подруг у них убили, сгноили в ГУЛаге или выслали за границу. А они продолжали жить, были осторожны, но не боялись. Никогда и ничего. Видели в советской власти что‑то вроде стихийного бедствия, смерча или цунами, но не более. Их психологию, веру, взгляды, их внутренний мир и жизнеотношение в целом революция не изменила, она их просто–напросто не коснулась.


Со своими подругами бабушка не виделась десятилетиями, потому что денег на билет из Уфы, Каменска–Шахтинского или Славянска, а равно и наоборот у них просто не было, о сестре, оказавшейся в Англии, вообще ничего не знала. Об отце, расстрелянном в 1918 г., говорила, показывая фотографию с могилы своей мамы в Славянске:"Он должен был быть похоронен здесь".


Я не знал тогда, как он умер, вернее, зная об этом не в словах, а на уровне"шестого чувства", не слышал никогда из ее уст слова"расстрелян", я только знал, что никогда и ни при каких обстоятельствах я не вступлю в"их"партию, пусть даже из‑за этого придется остаться без образования или без еще чего‑то.

Это была эмиграция. Но только внутренняя. Потом от отца я узнал о существовании этого термина, но уже тогда, в первые годы моей жизни, мне было прекрасно видно, что обо всем, что нам дорого, в газетах никогда не напишут, на улице об этом не говорят, а в книгах писали только до революции. Эти люди, бабушка и ее подруги, питерский дядя Сережа и многие другие отказались от карьеры, от благополучия в жизни, от интересной работы, чтобы остаться честными.


Дядя Сережа всю жизнь преподавал начертательную геометрию в техникуме, хотя был тончайшим художником–пейзажистом. Он и его жена, служившая в театре билетершей, хотя начинала как балерина и не без успеха, жили до предела скромно, почти в нищете, но до предела честно. От квартиры, некогда принадлежавшей им полностью, у них осталась одна комната. Но как в ней было хорошо! А ведь при скудости во всем невероятной!


В сущности, жизнь дяди Сережи мало чем отличалась от той, что вел дядя Боря, его младший брат, ставший парижским таксистом. Оба были эмигрантами, только один во Франции, а другой у себя дома, в своей собственной квартире…


Dames de jadis


"Так вы, наверное, горничных по щекам били?" — сказала одной из моих родственниц соседка по коммунальной квартире в одном из арбатских переулков. Женщина, почти не умевшая читать, но ловко продававшая что‑то из‑под полы. Та вошла в комнату и устало проскрипела старческим своим голосом:"Как ей хочется быть"владычицей морскою"и бить по щекам кого попало…"


Все они, эти dames de jadis моего детства, были воспитаны на стихах Некрасова, на"Былом и думах"Герцена, на романах Тургенева. Они были в тысячу раз демократичнее коммунистов, которые, придя к власти, первым делом учредили спецпайки, выделили для"своих"особые дома и дачные поселки и организовали элитарные клубы и школы для жен и детей.


Бабушка, выпускница Высших женских курсов, филолог, знаток славянской палеографии и русской житийной литературы, работала машинисткой. Ее подруга, Варвара Степановна Мельникова, блестящая пианистка, ученица Глиэра и приятельница Клавдии Бугаевой (жены Андрея Белого), преподавала в глубокой провинции французский язык в школе. О. С. Агаркова, вдова одного из ярких пианистов предреволюционной эпохи, расстрелянного в 37–м году, пошла работать проводницей в поезде Москва–Адлер, а Е. Д. Абрамова, дочь крупного фабриканта (в отличие от"текстильного короля"Коновалова она называла своего отца"текстильным принцем"), всю жизнь проработала в регистратуре районной поликлиники.


Список этот можно продолжать до бесконечности. Подобно тем своим соотечественникам, которые стали парижскими таксистами,"внутренние"эмигранты не боялись никакого труда и более — любили свою работу и выполняли ее прекрасно, а кроме того, умели по–настоящему уважать чужой труд, и профессора, и плотника, и гардеробщицы, и уборщицы, не считая его позорным или унизительным.


В этих странных условиях внутреннней эмиграции прежняя дореволюционная Россия, спрятанная внутри московских дворов и в глубине огромных коммунальных квартир, как это ни парадоксально, дожила до 60–х годов и полностью ушла в прошлое только в брежневскую эпоху, когда в Москве стали ломать заборы между дворами, а потом вообще громить остатки старого города. В эти же годы один за другим начали умирать все эти люди. Теперь их уже не осталось. Особенно грустно то, что, в отличие от тех, кто оказался за границей, эмигранты внутри страны не оставили ни дневников, ни мемуаров, ни архивных материалов.


Их внутренний мир


Они не были монархистами. Я говорю сейчас не об одной только моей бабушке, но в целом о людях ее поколения, о тех, кого назвал внутренними эмигрантами. Царя они жалели, но считали, как я теперь понимаю, что именно он довел Россию до революции.


В Бога верили почти все, но выражалось это не в приверженности к постам и к ритуалу в целом, а прежде всего в их жизнеотношении — они были удивительно незлобивы, не впадали в ярость и не раздражались, а, главное, умели любить и беречь тех, с кем они оказывались рядом. С Евангелием не расставались, но в церкви бывали не все и не всегда регулярно.


Православные, лютеране, католики — все они задолго до того, как мы узнали, что такое экуменическое движение, умели относиться к вере друг друга с уважением и любовью, зная, что нас объединяет Иисус, а разделяет всего лишь история и наши собственные слабости.


Никогда не искали врага и ни в ком не пытались его увидеть. Вот черта, которая резко выделяла внутренних эмигрантов из числа всех остальных советских людей. Помню, что те детские книжки, которые у меня иногда появлялись, огорчали бабушку более всего тем, что в них обязательно присутствовал враг, которого необходимо было разоблачить, обезвредить и проч.


Советскую власть, с которой они не имели ничего общего, не обличали, а как‑то не замечали, не боролись с ней, как это потом будут делать диссиденты, но просто не пускали ее на порог своего дома ни под каким видом. Они принадлежали к русской культуре начала века, но не особенно любили"декадентов": поэтов–символистов, художников круга К. Сомова, А. Бенуа или Судейкина и композиторов вроде Стравинского и Прокофьева. Им были ближе Чехов и Бунин, Рахманинов, передвижники, Репин и т. д.


Они очень много читали и великолепно знали литературу, их поэтом, по–моему, был А. К. Толстой. Во всяком случае бабушка мне больше всего читала именно его. Знали и любили музыку, почти все пели или играли. Романсная лирика Чайковского, Шуберта и Рахманинова — вот музыка, под звуки которой прошло мое детство.


Из философов они знали и любили только Вл. Соловьева и были как‑то равнодушны к спорам славянофилов и западников, понимая, что все мы одновременно принадлежим и к тому, и к другому лагерю. Все помнили о докторе Гаазе и очень многие работали в школе, среди беспризорников, в колониях и интернатах.


Верили в то, что в условиях массового атеизма именно литература XIX века в силах воспитать людей христианами и уберечь от нравственной катастрофы. Советскую литературу не замечали, даже тех писателей, которых мы теперь читаем и любим, считая, что они все равно советские.


Но почему они не любили символистов: Андрея Белого, Блока, И. Анненского и др.? Поэтов и писателей, которых наше поколение открыло для себя в юности, могу сказать без преувеличения, с восторгом (помню, как воскликнул в университете один преподаватель, имея в виду известную книгу С. Маковского:"Это не серебряный, это золотой век русской литературы"). А вот они их не любили. Почему?


Этот вопрос меня долго мучил, и было мне как‑то грустно, что бабушка не принимала ту литературу, которая мне казалась достойной наивысшей оценки. Теперь понял, в чем было дело. И символисты, и Бенуа, и Прокофьев казались нашим внутренним эмигрантам"эстетами", художниками для узкого круга посвященных, элитарными писателями и т. д.


***


Они были демократами. Не признавали никакой"эзотерики"ни в искусстве, ни в жизни. Они не обижались на большевиков за то, что те отняли у них имения и квартиры. Нет, они считали, что коммунисты виноваты совсем в другом, в том, что при них простому человеку по–прежнему живется плохо."Все, что было в царское время плохого, большевики усвоили, а все хорошее растеряли", — любила говорить одна"арбатская"старушка.


Рассказывают, что в 1917 году внучка кого‑то из декабристов, которой было тогда лет 80, услышав шум на улице, послала горничную узнать, чего хотят эти люди."Чтобы не было богатых", — ответила горничная."Странно, — воскликнула на это старушка. — Мой дед и его друзья хотели, чтобы не было бедных".

Не знаю, имела ли место эта история на самом деле, но partem veri fabula semper habet, и в этом рассказе, как в капле воды вселенная, отражается как раз то, что составляло сердцевину жизнеотношения моей бабушки и ее современников.


Увы, нам до них далеко.

"Вера без дел мертва"

Каролина Кокс в Париже

Опубликовано в газете"Русская мысль"

? 4261 от 11 марта 1999 г.



7 марта в Американском кафедральном соборе в Париже по приглашению парижской общины Епископальной Церкви США баронесса Каролина Кокс оф Квинсбери, с 1985 г. занимающая пост вице–спикера Палаты лордов, прочитала доклад о своей работе в Судане, Бирме и Нагорном Карабахе. Баронесса широко известна по всему миру своими выступлениями и, главное, активными действиями в защиту прав человека и, в частности, христиан, преследуемых властями как в странах с атеистическими режимами, так и в государствах, где господствующей религией является ислам.

Президент"Всемирной христианской солидарности", будучи профессиональной медицинской сестрой и профессором социологии, а в сущности — классиком нового направления в медицинской науке, в настоящее время она руководит работой целого ряда учебных заведений и общественных организаций, но, главное, не перестает реально участвовать в жизни обездоленных в самых разных частях планеты. Член редакционного совета"Русской мысли", Каролина Кокс, начав помогать России в самом начале"перестройки", и сегодня не теряет интереса к тому, что происходит в России, хотя в последние годы больше посвящает свое время обездоленным и детям–сиротам в Судане и Бирме.

Все, что творится в этих странах настолько ужасно, что леди Кокс всегда старается пригласить в свои поездки как можно больше журналистов и фоторепортеров, ибо западные средства массовой информации по разным причинам практически ничего не сообщают о положении в этих странах. Не знаем об этом и мы в России, что свидетельствует о непростительном пренебрежении, с которым Запад и наша страна, в этом смысле давно принадлежащая к Западу, относятся к тому, что происходит за пределами так называемого цивилизованного мира.

Вместе с тем Россия сможет преодолеть внутренний кризис только в том случае, если перестанет сосредоточенно переживать одни только собственные проблемы и начнет замечать, что делается за ее пределами. В том числе в тех странах, где военные режимы долго пользовались поддержкой СССР и до сих пор в борьбе против собственного народа используют оружие советского производства. Та психологическая самоизоляция, в условиях которой предпочитают жить люди как в России, так и в странах Запада, заводит человека в тупик. Выбраться из него можно только в одном случае — увидев, что происходит за пределами твоего микрокосма и попытавшись что‑нибудь сделать для людей, которым чудовищно плохо.

В Судане две трети территории на севере страны занимают арабы — разумеется, мусульмане. Юг страны заселяют христиане и язычники–анимисты, принадлежащие к черной расе. С ними военный режим ведет беспощадную борьбу, не только проводя политику насильственной исламизации и арабизации, о которой глава военного режима Хаджи Салахидин заявил в 1997 г. как об одной из основных задач, но и практикуя самую обычную работорговлю. Несогласных здесь не сажают в тюрьмы, а просто превращают в рабов и продают на рынке. Леди Каролине неоднократно удавалось выкупать таких рабов и возвращать им свободу, что в конце XX века кажется просто невероятным. И тем не менее это так (см."РМ"N4259).

То самое рабство, о котором снимаются бразильские сериалы, в Судане существует и сегодня, хотя говорить об этом публично считается почти неприличным. При этом, по мнению Каролины Кокс, ответственность за эту ситуацию несет Великобритания, которая, предоставив Судану независимость, просто забыла об этой стране и не предприняла никаких усилий с тем, чтоб научить местное население жить в условиях независимости.

Нечто подобное происходит и в Бирме, где военный режим проводит политику жесткой национальной дискриминации, а временами и прямого геноцида в отношении лиц, не принадлежащих к коренной национальности, прежде всего корейцев. Все это происходит на фоне голода и полного отсутствия каких бы то ни было лекарств и медицинского оборудования.

Свой рассказ баронесса сопровождала показом слайдов с тем, чтобы они сохранились в памяти ее слушателей."Если вы сохраните в памяти эти лица и все, что изображено на этих фотографиях, вам будет легче о них молиться", — сказала она в заключение своего доклада. Повторив несколько раз слова апостола Иакова"Вера без дел мертва", леди Кокс подчеркнула, что мы, христиане, просто не можем не помогать тем, кто страдает. Принадлежа к Англиканской Церкви, она считает необходимым, чтобы в совместной работе по защите прав человека принимали участие христиане всех исповеданий без каких бы то ни было исключений.

В самом деле, когда видишь, что происходит в Судане, Бирме или в Нагорном Карабахе, сразу понимаешь, до какой степени бессмысленны те выяснения отношений между христианами различных исповеданий, которыми мы с таким энтузиазмом занимаемся в Европе. Вообще Каролина Кокс предлагает преодолеть тот"европоцентризм", который характерен для нашей цивилизации, и увидеть за границами Европы не просто экзотические страны, но живых людей, ничем, кроме условий, в которых они живут, не отличающихся от нас.

Каролина Кокс продолжает по сути то самое служение, которое в 30–е годы начали Альберт Швейцер в Африке и отец Жак Лев в Марселе. Первый, блестящий богослов и экзегет, музыкант–теоретик и органист, стал врачом и полностью посвятил себя работе в медицинском центре в Ламбарене в Габоне, второй, католический священник, в течение многих лет трудился простым рабочим в доках Марселя, разделив с докерами все трудности их жизни. К этой же плеяде христиан нового поколения принадлежат Жан Ванье и мать Тереза из Калькутты, сестра Эмманюэль из Каира и отец Веренфрид ван Страатен.

Морской офицер из Канады и католическая монахиня, священник и член Палаты лордов, казалось бы, принадлежат к совсем разным слоям общества, однако всех их объединяет Христос. Люди, глубоко погруженные в созерцательную жизнь, знающие не по рассказам, что такое ночь без сна, проведенная в молитве и, быть может, на коленях, они во многом похожи на средневековых мистиков. И мало кто из их современников делает так много конкретного, как эти, на первый взгляд, такие"несовременные"люди. В отличие от политиков, которые действуют дипломатическими средствами, ведя переговоры с правительственными чиновниками и разрабатывая систему санкций, которые могли бы привести к смягчению того или иного режима, Каролина Кокс встречается именно с теми людьми, которым сегодня плохо, и не просто пытается решить ту или иную"проблему, но всегда имеет в виду живого, конкретного человека. Пользуясь возможностями, которые дает ей положение вице–спикера Палаты лордов, она добирается до самых отдаленных деревень, где в ней видят не политика, а просто христианку и настоящего друга. В результате там, где появляется Каролина, начинают происходить настоящие чудеса. А люди, которые понимают, что в"цивилизованном"мире о них забыли, не только остро реагируют на то внимание, которое к ним проявляет леди Кокс, но сразу становятся ее верными друзьями и, что особенно важно, сотрудниками. В конечном итоге становится ясно, что проблема заключается не столько в политическом режиме, сколько в самих людях и их согласии быть рабами или желании стать свободными.

В Нагорном Карабахе леди Кокс оф Квинсбери провозглашена национальной героиней. В Судане ее ненавидит власть, но любит и окружает удивительной заботой простой народ. Не любить ее просто невозможно, ибо, как и мать Тереза, в каждом человеке, который встречается на ее пути, Каролина видит друга и брата. В Париже она была чуть ли не в первый раз в жизни, ибо здесь все‑таки куда меньше боли и беды, чем в тех странах, через которые постоянно пролегают ее маршруты.

В эти же дни на суд французского читателя была представлена новая книга сопровождавшего баронессу во многих поездках английского журналиста Эндрью Бойда"A Voice for the Voiceless" — "Голос в защиту лишенных голоса". В ней рассказывается о работе леди Каролины в Африке, Бирме, Нагорном Карабахе и в России.


Аббат Пьер — юродивый сегодня

16 января 1998 г., газета "Русская мысль", N4205


Алкал Я, и вы дали Мне есть, был странником, и вы приняли Меня.

Мф 25:42–43


Самым популярным человеком Франции в 1997 году назван аббат Пьер, возглавляющий Ассоциацию в защиту обездоленных и бездомных. Второе место в опубликованном на днях списке 50 самых популярных французов занял певец Жан–Жак Гольдман, а третье — Жан–Поль Бельмондо. За ними следуют Жерар Депардье и Патрисия Каас. Из политиков наибольшей популярностью пользуется президент Жак Ширак, однако он занимает лишь 29–е место. Премьер–министр Лионель Жоспен оказался на 34–м месте.


В течение последних 50 лет аббат Пьер пользуется во Франции феноменальной популярностью. Католический священник, он сразу после второй мировой войны в 1946 году был избран депутатом парламента, что само по себе необычно для такой секулярной страны, как Франция, и к тому же не поощряется Ватиканом. В кабинет генерала де Голля он входил если не без стука, то во всяком случае без очереди.


Зимой 1953–54–го, когда во Франции было чрезвычайно холодно, аббат Пьер был среди тех, кто требовал от парламента миллиард франков на нужды бездомных. В тот самый день, когда Сенат проголосовал против выделения этих средств, к аббату Пьеру пришел человек, у которого минувшей ночью прямо в фургончике, где он жил, от холода умер ребенок. На похороны младенца аббат через газету"Фигаро"пригласил министра реконструкции и жилья, присутствие которого заставило заговорить об этом событии прессу.

Во Франции привыкли к священникам небогатым, но респектабельным, а поэтому, как рассказывает сам аббат Пьер,"шок от того, что священник, к тому же получивший орден Почетного Легиона за участие в Сопротивлении и в недавнем прошлом бывший депутатом, живет среди жуликов и вышедших из тюрьмы уголовников и требует строить дома для лишенных крова семей, был настолько велик, что Франция начала сдвигаться с места". В церкви во время службы, в мэрии и по радио, через газеты и просто на улице — везде он говорил о бездомных.


При этом о. Пьер никогда не пытался подойти к человеческой беде теоретически и ни при каких обстоятельствах не говорил о проблеме бездомных; он просто предавал гласности конкретные случаи и призывал своих слушателей не допустить их повторения. Так, например, в двух шагах от театра"Шатле", где в это время шел балетный спектакль с убийственно роскошными декорациями, прохожие заметили какой‑то большой грязный сверток. Оказалось, что это старая женщина, еще живая; ее принесли в комиссариат, где она могла бы согреться, но спасти не успели. В руке у умершей был зажат лист от судебного исполнителя, который двумя днями раньше выставил ее из мансарды, так как она не могла платить за жилье. Прошло два дня. Благодаря аббату Пьеру об этом случае узнала вся страна. Loi du tapage, то есть закон шумихи, — так назвал он основной принцип своей деятельности: говорить о вещах до предела конкретных, привлекать внимание страны не к проблеме, а к реальному факту и, отталкиваясь от этого, призывать людей к конкретным действиям.

Движение"Эммаус", основанное аббатом Пьером, включает сегодня 350 групп в 37 странах, более 100 общин во Франции, в которые входят более 4 тысяч человек.


Удивительно, но и сегодня, на девятом десятке, аббат Пьер не менее активен, чем 50 лет тому назад. Однако было бы неправильно думать, что христианство он сводит лишь к социальному служению.


В 1995 году он издал книгу"Благодарение Богу", в которой говорится о молитве. Книгу удивительно чистую и полную глубоких озарений."Для меня, — говорит аббат Пьер, — молитва не может быть выражением благодарности, она не может сводиться к просьбе, даже в тех случаях, если она естественно включает в себя и то, и другое. Суть молитвы заключается в одном лишь чувстве благоговения… Благоговея, я пребываю словно в обмороке от того, что сознаю: Бог, действительно, таков, каким Он явил нам Себя через Евангелие".

Удивительные слова есть в этой книге о литургии:"В таинстве Евхаристии Дух Святой присутствует даже для тех, кто не знает, что такое Откровение… Как дитя идет в порыве нежности навстречу своей матери, так и мы идем здесь навстречу Богу".


Монах–францисканец (он дал обеты в 1931 году), молитвенник и аскет, аббат Пьер давно уже прославился как неисправимый модернист. Он достаточно часто высказывается за женское священство, а в одной из последних своих книг, которую назвал своим завещанием, восклицает:"Где это в Евангелии сказано, что благодать священства должна быть забронирована за мужским полом? Говорится, что двенадцать апостолов были с Иисусом во время Тайной Вечери. Была ли там Мария, не указывается, но ничто не говорит о том, что ее здесь не было! А Церковь в те времена, естественно, была в плену у общественных нравов. Не будучи экспертом, я все же думаю, что, с точки зрения богословия, оснований не допускать женщин к таинству священства, кроме тех, что продиктованы условиями, в которых сформировались наши прелаты, просто нет".


Мало того — аббат Пьер не осуждает контрацепцию, особенно в связи с проблемой СПИДа, и ставит под сомнение обязательность целибата, подчеркивая, что священника нельзя принуждать отказываться от брака, ставя его перед выбором: либо сан, либо семья. Когда Роже Гароди заявил, что газовые камеры совсем не так страшны, как об этом принято говорить сегодня и, в общем, пытался реабилитировать гитлеризм, аббат Пьер его неожиданно поддержал, оправдывая свою репутацию вечного"диссидента". Правда, потом он публично признал, что был неправ, но все же этот странный факт вошел в биографию современного fou du Christ. Наконец, в 1989 году, оказавшись во время какой‑то официальной встречи рядом с Папой, аббат Пьер, который примерно на 10 лет старше Иоанна Павла II, тут же посоветовал ему подумать о том, что в 75 лет каждый епископ подает прошение об отставке и уходит на покой. В ответ Папа улыбнулся и сказал, что об этом надо подумать.


Практически по всем больным, острым и животрепещущим вопросам, обсуждающимся сегодня как в светской прессе, так и в церковных кругах, этот почти девяностолетний enfant terrible Римско–Католической Церкви высказывается вразрез с точкой зрения своей иерархии и выступает как неисправимый анархист. И тем не менее он остается и католиком, и священником, и по–настоящему уважаемым в Церкви человеком. Почему? Наверное, по той причине, что Церковь вмещает в себя всех, кто верит в Бога, молится, любит Христа и трудится вместе с Ним.

Зачем переиздана эта книга?

Писания архиепископа Никона могут только оттолкнуть людей от Церкви

1 августа 1996 г., газета "Русская мысль", N4137

"Хоронят актрису, по–русски — лицедейку, Комиссаржевскую, и десятки тысяч народа сопровождают ее гроб… Нет, не сопровождают: это только кажется, дело проще: газеты, иудейские газеты прокричали, что это была великая служительница Мельпомены… и вот праздной толпе захотелось посмотреть, как ее будут хоронить… это была жрица того идола, который именуется театром… прискорбно отметить, что был венок и от студентов здешней духовной академии… Сколько тут было горбоносых, смуглых, с черными, злыми глазами типов! О, конечно, все это — не русские, это все — из"гонимого"племени, а за ними уж шли, как их послушные пленные рабы, несчастные русские"(с.15–16).

Еще одна цитата из того же автора:"Пусть иудеи носят имена ветхозаветных праведников: к сожалению, мы едва ли вправе запретить им это, хотя очень бы желали, — ввиду того, что и многие из нас носят сии имена, — чтобы иудеи и произносили эти имена не по–нашему, а по–своему, — чтобы Моисеи именовались Мойшами, Израили — Срулями, но допускать, чтобы они носили имена святых Божиих, во Христе прославленных, было бы кощунством и святотатством… Уже и теперь иудеям дано слишком много свободы в отношении, например, фамилий: крестится, не крестится ли иудей — он именует себя любою фамилией, и вот вы слышите самую русскую фамилию, вы думаете, что имеете дело с русским человеком, а он — некрещеный иудей!"(с.100–101).

Увы, книга, которую я цитирую, написана архиепископом Никоном (Рождественским), бывшим архиереем в Вологде, членом Государственного Совета и председателем издательского отдела при Св. Синоде (умер в 1918 г. и похоронен в Троице–Сергиевой лавре).

Владыке Никону везде мерещатся иудеи, жиды, масоны, пресса в царской России, по его мнению,"вся куплена жидами":"Отравляет нас иудейско–масонская печать… иудеи и масоны, опять скажу, делают свое дело, отравляют нас, подрывают под самые основы нашего государства"(с.50). С ними заодно католики, баптисты, армяне, профессора, врачи и акушеры, студенты и, что особенно удручает автора, воспитанники духовных академий. Что же они делают? У сельского врача — "вместо св. икон портрет безбожника Толстого"(с.78), а"иудеи–профессора устраивают экзамены в двунадесятые праздники"(с.79)."Интеллигенция продала себя иудеям и масонам"(с.184)."Штундисты, баптисты и молокане тоже служат масонам и жидам"(с.275)."Без устали трудятся враги Церкви и Отечества — иудеи и их приспешники кадеты"(с.172).

Особую ненависть преосвященного автора вызывают противники смертной казни:"Это люди без веры, а потому и без совести, без чести, это духовные кастраты… которые, нося образ человека, опаснее всякого зверя… и они знают, что делают, когда кричат о необходимости законопроекта об уничтожении смертной казни для подобных себе, а главным образом именно — для себя самих"(с.72–73).

Слово"свобода"он употребляет исключительно в кавычках и только с необычайной иронией:"Изволь, русский православный человек, терпеть всю эту мерзость во имя"свободы"! Ты не хочешь видеть этого кощунства? Иудеи и их приспешники принесут тебе на дом и картинку, и газету, и брошюру"(с.120). Патриотических газет вообще нет в продаже, но зато"загляните в сумку продавца, и перед вами запестрят все иудейские издания: и"Речь", и"Руль", и"Биржовки", и"Копейки", не говорю уже о"Русском (когда‑то действительно русском, в котором и мне не стыдно было, напротив — почетно сотрудничать!) слове","Современном слове"и т. д."(с.232). На этой же странице:"Иудеи, прикрываясь заманчивым для недалеких людей словом"свобода", захватили в свои цепкие руки печатное слово… точь–в-точь как содержатели буфетов: или ешь скоромное, или голодай в дороге. И это называется у нас свободою печатного слова! О, конечно, свобода — свобода злу, свобода отравлять русских людей, свобода издеваться над ними".

Со свободой необходимо бороться:"Так называемые либеральные идеи имеют свойство распространяться подобно эпидемической заразе"(с.419). Эта эпидемия, с точки зрения владыки Никона, дает знать о себе и внутри Церкви:"Наши маленькие лютеры… заговорили о необходимости церковных реформ, вошли в моду обновленческие идеи… обычные либеральные фразы, что Церкви"нужна свобода, нужна как воздух для легких, без нее жизнь церковная гаснет и замирает"… и все это печатается в самой распространенной газете"(с.420–421).

Я бы не стал занимать столько места цитатами из книги архиепископа Никона"Православие и грядущие судьбы России"(издание Свято–Успенского Псково–Печерского монастыря, 1995), если бы его высказывания и вообще в целом его концепция православной веры не совпадала практически слово в слово с тем, что можно сегодня прочитать на эту же тему в газетах"Советская Россия","Завтра","Правда"и в других коммуно–патриотических изданиях. Именно слово в слово. И это не может не тревожить нормального человека. Тогда, на рубеже XIX и XX веков, и его бесконечные публикации, и литературная деятельность менее заметных писателей его круга не просто отпугнули, а навсегда оттолкнули от Церкви Христовой и молодежь, и университетскую профессуру, и вообще мыслящих и, главное, добрых людей. Все они ушли от Церкви, хотя были, быть может, на самом ее пороге или просто вышли из Церкви, несмотря на то, что были православными христианами и с любовью верили во Христа. Причем сделали это они только по той простой причине, что именно от Иисуса, из Его Евангелия и от Его Церкви они усвоили ту истину, что Бог есть любовь, а вместе с ней какое‑то особое отношение к злу, к злобе, к ненависти и нетерпимости, к любым формам деления людей на первый, второй и третий сорт по расовому ли, или вероисповедному, классовому, социальному или национальному признаку.

Да, формально эти люди были плохими христианами, они годами не ходили к исповеди, редко бывали в храмах (разве что на Пасху), не постились и, как им казалось, не молились по–настоящему, но Дух, который"идеже хощет дышит", действовал в них и вел их по жизни. Я застал людей этого поколения, тех странных безбожников, у которых нельзя было не учиться тому, как жить по–христиански, святых безбожников рубежа веков, чистейших, поразительно целомудренных, незлобивых и щедрых. Если открыть Послание к Колоссянам (3,8–15), то можно подумать, что это с них написал апостол для нас о том, какими следует быть нам, христианам. Повторяю, от Церкви этих людей оттолкнули Никон и другие авторы его круга. Никон, который, между прочим, и после смерти Льва Толстого не успокоился и продолжал писать злобные статьи, причем не против его учения, а именно против самого Льва Николаевича, доказывая, что он в последние годы своей жизни не заходил в московские храмы, не стоял там подолгу в темноте и не искал примирения с Церковью, хотя факты свидетельствуют о противоположном.

Общаясь с людьми того времени, я никогда не мог понять, почему они, по сути своей настоящие христиане, как правило, к Церкви относились плохо и как‑то с оттенком брезгливости, — теперь понимаю, что повинны в этом такие авторы, как владыка Никон, провоцировавшие своими"трудами"в обществе именно брезгливое отношение к тому, что связано с Церковью. Вот они — истоки нашего безбожия… Эта книга и другие — в том же жанре.

Сегодня история повторяется. Многие публицисты, называющие себя православными, как некогда архиепископ Никон, просто отталкивают своими сочинениями от Церкви, а значит, и от Христа людей сегодняшнего дня. И бесполезно после этого говорить о том, что православие для ХХ века — это прежде всего святой архиепископ Лука, великий хирург, знаменитый профессор, добрейший и щедрый, мать Мария, спасавшая в годы нацизма еврейских детей в концлагере, владыка Евлогий, объединивший вокруг себя весь русский Париж и каждому давший возможность максимально раскрыться и свободно трудиться, отцы Павел Флоренский и Александр Мень. Нет, говорят мои собеседники, мы знаем этих чудесных людей, но для Церкви типичны не они. Для Церкви типичны те, кто повсюду ищет врагов и всех ненавидит, обличает и изобличает… Грустно! Снова уходят от Церкви лучшие сердца и где‑то вне ее стен пытаются искать Бога, при этом даже не называя Его Богом… Бесконечно грустно!

И последнее. Странно, но факт: и владыка Никон, и сегодняшние его последователи из газет"Завтра"и прочих, ненавидя демократические свободы и прежде всего свободу совести, либерализм и"так называемых"демократов, в высшей степени терпимы к идеологии коммунистической. Думаю, что по той причине, что в ее основе (так же, как и в основе их мышления!) лежит несвобода и более — ненависть к свободе в любой форме. Но Христос устами Своего апостола призывает нас именно к свободе и учит, что истина делает нас свободными. Поэтому не будем бояться печатающихся в книгах нелепостей и будем неустанно разъяснять, что не в том заключается православная вера, о чем писал в своих сочинениях архиепископ Никон.

Откуда, спрашиваю я себя, эта его раздраженность, нетерпимость, злоба и этот чудовищный антисемитизм прямо‑таки гитлеровского типа. Откуда дикий страх перед врагами, которых он видит всегда и повсюду, страх, заменяющий собой веру в Бога? Думается, что все‑таки от той несвободы, в условиях которой он вырос и был воспитан. От несвободы бурсы и вообще России XIX века и оттого, что никто вовремя не показал ему, что значит dulce nomen libertatis (сладкое слово свобода). И оттого еще, наверное, что поселил он себя не в мире людей, а в мире идей, в реальности, созданной не Богом, а им самим. Такой же выходец из русской деревни, как владыка Евлогий, Никон, в отличие от митрополита, не чувствует природы, не дорожит ею — не отсюда ли истоки его черствости? И потом — рассуждает он всегда лишь об идеях и никогда ничего не говорит о нуждах живых людей. И потом — как может быть христианин апологетом смертной казни. Это не ошибка его и не грех, а лишь свидетельство бесконечной черствости его сердца. Жалко бедного архиепископа, бесконечно жалко, но, повторю, вреда принес он немало — тем, что своими писаниями отталкивал от Церкви всех, кто умеет думать и чувствовать.

Вот только не могу понять, зачем переиздана эта книга Псково–Печерским монастырем (издательство, кажется, находится в Москве) в 1995 году, причем огромным для нашего времени тиражом — 45 тысяч экземпляров?

"Война у Вергилия страшнее, чем у Гомера…"

11 декабря 97, газета "Русская мысль", N4201


В XIX веке переводы с греческого и латинского языков делались поэтами — гомеровские поэмы переводили Гнедич и Жуковский, Горация, Катулла и Овидия — Фет, Анакреонта — Мей. В XX веке ситуация изменилась, переводить античных авторов стали филологи, поскольку поэты нашего столетия древних языков просто не знают. Это привело к тому, что переводы стали очень точными, но во многом утратили яркость — если можно так выразиться, из цветных превратились в черно–белые. Эти переводы крайне трудны для чтения именно в силу своей научности. Казалось, что вернуть переводам греческих поэтов присущий им в оригинале полихромный характер может только какой‑нибудь поэт, который взялся бы, пусть даже при помощи подстрочника, за Алкея или Горация.


И вот такой поэт нашелся, но им почему‑то оказался самый сухой из всех филологов наших дней, человек с чрезвычайно жесткими требованиями к формальной точности перевода и крайне резкий оппонент любых поэтических вольностей. Это парадоксально, но именно он сумел внести в искусство перевода настоящую поэзию и вообще поднять его на принципиально новый уровень. Пиндар, Вакхилид, ваганты и их современники, Гораций (его сложнейший для перевода трактат в стихах"De arte poetica"), Овидий (поэма которого"Ars amandi"вообще считалась непереводимой), труднейший, как всякий представитель декаданса, Авсоний, живший в IV веке и сочетавший великолепный интеллектуализм с непрекращающейся словесной игрой, и другие древние поэты наконец великолепно зазвучали по–русски.


Формализм Гаспарова, его стремление к превращению перевода в точнейшую кальку оригинала привело к неожиданным результатам: переводы, которые, казалось бы, должны были превзойти своей сухостью все, что в этом плане было сделано раньше, оказались не только читаемыми; они показали, что стихи античных авторов могут восприниматься нами не только в качестве памятников, к которым обращаются, чтобы повысить свой"культурный уровень", или во время обучения на филологическом факультете, а просто читаться — как Ахматова, Мандельштам или Пастернак.


Гаспаров опубликовал большинство своих переводов и написал книгу"Современный русский стих: метрика и ритмика". Книга вышла в 1974 году, в то время, когда никто, включая, разумеется, и его самого, еще не пользовался персональными компьютерами. У читателя, однако, создается полное впечатление того, что книга написана при помощи ЭВМ — все основано здесь на точнейших и чрезвычайно громоздких подсчетах и на предельно математизированном анализе, без каких бы то ни было эмоций.


В изданном"Новым литературным обозрением"сборнике избранных статей Михаила Гаспарова, удостоенном на днях"малой"Букеровской премии, собраны его работы, написанные на протяжении последних 25 лет, которые разбиты на три группы.


Первую группу составляют статьи о стихе. Специалиста они захватывают, как детективный роман, настолько неожиданны и при этом безупречно обоснованы выводы.


Вторую группу статей составляют работы о стихах."Когда волнуется желтеющая нива"Лермонтова сопоставляется с ламартиновским"Quand le souffle divin qui flotte sur le monde". Было ли навеяно лермонтовское стихотворение этими стихами Ламартина, спрашивает Гаспаров и решает этот вопрос не обычным в таких случаях поиском параллелей на лексическом уровне, но анализируя структуру лермонтовских образов. В результате оказывается, что это стихотворение, одно из наиболее глубоких философских произведений нашего поэта, действительно заимствовано из Ламартина.


Чтение небольшой статьи"Фет безглагольный"дает читателю возможность пережить радость прикосновения к реальности того мира, который вмещен поэтом внутрь своего стихотворения.


В третью группу опубликованных в сборнике статей входят тексты о поэтах. Тут Гаспаров, как всегда, выступает в роли первооткрывателя в, на первый взгляд, давно освоенном жанре. К вышедшим в 70–80–е годы текстам римских поэтов (Катулла, Вергилия, Горация и Овидия) он пишет вступительные статьи. Верный своим принципам, Гаспаров старается быть максимально бесстрастным и основывается не только на своих собственных наблюдениях, но и на новейших исследованиях западных ученых. Так, в примечаниях к статье о Вергилии автор с обезоруживающей честностью (читая это место, вижу Гаспарова: чуть сгорбленного, с беспомощной улыбкой) признается, что никогда не занимался этим поэтом специально и поэтому намеревался ограничиться лишь обобщением взглядов на него современных исследователей. Но получился цельный и абсолютно самостоятельный очерк. Гаспаров называет Вергилия поэтом будущего и раскрывает это, в частности, в следующих словах:"Война у Вергилия страшнее, чем у Гомера. Она почти гражданская: ведь сражаются народы, которые уже вступили в союз и вскоре сольются воедино. В ней гибнут самые молодые и цветущие… в ней Эней встречается, можно сказать, с самим собой". Гаспаров говорит о том, что соперник Энея Турн, в сущности, является его двойником — но, наверное, это типично для всякой войны без какого бы то ни было исключения.


В вышедшем недавно в издательстве"Языки русской культуры"двухтомнике своих избранных трудов Гаспаров каждую статью снабдил кратким постскриптумом, где сумел сделать предельно краткие, но существенные дополнения к появившимся в советские времена текстам. Жанровую природу этих постскриптумов определить трудно: то ли краткие воспоминания или записки о минувшем и ушедших (в конце статьи о Пиндаре Гаспаров говорит, что хотел бы, чтобы эта работа стала заменой той книге, которую так и не успела написать Мария Евгеньевна Грабарь–Пассек), то ли примечания, то ли авторецензии — не знаю. Но это что‑то по–настоящему важное для сегодняшней науки и просто для человека сегодня. Как всегда сухой до невозможного, Гаспаров оказывается и пламенным, и до предела актуальным.


В постскриптуме статьи об Овидии, напечатанной впервые в журнале"Вестник древней истории"(1977,?1) Гаспаров пишет:"Там были процитированы слова С. Л. Утченко о том, что империя Августа — "первый в истории пример режима, основанного на политическом лицемерии". Цензура их вычеркнула, хотя в 1960–е годы они дважды были напечатаны в книгах самого Утченко."Как вы думаете, какое слово их смутило?" — спросил меня коллега по"Вестнику"."Лицемерие?" — предположил я."Нет:"первый в истории"".


В последние годы Гаспаров выпустил четыре тома избранных трудов. Но подводить итоги ему пока рано. От Гаспарова мы ждем сегодня не"Избранного", а новых работ и новых переводов.

Москва

Язычник или христианин?

Москва

"Русская мысль", N 4246, Париж, 19 ноября 1998 г.

Недавно в России была опубликована поэма, написанная на греческом языке в V веке н. э. уроженцем египетского города Панополя по имени Нонн.

На русский язык ее перевел Юрий Голубец, один из последних учеников петербургского профессора Аристида Ивановича Доватура, того самого, о котором в подробно говорит Солженицын.

Работа Ю. Голубца при том, что сам перевод очень хорош, далека от завершенности: огромный объем не позволил исследователю отшлифовать свой труд и снабдить его комментариями. Это действительно обидно, ибо читать Нонна без примечаний крайне затруднительно.

А читатель должен знать, какой именно источник использует поэт в той или иной части своего сочинения, кого цитирует или имитирует, откуда берет то или иное выражение и т. д. Поэма Нонна огромна, но значима в ней каждая мелочь.


А огромна она просто катастрофически: состоят из 48 песней и по объему приблизительно равны и  взятым вместе (в обеих гомеровских поэмах их по 24). Видимо, для Нонна важен именно объем всего Гомера — таким образом он указывает на значимость своей задачи.

Гекзаметр у Гомера то звенит, то стонет, то переходит на шепот, но при всех остоятельствах остается безупречным. Поэтому очень просто учить наизусть. (Когда студентам впервые задают выучить 50 строк из Гомера по–гречески, им кажется, что это невыполнимо. Однако очень быстро оказывается, что ничего трудного в таком задании нет: ведь эти стихи создавались, чтобы запоминаться и жить устно, в незаписанной форме. В них есть много сходного с музыкой, которая тоже запоминается и звучит в памяти вне зависимости от того, знаем мы ее по нотам или нет.)

Другое дело Нонн — его поэма написана для чтения по книге, поэт собрал здесь о Дионисе все, что мог, и изложил иногда удивительно красиво, а иногда сознательно игнорируя красоту слога, поэтому учить ее на память просто невозможно, а читать — трудно, особенно первые страницы.

Взяв в руки толстый том объемом в 540 страниц, читатель подумает, что дочитать его до конца невозможно. И ошибется. С каждой страницей чтение Нонна становится все более увлекательным. Оказывается, что здесь в рамках одной поэмы соединяется в одно целое все, что было создано греками до Нонна в течение полутора тысяч лет: жестокость гомеровской, ее так называемый антипсихологизм и психологическая напряженность Еврипида, увлекательность и нежность Аполлония Родосского, предельный эротизм эллинистической эпиграммы и первобытная стихия мифа.

При этом иногда начинает казаться, что перед нами вообще не поэма, а роман, написанный гекзаметром только для того, чтобы создать в тексте внутренний ритм, как делал это в своих романах Андрей Белый. До конца не ясно, читал ли Нонн на латыни, но следы влияния Овидия на его текст заметны и невооруженным глазом…

Ученость утонченного александрийца, который великолепно разбирается в медицине и астрономии, в ботанике и географии, сочетается в его творчестве с просветленностью христианской гимнографии первых веков, известной каждому по гимну. Свет и его сияние, молитва, осознание озаренности человека светом из глубин его, — все это темы, близкие и дорогие Нонну.

Поэт отвергает и путь, которые видели в христианстве лишь одно суеверие темной толпы, и ригоризм Арнобия или Татиана (и вообще всех тех, кто в античности видел только то, что должно быть отвергнуто). Нонн принадлежит и античности, и средневековью одновременно, и вообще неясно, кем он был, язычником или христианином.

Вопрос этот усугубляется тем, что, кроме, от него дошла и вторая его поэма — переложенное гекзаметром Евангелие от Иоанна. По своей стилистике эта парафраза удивительно близка к поэме о Дионисе и так же поражает тем, что поэт буквально в каждой строке демонстрирует владение поэтическим арсеналом всех античных авторов от Гомера и лириков VII века до н. э. вплоть до Овидия, Плутарха или Клавдия Клавдиана.

Что отличает Нонна от Плутарха, Павсания и вообще от любого эрудита поздней античности? Мысль Плутарха вся обращена в прошлое, только там видит он ту реальность, о которой имеет смысл говорить и думать, которую надо изучать и описывать в книгах, противопоставляя ее бесцветности настоящего и тому упадку, который везде царит теперь.

Нонн рассуждает по–другому. Для него вся античная культура современна и принадлежит сегодняшнему дню. Он творчески и смело соединяет несоединимое и именно в этом видит пафос своей эпохи.

Кто он? Язычник, дописавший поэму о Дионисе и затем, обратившийся ко Христу, посвятивший свою поэзию проповеди Евангелия и ставший в конце жизни епископом и даже святым? Или, наоборот, выходец из семьи христиан, воспитанный в православной вере, испытавший на себе воздействие Григория Богослова и затем влюбившийся в античную культуру, эстет, переживший подобно Юлиану Отступнику? Или, наконец, интеллектуал, которому казалось необходимым создать сплав из язычества и христианства? (Именно так поступил римский император Александр Север, который поставил в своей молельне три статуи — Орфея, Авраама и Иисуса.)

Возможно и то, и другое, и третье. Решить в двух словах этот вопрос невозможно. Важно другое — Нонн, одну из поэм которого можно теперь прочитать по–русски, оказывается созвучен нашей эпохи, концу XX века, когда человечество, осознав бесперспективность отказа от прошлого, пытается в то же время уйти от слепого преклонения перед минувшим.

Дальняя земля

Опубликовано в газете"Русская мысль"

? 4260 от 04 марта 1999 г.

21–23 февраля группа сотрудников института"Открытое общество"во главе с его президентом Е. Ю. Гениевой побывала в городе Кудымкаре, административном центре Коми–Пермяцкого автономного округа.

В местные библиотеки, в том числе в сельские, а также в детский дом в селе Пешнигорт были переданы книги, пожертвованные издательствами"Слово"и"РОСМЭН"и Российским Библейским обществом.

Восемь библиотек округа (семь из них сельские) включены в мегапроект"Пушкинская библиотека", осуществляемый института"Открытое общество".

Каждая из них уже получила по 126 томов, в том числе первые тома полного собрания сочинений Пушкина, и будет регулярно получать книги в течение двух ближайших лет.

Силами специалистов института были проведены семинары с учителями и работниками библиотек, встречи с читателями, студентами местного филиала Удмуртского государственного университета и интеллигенцией округа.

В ближайшем будущем благодаря сотрудничеству администрации округа с институтом в окружной библиотеке будет открыт компьютерный класс и осуществлен ряд других проектов по развитию культуры, образования и местного самоуправления.


Прошло более ста лет с тех пор, как Д. Н. Мамин–Сибиряк написал в одном из своих очерков, что у"белобрысых пермяков с бесцветными, как пергамент, лицами", нет будущего. По мнению писателя,"они жили сегодняшним днем, чтобы умереть завтра или послезавтра". К счастью, он оказался неправ.

И сегодня коми–пермяки живут в лесах Пармы — земли, о которой за ее пределами действительно мало кто знает что‑либо определенное. И сегодня они говорят на своем, напоминающем финский, языке, хотя практически все владеют русским. И сегодня они поют песни, доставшиеся им от далеких предков, пекут кулиги или шанежки с крупой и картошкой и делают пельмени с пистиком и лепешки из пикана — так называют здесь полевой хвощ и сныть.

Говоря о коми–пермяках, не упомянуть о пистике просто невозможно, потому что А. Н. Радищев, как сам он упоминает в своем дневнике, ел какую‑то приготовленную из пистика (по его собственному выражению,"рода дикой спаржи") еду, когда по дороге в Сибирь останавливался на лесистых берегах Камы.

И сегодня стоит в центре Кудымкара построенная в 1795 г. (скорее всего по проекту молодого протеже А. С. Строганова А. Н. Воронихина, еще не начавшего работать в Петербурге) Свято–Никольская церковь, где теперь возобновлены богослужения. И сегодня печатаются (правда, непростительно мало) книги на коми–пермяцком языке. Если говорить об истории письменности и культуры у коми–пермяков, нельзя не вспомнить о погибшем во время"красного террора"в декабре 1918 г. священнике Иакове Васильевиче Шестакове (Камасинском). Более ста лет назад он перевел на коми–пермяцкий язык пушкинскую"Сказку о рыбаке и рыбке". Вероятно, именно с этого момента надо начинать историю национальной литературы этого небольшого народа. Продолжил ее М. П. Лихачев, погибший в сталинском ГУЛаге.

"Берега Камы все лесисты", — писал Радищев. Это действительно, так поэтому слово Парма — "лесная возвышенность" — как нельзя лучше подходит к этому краю, который как бы затерялся в лесах Приуралья. Сюда мало кто добирается не только из Москвы, но и из городов, казалось бы, не так далеко отсюда находящихся, — Перми, Екатеринбурга и Ижевска. Это поистине глубинка, не случайно же слово Пермь, как говорят, происходит от"пера маа", что означает"дальняя земля". Однако, в отличие от самой Перми,

которую с центральной Россией связывают и железная дорога, и авиалинии, Коми–Пермяцкий автономный округ изолирован от внешнего мира со всех сторон.

Именно поэтому здесь начиная с 1929 г. устраивались так называемые спецпоселки для раскулаченных, которых первое время размещали среди дремучего леса и непроходимых болот в шалашах и землянках."Во избежание распространения вредных"кулацких"настроений среди местных жителей размещать ссыльных в домах было категорически запрещено", — пишет историк А. Коньшин в статье, опубликованной недавно в сборнике"Наш край". Позднее силами самих ссыльных начали строиться дома — из расчета 1,5 кв. м. на человека! Поселенцы работали на лесозаготовках, где погибали один за другим.

А. Коньшин рассказывает о женщине, которая, оставшись после смерти мужа с тремя малышами на руках, тяжело заболела и сама. Чтобы спасти детей, она покончила с собой, поскольку в детский дом близ села Коса брали только круглых сирот. Этот детский дом не значился ни в каких местных документах и был закрытым учреждением (своего рода ГУЛаг для детей); содержался он, чтобы государство не тратило денег"впустую", на отчисления из заработной платы спецпереселенцев.

Казалось бы, об этом этапе нашей истории сказано достаточно, но здесь все, что касается раскулаченных, было настолько глубоко упрятано в леса и болота, что и теперь мало кто из местных жителей знает о спецпереселенцах и их безымянных могилах, на которые иногда из самых неожиданных мест все же приезжают родственники.

В Парме до сих пор существует, хотя и не процветает язычество с ярко выраженным национальным колоритом. Скорее всего это объясняется тем, что местное духовенство (за исключением отца Иакова Шестакова) игнорировало коми–пермяцкий язык, забывая о том, что, несмотря на славянские фамилии, местные жители — не славяне; более того, принадлежа к финно–угорской семье, они вообще не индоевропейцы. Славянский язык жителям Пармы непонятен, он никак не связан с их прошлым. В отличие

от русской деревни, здесь он не воспринимается — что вполне оправдано — как язык предков.

Пермяки очень благочестивы, многие из них постятся, но мало кто ходит в церковь. Приводит это и к достаточно неожиданным последствиям. Так, в широко распространенной на пермской земле деревянной статуе Иисуса в терновом венце простые сельские жители зачастую видят не"церковного", а именно своего и поэтому настоящего Бога. Его называют"важ Ен" — древний Бог. Известный коми–пермяцкий писатель Василий Климов опубликовал в своей книге"Заветный клад"(Кудымкар, 1997) рассказ одного старого человека, который сообщил, что когда‑то давно он видел такого Бога:"Он из дерева, статуйка такая добрая. Правой рукой за висок ухватился. Это означало: ой, худо мне, худо". Ясно, что речь идет об Иисусе.

Что же касается собственно язычества, то оно сегодня выражается не в традиционном для этих мест колдовстве, интерес к которому носит почти исключительно краеведческий характер. В силу здоровой психологии жителей глубинки здесь не чувствуется того"эзотерического"бума, что переживается в последние годы как в Москве, так и в других больших городах. В культуре нынешней Пармы языческий компонент проявляется в почти метафизическом плане.

Не так далеко от Кудымкара живет человек по имени Егор Федорович Утробин. Из стволов спиленных деревьев он делает огромные статуи разного рода лесных чудовищ, которые сам называет идолами. Говорят, что часто он забирается на какое‑нибудь дерево и сидит на нем часами, смотрит на своих идолов, на небо и на леса, окружающие его деревню, созерцая мир вокруг и слушая"музыку сфер"подобно буддистскому монаху.

Несколько лет тому назад кто‑то из местного начальства решил перевезти Егора Утробина в город со всеми его идолами, чтобы сделать их главной достопримечательностью Пармы, доступной для обозрения. Идолов установили на детской площадке. Егор приходил туда и плакал. Ходил к начальству, говоря, что его идолам здесь плохо, и в конце концов добился того, что его вместе со всем"пантеоном"вернули обратно.

Живут здесь и просто мастера, которые вышивают полотенца, делают туески и другие вещи из бересты, разного рода короба и сундучки, но только не знают, как все это сбывать, ибо никто из местных эти вещи не купит, а туристов здесь не бывает.

Но культура Пармы — не только в народных промыслах. Окружная библиотека была основана сто лет тому назад. И это далеко не первая библиотека в Кудымкаре, ибо в написанных о селе Кудымкор (так назывался раньше город) в середине XIX века стихах Н. В. Воронов писал:

Для тел расслабленных — аптека,

Три эскулапа налицо.

Читающим библиотека -

Собранье годных образцов

В годы советской власти было принято считать, что почти все сельские библиотеки на территории округа появились после октябрьской революции. Это, однако, не так. В начале XX века на средства, завещанные Ф. Ф. Павленковым, здесь было открыто 12 сельских библиотек. Павленковские библиотеки существовали по всей России, всего их было около двух тысяч. Еще несколько библиотек было создано на проценты с капитала Александра III (однако и им позднее была оказана материальная помощь из Павленковского фонда). Библиотека при чугуноплавильном заводе в Куве создавалась на средства смотрителя этого завода Петра Вологдина, а в Кудымкаре — на деньги, собранные членами Пермского экономического общества.

Сегодня окружной библиотекой заведует Галина Семеновна Гордеева, удивительно интеллигентный и лишенный какой бы то ни было провинциальности человек. Окружным отделом культуры руководит неутомимая Надежда Афанасьевна Минуллина. Встречаешься с этими людьми и понимаешь, что без их поистине подвижнического труда жизнь здесь была бы просто невыносимой.


В семи километрах от города в селе Пешнигорте находится детский дом. Денег нет, однако дети не только накормлены и одеты, но на редкость развиты. И опять‑таки благодаря труду тех женщин, которые здесь работают, а вернее, служат, ибо зарплаты практически не получают и не уходят с работы только из‑за детей, которых по–настоящему любят. И все это в бесконечно суровых условиях, где вечно царит страшный холод и 80% жителей страдает серьезными стоматологическими заболеваниями.

Есть здесь и свои студенты, которые учатся в местном филиале Удмуртского госуниверситета. Есть краеведческий музей с прекрасными коллекциями. Есть центр радиовещания и даже местное телевидение. И везде люди достойно трудятся, несмотря ни на что.

Первая школа в Кудымкаре была основана в начале 30–х годов XIX века. Вслед за ней появились и другие школы и училища. Однако из архивных материалов нетрудно узнать, что с 1851 г. выдача постоянного жалования учителям была прекращена, в результате чего многие школы прекратили занятия. Нечто подобное повторилось в 1920 г., когда из‑за отсутствия средств была распущена старшая группа учеников в числе 25 человек. Учащиеся школы 2–й ступени продолжали учиться, а учителя работали бесплатно.

То же самое повторяется и сегодня. Но жизнь тем не менее продолжается, и живущие здесь люди не сдаются, прежде всего по той причине, что чувствуют ответственность за судьбы детей — и тех, у которых есть свои дома и родители, и тех, кто живет в детском доме в Пешнигорте. Если вдуматься в это, то станет предельно ясно: потому и жива Россия, что есть в ней такие люди, как эти женщины из Кудымкара и его окрестностей.

Кудымкар — Москва


В небольшом городке в Приуралье…

Опубликовано в газете"Русская мысль"

N 4266 от 22 апреля 1999 г.

Что такое пять долларов? Это сто двадцать рублей или жалование, которое за месяц работы получает воспитательница в детском доме, в школе–интернате или в приюте для детей–сирот в небольшом городке в Приуралье. И не только там, но и в сотнях других городов и поселков России."Что вы думаете про импичмент?" — спрашиваю я одну из сотрудниц школы–интерната."Скинуть Ельцина, конечно, можно, — отвечает она, — но ведь от этого ничего не изменится."

Добраться до областного центра (городок отстоит от него на 200 километров) практически невозможно, поскольку билет на автобус стоит 52 рубля в один конец; это значит, что за поездку туда и обратно надо отдать почти всю зарплату. А попасть в Москву или даже в Екатеринбург… Да и можно ли вообще прожить на 120 рублей в месяц, если у тебя двое детей?

Оказывается, можно, если питаться с собственного огорода и преимущественно картошкой. Беда только в том, что климат здесь слишком суровый: в конце апреля еще лежит снег, а потому работать в огороде нельзя. Зимой бывает 40 градусов мороза, а летом — далеко за 30 тепла. Картошка созреть успевает, а в лесах бывает много грибов и ягод. Другое дело, что не у всех хватает сил работать в огороде и собирать грибы, но пенсионеры все же получают побольше — рублей 300 в месяц. Среди них есть и такие, кому удается из этих денег выкроить рублей 50 или 100, чтобы перечислить на счет местного детского дома.

Проблем в детском доме хватает. Течет крыша. Три стиральных машины чуть ли не каждый день ломаются, а детей — 78 человек. Среди них есть тяжелобольные, которым требуется лечение. Вот девочка с врожденным пороком сердца. Ей срочно нужна операция, а денег на это нет. Есть желание поиграть в игрушки, но нет игрушек. Зато воспитательница Ольга Петровна может сшить любого зверя из старых шубок, кофточек, брюк и другой одежды, которую больше нельзя носить. Недавно она сшила жирафа. Ноги у жирафа сделаны из старых чулок.

Живет тут не только жираф, но и мишки, зайцы, козлик и собачки. И все без исключения самодельные. Есть изостудия и выставка детских рисунков. Есть старое пианино, а поэтому дети хорошо поют и танцуют. Хотя, правда, благодарить за это надо не пианино, а учительницу музыки. Есть настоящие артисты, например, Андрюша, который может точно воспроизвести любую мелодию. Вот только что дальше? Через несколько лет он будет переведен в школу–интернат, а там пианино нет. И у гитары сломан гриф. Правда, есть баян.

Но в интернате тоже живется не так уж плохо. Нет горячей воды и канализации, но царит абсолютная чистота. Здесь плохо с обувью, но зато все здания комплекса соединены внутренними переходами, поэтому иной раз можно обойтись ночными туфлями, на которые денег хватает."Мне бы найти две тысячи рублей, — говорит директор, — тогда я смог бы купить обувь для наших артистов и отправить их на конкурс в область". Две тысячи — это приблизительно сто долларов, даже меньше. Но в городке это огромные деньги.

В интернате 145 детей. У половины различные заболевания нервной системы и психики, что вполне естественно: их бросили родители. Но все учатся и учатся неплохо, благо учителя настоящие. Летом темнеет поздно, поэтому на огороде можно поработать и после девяти часов вечера, а день провести с учениками.

Библиотека в интернате неплохая, но не хватает справочников и вообще новых книг, потому что старые иногда рассыпаются в прах прямо в руках у очередного читателя. Есть врач, есть и стоматологический кабинет, нет только лекарств. Правда, без медикаментов можно обойтись. Так решили в расположенном неподалеку от интерната детском приюте. Решили и стали собирать травы. Главное — не сдаваться. И вот результат: нынче (на Урале любят слово"нынче") в приюте за всю зиму никто не заболел гриппом.

В приют попадают дети без документов — просто бродяжки или те, что убежали из дому от побоев родителей; сироты, которые жили где‑то в деревнях и поэтому даже не знают своей фамилии. Одного ребенка принесли в приют голым — завернутым в мужской шарф. Есть тут дети, не знавшие, что такое ложка. Они ели руками, а потом выпивали из тарелки остававшуюся жидкость прямо через край. Есть дети, которые никогда не мылись и никогда не видели мыла. Но есть и Марина Ивановна, директор этого приюта, и ее сотрудницы — благодаря им дети привыкают и к воде, и к нормальной еде, и к ложке с вилкой.

За год через приют проходит почти двести детей. Всех их надо для начала отмыть от грязи и вылечить от парши, а потом снабдить документами, сделать все прививки и вообще установить, кто чем болен, — только после этого ребенка можно определять в дом малютки (если ему нет четырех), в детский дом или в школу–интернат. Всем им тоскливо, потому что без родителей всегда плохо, но женщины вокруг них все‑таки есть, а мужчин нет вообще, поэтому в каждом из тех, кто почему‑то переступает их порог, они видят отца и надежного друга.

Но случается это крайне редко. Сюда никто не приходит.

Кое‑кто из детей получает письма от родителей. Пока те сидят в тюрьме. Но, когда"срок"заканчивается, эти родители, как правило, забыв о детях и о тех невероятно трогательных письмах, которые они им посылали, просто исчезают. Навсегда. Не исчезают только учителя и воспитатели, а еще та простая женщина, которая каждую неделю моет всех без исключения детей. Не исчезает и их любовь — и, надо сказать, любовь взаимная: после окончания интерната дети приезжают сюда на каникулы как домой. Другого дома у них нет, а в этом, несмотря на вечное безденежье, их не просто любят, но всегда ждут.

Есть в этом городке и педагогическое училище. C зимним садом, устроенным прямо в коридоре рядом с кабинетом биологии, с музеем и прекрасной библиотекой, с великолепными преподавателями и увлеченно занимающимися студентами. Именно здесь и учились все те учителя и воспитатели, которые работают теперь в школе–интернате или в детском доме, получая свои пять долларов в месяц. На лестнице, поднимаясь в музей, где собраны материалы по истории училища, встречаю пожилую даму."Анна Болеславна", — представляет мне ее директор."Вы, наверное, не местная?" — спрашиваю я и слышу в ответ:"Я родилась здесь в 1930 году, но мои родители попали сюда как репрессированные. Из Белоруссии".

В разговор включается директор училища:"Мои родители тоже попали сюда во время репрессий". Оказывается, что именно"репрессированные"преподавали тут музыку и иностранные языки. Это они работали в библиотеках и детских домах и учили детей рисовать. Это они лечили и оперировали их в местной больнице."В репрессиях было что‑то хорошее, — сказала мне одна учительница из местных, — благодаря им к нам попали удивительные люди. Они привили нам любовь к культуре".

Здесь так много любви и ответственности. Вот что поражает больше всего в этом городке и в его учреждениях, которые в прежние времена называли богоугодными. Сегодня в этом городке (как и в сотнях других городов в глубинке) почти не говорят о Боге (это как‑то не принято), но верят. Тут живут христиане, которые хорошо знают, что означают слова:"Заповедь новую даю вам: да любите друг друга", — хотя и не всегда ходят в церковь. И поэтому Христос живет среди них. Среди их бед и трудов.

В этом городке есть все: безденежье, болезни, трудности. Нет здесь только одного — отчаяния. И это все при зарплате в пять долларов в месяц. И все это в труднейших климатических условиях и при полной оторванности от больших городов и источников информации. Поэтому любоваться бесконечно достойной и подвижнической жизнью этого в сущности совсем маленького городка и его действительно героических обитателей из детского дома и школы–интерната просто безнравственно. В нее надо включаться. И тогда царящая здесь удивительная атмосфера не растворится в безбрежной серости и вязкой бесцветности нашей жизни, но сохранится, а быть может, и передастся нам, живущим в Москве или Париже.

Ленина с нами нет

75 лет назад умер Владимир Ильич Ульянов

Опубликовано в газете"Русская мысль"

? 4255 от 28 января 1999 г.

75 лет — довольно удобная дата для того, чтобы подвести некоторые итоги тому, как обстоит дело с отношением к"Ильичу"в сегодняшней России, в условиях свободы от государственного культа"самого человечного человека". Культа, который обязывал детей учить стихи о вожде в детском саду, а взрослых — цитировать его высказывания в диссертациях.

Официальное и обязательное почитание Ленина, исключавшее какие бы то ни было критические замечания в его адрес, было упразднено Ельциным всего семь с небольшим лет тому назад, после августовского путча 1991 года. Только тогда в школах прекратились бесконечные"ленинские уроки", было отменено конспектирование сочинений Ленина школьниками и студентами, из присутственных мест исчезли портреты и т. д.

Казалось, еще вчера Горбачев во время поездок по стране всегда и везде благоговейно возлагал цветы к его памятникам и при этом непременно кланялся статуе, словно японская марионетка, а уже сегодня Ленин просто"неизвестно куда диспарился", как говорила одна старенькая московская француженка, соединяя в одно целое русское"испарился"и французское"disparu".

Отдельные антиленинские заявления Ю. Афанасьева или призыв Ю. Карякина похоронить"тело"на Волковом кладбище, казавшиеся еще весной 1991 г. чем‑то скандальным, уже осенью того же года стали восприниматься как неуместная борьба с тем, что давно кануло в Лету.

В августе 1991 г. многие уличные ленинские бюсты были облиты краской или разбиты, что, правда, ни на кого не произвело сильного впечатления. А к приезду в Москву английской королевы Елизаветы из Кремля исчез памятник Ленину. Тихо и бесшумно.

Из Мавзолея Ленина тогда не вынесли лишь по одной причине: начинались реформы, и все были заняты не сведением счетов с минувшим, а новыми идеями и конкретной работой; Ильич никого не интересовал. Подобно Дон Гуану из пушкинского"Каменного гостя", он просто провалился куда‑то в древнюю историю. В самом деле, ведь ни у кого не возникает желания вынести из Архангельского собора останки Ивана Грозного.

Часовых от Мавзолея убрали, но это тоже не произвело никакого впечатления на общественное мнение.

В печати начали появляться антиленинские материалы, однако их уже никто не глотал с такой жадностью, с какой читались статьи о Сталине во время второй десталинизации России в конце 80–х годов.

Оказалось, что Ленин, вопреки Маяковскому действительно умер — как мыслитель, как философ и как теоретик. Оказалось, что в этом качестве он не интересен никому, а как революционер–практик и политический деятель — только специалистам.

Мне вспоминается, как весной 1990 г. я шел из университета к метро вместе с одним старым историком, который занимался Розой Люксембург и считался чуть ли не самым большим знатоком ее наследия. Он с жаром рассказывал мне о каких‑то антисталинских публикациях, как вдруг нас догнал мой приятель, замечательный филолог–германист, который, вмешавшись в наш разговор, сказал:"Со Сталиным все ясно, давайте поговорим о Ленине и его преступлениях".

Валерий Вячеславович (так звали моего собеседника) страшно смутился, а потом, когда в метро мой приятель пошел на одну линию, а мы — на другую, спросил у меня с бесконечной болью в голосе:"Кто этот человек?"В этом вопросе между строк читалось:"А он кто, этот безумец, который так страшно кощунствует?"

Но прошел всего год, и старый знаток сочинений Розы Люксембург абсолютно спокойно выкинул Ленина из своего сердца и даже начал рассказывать студентам, что Роза была гораздо глубже, чем ее оппонент (еще вчера им самим обожествляемый).

Деленинизация России была мгновенной и безболезненной. Сегодня его сочинения не читает вообще никто. И не спорит с ним никто, ибо спорить не о чем. Поскольку никакого ленинского идейного, философского или любого другого наследия, как оказалось, не существует.

Об этом ярче всего свидетельствует появившийся на днях официальный документ — заявление президиума ЦК КПРФ"Ленин с нами"(выход его в свет был приурочен к 75–летию со дня смерти вождя). Извлечь из этого текста хотя бы какое‑то содержание невозможно.

Правда, в этом заявлении содержится указание на то, что"нынешние российские коммунисты верны клятве отцов и дедов, которую те принесли, провожая в последний путь своего верного друга и учителя". Но это уже уходит за пределы ленинской темы, ибо клятву

над гробом Ленина, как известно, принес Сталин.

В связи с этим нельзя не упомянуть, что по опросам общественного мнения видно, что те самые 22–23% респондентов, которые собираются голосовать за Зюганова, считают, что Россию сегодня спас бы Сталин, но практически никто не уповает на Ленина.

Возвращаясь к идеям Ленина, о которых в советские времена говорили, что они бессмертны, — если быть честным, то надо сказать, что какие‑то идеи (а вернее, практические приемы) у него все же были. Забывать о них не следует: вешать кулаков, попов, помещиков и давать премию в 100.000 рублей за повешенного. Мобилизовать тысяч 100 буржуев, поставить позади их пулеметы, расстрелять несколько сот, повесить (непременно повесить, чтобы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, в общем — больше расстреливать.

И еще: в 1913 году Ленин писал Максиму Горькому:"Всякий боженька есть труположество… всякая религиозная идея, всякая идея о всяком боженьке, всякое кокетничанье с боженькой есть невыразимейшая мерзость… самая опасная мерзость". Через шесть лет, 25 декабря 1919 г., превратившись из теоретика в практика, он заявляет по поводу Николина дня:"Мириться с"Николой"глупо… надо поставить на ноги все чека, чтобы расстреливать не явившихся на работу из‑за Николы".

К слову сказать, ближайшие выборы в Государственную Думу состоятся 19 декабря, именно на Николу. Коммунисты, заявляющие, что они верны идеям Ленина, пойдут на них под лозунгами, где цитаты из Ленина, как это теперь принято в зюгановской партии, будут перемешаны с заявлениями о верности православной вере. Оказывается, коммунисты действительно могут всё. Во всяком случае совместить несовместимое - вполне в их власти.

Ленин — отвратительный и больной человек, который все время хотел кого‑то расстреливать, вешать и топить в крови, — оказался абсолютно несостоятелен как мыслитель. В сознании сегодняшних школьников и студентов он не занимает вообще никакого места, а поэтому попытки артиста Юрия Каюрова, который сделал карьеру именно на том, что сыграл Ленина, рассказать что‑то об очаровательном облике Ильича, не попасть под обаяние которого просто невозможно, вызывают у молодых людей только смех. И никакой другой реакции.

Смешными кажутся и попытки Н. Губенко сказать что‑то о Ленине, которого еще предстоит понять. В дни, когда отмечалось 75 лет со дня его смерти, никто не сумел сказать о Ленине ничего содержательного."Симпатичный, милый, обаятельный, такой человечный…"Ничего другого никто из его поклонников о Ленине сказать не сумел. При этом не появилось и ни одного серьезного антиленинского текста, и тоже понятно почему: Ленин просто умер во всех смыслах этого слова.

Многие тексты из его архива до сих пор не опубликованы, но сегодня они уже мало кого интересуют. В отличие от Сталина, идеи которого вдохновляют сегодня очень многих национал–экстремистов, Ленин ушел в безвозвратное прошлое. От него остались только памятники, разбросанные по всей стране, и, главное, его тело.

Поэтому все, что говорится сегодня о Ленине коммунистами, в итоге всегда сводится к проблеме Мавзолея и сохранения там ленинского тела, которое теперь сравнивают коммунисты с мощами святых, покоящимися в открытых раках. Святых он ненавидел, сам был инициатором вскрытия мощей и требовал, чтобы фильм о вскрытии мощей преподобного Сергия Радонежского поскорее показали по всей Москве, а теперь сам превратился в мощи.

Истерика, которую сегодня то и дело поднимают коммунисты вокруг Мавзолея, связана лишь с одним обстоятельством: ничего, кроме этого фетиша, от Ленина не осталось. Если его тело будет удалено с Красной площади, исторический облик которой, конечно же, необходимо восстановить как можно скорее, о Ленине вообще забудут самое большее через две недели.

Лет пятнадцать назад, когда Пасха в очередной раз пришлась на день рождения Ленина (22 апреля), одна довольно глупая дама, приехав в гости к моим родственникам, подарила всем присутствовавшим там детям по значку с изображением Ленина. Мой покойный дядюшка Игорь Михайлович, увидев это, проворчал:"Вот приучает… То к одному детей приучали, к усатому, теперь к другому… лысому… а потом отучать придется…"Присутствующие восприняли эту реплику как очередной парадокс известного чудака. Прошло совсем не так много времени. И оказалось, что мой дядюшка был не совсем прав. Отучать от Ленина никого не пришлось. Он мгновенно был забыт практически всеми, включая коммунистов, которым сегодня о Ленине нечего сказать. Вот и приходится шуметь по поводу его тела, сохранение которого, конечно же, не должно сегодня финансироваться за счет государства.

Духовенство за Зюганова?

3 июня, 1996 г., газета "Русская мысль", N4129

Прозвучавшее две недели назад по телевидению заявление о. А. Шаргунова в поддержку Г. Зюганова на президентских выборах наделало много шума. Это, действительно, и скандально, и просто чудовищно. Как может священник поддерживать идейного наследника тех, кто взрывал храмы, убивал архиереев сотнями, священников тысячами, мирян миллионами? Говорят, что коммунисты изменились. Это утверждает и сам Зюганов, подчеркивая при этом, что изменились они по сравнению с эпохой Хрущева или Брежнева, но не по сравнению с временами Ленина и Сталина, которых он считает великими людьми, гениальными теоретиками, и практиками. Зюганова возмущают, как он выражается,"бесконечные разговоры о ГУЛАГе", ибо, по его мнению, именно они привели к резкому росту преступности в сегодняшней России. Говоря о гонениях на Церковь, он неизменно вспоминает о Хрущеве, умалчивая о том, что основной удар по вере был нанесен во времена Ленина и Сталина, причем последний до 1943 г. боролся с Церковью беспощадно и зверскими методами."Прозрел"он, о чем постоянно вспоминает Зюганов, только во время войны, но только до такой степени, что из ГУЛАГа переместил Церковь в гетто, и при этом ни малейшей свободы ей не дал. Храмы открыли, но ходить в них людям не разрешили, то есть открыли только для старушек, причем далеко не по всей стране; начали издавать книги, но ничтожными тиражами, только для священнослужителей, и только богослужебные, но никак не богословские, — вот в чем заключалась"свобода совести"в сталинскую эпоху. Так почему все‑таки о. А. Шаргунов поддерживает Зюганова? Зюганов считает свою партию правопреемницей ленинской ВКП(б) — КПСС, Ленин был вдохновителем убийства царя Николая II, о. А. Шаргунов требует канонизации царя и одновременно стоит за Зюганова. Почему? Что привело его, священника, известного в советские времена своей смелостью, к такой позиции?


"Антихрист в Москве"


О. А. Шаргунова возмущает и, разумеется, справедливо порнографическая литература в газетных ларьках, эротические фильмы по телевидению и вообще все то, что связано с так называемой сексуальной революцией. Не его одного — меня тоже. Но разница заключается в том, что для о. А. Шаргунова это говорит о том, что в России в течение последнего десятилетия произошла национальная катастрофа и осуществляется нравственный геноцид, я полагаю, что и геноцид был осуществлен, и катастрофа произошла, но только не вчера, а в период после 1917 г. и далее в течение всего времени советской власти, и свидетельствует об этом не порнографическая газетка, продающаяся в метро, а вся наша история с 17–го года и миллионы ее жертв.


Да, действительно, при советской власти не было этих газеток, журналов и фильмов, но зато были вещи пострашнее — атмосфера всеобщего доносительства, повальной слежки друг за другом, классовой ненависти к тем, у кого квартира лучше и зарплата больше, плюс обязательный атеизм, антирелигиозная пропаганда и проч. Теперь — настала свобода, для одних это свобода верить в Бога и ходить в церковь, издавать и читать религиозную литературу, а для других — свобода издавать тот самый грязный журнальчик или газету, которые так возмущают о. А. Шаргунова. И вот для борьбы с порнографией он зовет к власти коммунистов. Подагру тоже можно лечить путем ампутации ноги, а зубы — отрубая головы. Но есть для этого и более простые, менее жестокие и, главное, несравненно более эффективные методы. Не закон, не запрет, а просто воспитание. Нельзя забывать о том, что Иисус устами Своего апостола зовет нас побеждать зло добром, а не силой.

Пришла ко мне как‑то женщина с просьбой вытащить дочь из какой‑то секты вроде"АУМ–синрике". Я спросил ее, верующая ли она сама, и та с возмущением ответила:"Нет, конечно, нас не учили этому, я нормальная, как все". И затем прибавила:"Мы и от баптистов ее спасали, она ведь к баптистам попала в прошлом году". Вот типичная история: девочка стала христианкой, правда, не православной, а баптисткой, ибо обратилась благодаря протестантам, родители"спасли"ее, вернули в безбожное состояние, прошел год, и девочка попала в восточную секту. Теперь ее мать требует, чтобы я помог ей, но тут же ставит условие:"Только пусть у вас она будет не слишком уж верующей". Вот человек, которого воспитала коммунистическая партия. Авторитета в глазах дочери у нее нет, действовать может она только силой, о том, что такое внутренний рост, не знает, и думает только о том, как вернуть дочь в то состояние, из которого эта девушка сбежала — в состояние беспробудной серости и полной слитности с толпой."Она должна быть, как все, без выкрутасов", — этим, мне кажется, все сказано.


Многие возмущаются сегодня (и вполне справедливо), что молодежь попадает под влияние разнообразных сект. Но какая молодежь? Точно знаю, что из неверующих семей. Значит, виноваты в этом не сами эти мальчики и девочки, и не те сектанты, которые привлекают их к себе, а те, с позволения сказать, теоретики, которые некогда отняли веру у родителей, а вернее, у дедушек и бабушек этих молодых людей.


Лишенный веры человек кидается на все, что угодно, и порнография для него, действительно, губительна. Но на самом деле для такого человека губительно абсолютно все. Запретят одно, он найдет для себя что‑то другое, не запрещенное, но не менее вредное.


Бывшие советские мамы и папы предпочитают действовать силой (этому научили их как раз коммунисты!), но из этого ничего не получается, только безнадежно портятся отношения между родителями и детьми. Прот. А. Шаргунов тоже предлагает бороться со злом силой и в этом надеется на Зюганова, забывая о том, что силовые методы сегодня не действуют не только на детей, но и на наше общество в целом.


Вот где на самом деле прячется антихрист — в советском воспитании, которое лишило человека всякой оригинальности, приучило его все время чего‑то требовать и ни за что не отвечать, а главное, привило неистребимую любовь к силовым методам. Как ни больно об этом говорить, но именно потому и привлекают коммунисты некоторых православных, что действуют силовыми методами. Верующим иногда кажется, что эти методы сродни тому послушанию, к которому зовет их Церковь. На самом деле это не так, ибо в послушании нет и не может быть принуждения и безвыходных ситуаций, когда человек оказывается просто вынужден поступить так, а не иначе.


Православие и коммунизм


На возмущенные восклицания верующих и неверующих по поводу того, что православный священник братается с коммунистами, о. А. Шаргунов может возразить, что коммунисты стали другими. Да, быть может, они сегодня готовы допустить частную собственность, но только по той причине, что не знают, что им делать с экономикой, однако в сердцевине своего мировоззрения они ни от каких своих принципов не отказались. Важно понять только, что это за принципы. Я не говорю сейчас о бесконечной жестокости коммунистического режима, ибо, увы, бесконечно жестоки не одни коммунисты.


Латиноамериканские диктаторы ничего общего с марксистской идеологией не имели, но это не избавляло их от жестокости. Речь идет сейчас только о принципиальных моментах коммунизма именно как мировоззрения.

Первый принцип заключается в том, что ответственность с коммунистической точки зрения должна быть переложена с человека на государство или на какие‑то организации (партию, комсомол и проч.). Детей в советской стране воспитывала школа, а не родители; за благополучие своей семьи человек не отвечал, ибо заработать больше, чем ему было положено, не мог при всем желании; чтобы семья жила в человеческих условиях — тоже, в очереди на"жилплощадь"многие стояли по десять лет и более, даже пристроить к загородному дому веранду или что‑то в этом роде и то было нереально, для этого надо было прежде обойти сто инстанций, причем на каком‑то этапе вам обязательно отказывали. В результате воспитался человек, который вообще уже ни за что отвечать не мог. Безответственность — родная сестра коммунизма, она не просто чужда нашей вере, она полярна по отношению к христианству, к Церкви, где все строится именно на ответственности нашей перед Богом и людьми за все, что вокруг нас происходит. Безответственность — это тот самый Адамов грех, о котором так любят рассуждать и верующие, и неверующие. На вопрос Бога, не ел ли ты с дерева, Адам отвечает:"Жена, которую Ты мне дал, она дала мне"(Быт 3,12). Вместо того, чтобы просто сказать"ел", он сразу перекладывает ответственность и на Бога, и на Еву. В этом и заключается первородный грех! Христианство ему противостоит, а коммунизм его насаждает.

Второй из этих общих принципов связан с отсутствием свободы выбора между добром и злом, которую коммунизм отнимает у человека. Делая этот выбор за него, коммунистическое государство вынуждает человека быть хорошим, разумеется, только в понимании этого государства. А без свободы выбора нет веры, невозможна встреча со Христом, потому что только свободно может Он войти в сердце человеческое, только без насилия и без принуждения. Именно поэтому христианство и коммунизм абсолютно несовместимы.


Третий принцип касается личности, которая в коммунистическом обществе тонет в коллективе. Вне свободы человек, у которого отнята обязанность быть в ответе за то, что вокруг него происходит, действительно, перестает быть личностью, ему настойчиво предлагается не выделяться из коллектива и показывается при этом, что происходит с тем, кто выделяется, к примеру, с А. Тарковским, И. Бродским и т. д. При председателе Мао всех одевали в одинаковые робы, при Зюганове этого делать не будут, но все же посоветуют"не высовываться". В сущности, именно это уже сейчас советует нам коммунистическая пресса. Поиски врагов уже начались и ведутся вполне успешно, осталось только прийти к власти, чтобы к врагам этим применить соответствующие меры. Тем более, что никакой надежды на то, что положение в экономике и уровень жизни можно быстро улучшить, нет, поэтому придется зарабатывать авторитет у населения успешной борьбой с врагами.


16 июня 1996 года


Что именно произойдет в этом день? Зюганов, если победит, начнет демонтаж того государственного строя, который сложился за последние годы, и восстановление советской власти. Правда, он говорит, что не тронет собственников, за исключением тех, кто завладел своей собственностью незаконно, но одновременно разрабатывает теорию смены общественного строя конституционным путем — на эту тему он собирался делать доклад в Петербурге на научной конференции, куда не только он, но и я был приглашен с докладом, но не попал, так как это было в день Вознесения Господня. Его приход к власти — это, без сомнения, обеспечит возвращение к тем принципам в жизни общества, о которых сказано выше.


Если к власти придет Ельцин, то ситуация останется такой, какова она сейчас, и это будет означать только, что нам дан тайм–аут на пять лет. Это будет хорошо для всех, прежде всего для о. А. Шаргунова, который перестанет призывать к изданию новых законов и к использованию других силовых методов в православии и просто займется пастырскими трудами, за которые его так ценила его духовная дочь Анастасия Ивановна Цветаева.


За эти годы будет необходимо вырастить реальных кандидатов на президентский пост, которых сегодня, увы, нет. Явлинский не потому не набирает, а, наоборот, теряет сторонников, что люди у нас глупые, и не в силу того, что все за Ельцина, а просто из‑за того, что он слаб как кандидат на такую должность. Экономист, который утверждает, что деньги для выплат пенсионерам он найдет, сократив чиновничий аппарат, выглядит смешно, ибо чиновников тысячи, а пенсионеров миллионы; фигурально выражаясь, накормить обедом одного чиновника тысячу пенсионеров невозможно, а Явлинский предлагает именно это. Вся надежда на ближайшие пять лет. За эти годы мы просто обязаны вырастить новое поколение политиков, которые были бы свободны от коммунистической идеологии и от личных амбиций, ответственны и образованны, в противном случае нас, действительно, ждет беда и национальная катастрофа. Необходимо понять нам и то, почему Петербург не прислушался к мнению Д. С. Лихачева (казалось бы, ясно, что его надо слушаться!) и выбрал в мэры господина Яковлева, поддержанного коммунистами и вообще городской номенклатурой.


Задача старших поколений (от 70 до 40 лет) в течение пяти ближайших лет способствовать свободному росту тех, кто будет призван к управлению государством в 2000 году. Пусть эти люди не будут православными христианами в смысле их личного исповедания. Главное не в этом, а в том, чтобы они впитали в себя идеал христианской свободы, стали по–настоящему культурными и в силу этого открытыми к добру людьми. Наша задача заключается в том, чтобы не упустить сегодняшнюю молодежь, не сломать ее силовыми методами, в том числе заставляя верить в Бога, укоряя в неверии и т. д., а показать ей, что нет большей свободы, чем та, которую открывает нам Христос. Будет страшно, если мы оттолкнем демократически настроенную молодежь от Церкви, а именно это успешно делает о. А. Шаргунов своим альянсом с Зюгановым, который вызывает у всех, а особенно у молодых людей, уже практически полностью свободных от коммунистической идеологии, закономерное отвращение.

В основе коммунистической идеологии всегда лежит ненависть

4 июля, 1996 г., газета "Русская мысль", N4133

Предвыборный марафон кончается, а в тот момент, когда газета дойдет до читателя, предварительные результаты голосования уже будут известны. Это значит, что теперь можно поставить какие‑то точки над"i"и прежде всего спросить себя о том, до какой степени предвыборные страсти могли называться политической борьбой.

Очень важно понять, что все, что происходило в России в последние месяцы, с предвыборной борьбой и с нормальной политической жизнью не имело ничего общего. Здесь, в нашей несчастной, прекрасной и горячо любимой стране, была предпринята попытка восстановления тоталитарного режима, причем не просто красного, но именно красно–коричневого цвета. Надо надеяться, что сегодня мы все‑таки узнали о том, что эта попытка не удалась.

Была предпринята попытка удушения первых, еще весьма некрепких на русской почве ростков демократии, восстановления"железного занавеса"и удушения православной веры путем превращения ее в служанку коммунистической партии — КПРФ.

ГУЛАГ, которого не было

Сегодняшние коммунисты, увы, много хуже тех, кто пришел к власти в 1917 году, ибо прежде всего те были честнее. Они, расстреливая, простодушно признавались, что расстреливают, и даже сообщали об этом в газетах; учредив ГУЛАГ, в общем, ни от кого этого не скрывали.

Теперешние действуют по–другому: они заявляют, что репрессий, если они придут к власти, не будет, но тут же заявляют, что и при Сталине репрессий не было, а на Колыме в заключении находились только уголовники, убийцы, воры, бандиты и проч. (см."Советскую Россию"от 27 июня с. г.). Читать такие статьи человеку, выросшему в советской России, просто невыносимо. Я был ребенком, когда из лагерей (тогда говорили: из отсидки) начали возвращаться репрессированные. Прекрасно помню, как дома сначала шепотом, потом в полголоса назывались имена, а потом появлялись они сами — невероятно истощенные, светлые, напоминавшие свечки в церкви, приходили в гости один или два раза, а потом заболевали и умирали.

И вот теперь нас уверяют, что ничего этого не было. Все Хрущев выдумал. Имя А. И. Солженицына при этом никогда не упоминается, ибо его в народе уважают, а Хрущева не любят — если Хрущев был против Сталина, значит, Сталин прав, так как Хрущев (или"Хрущ", как его звали в народе) оставил по себе в народе недобрую память.

Правда, не любят по другой причине — в основном за то, что Маленков после смерти Сталина сразу разрешил в деревне частникам держать скот, а Хрущев, придя к власти после Маленкова, тут же стал притеснять частника. Но причины нелюбви к Хрущеву теперь забылись, сама нелюбовь осталась, и коммунисты этим пользуются. Так рождается миф о том, что сталинские репрессии выдумал Хрущев, действуя почему‑то в интересах уголовников (ответ напрашивается сам собой: наверное, по той причине, что сам был из них).

Логика этих миротворцев до предела проста: как не было репрессий при Сталине, так их не будет и теперь. Вот и все. При этом Зюганов в своих книгах неоднократно заявлял, что"бесконечные разговоры о ГУЛАГе"крайне вредны для общества, ибо неминуемо приводят к разгулу преступности. Понятно, что если бы он выиграл выборы, разговоры о ГУЛАГе были бы сразу прекращены. А сам ГУЛАГ? Наверное, был бы восстановлен, но, разумеется, под видом борьбы с преступностью,"беспределом", шпионажем и т. д.

Коммунисты и православие

Если о репрессиях говорится, что их просто не было, то заявить, что коммунисты, ставшие теперь якобы пламенными защитниками православной веры, никогда не боролись с религией, просто невозможно. Тут Зюганов идет другим путем — он заявляет, что партия отказывается от своего атеизма, и заявляет, что сам он верующий, ибо верит в Россию (27 июня на встрече с представителями православного духовенства, где не было ни одного епископа и ни одного московского протоиерея!).

О том, что в Россию можно только верить, впервые заявил не Зюганов, а Ф. И. Тютчев, но к вере во Христа и Его присутствие среди нас, к православию это никакого отношения не имеет.

В анонимных листовках, распространяющихся коммунистами, православных людей призывают голосовать за Зюганова, спекулируя при этом именами Святейшего Патриарха."Будете ли вы голосовать за режим, анафематствованный Патриархом?" — спрашивают авторы этой листовки у простодушного читателя, а"Советская Россия"помещает рядом два портрета — Алексия II и Зюганова, причем расчет делается на то, что тот же самый простодушный читатель не поймет, что это два разных портрета, а решит, что они сфотографировались вместе.

"Коммунисты всегда врали", — сказал недавно Виктор Петрович Астафьев. Здесь мы имеем дело как раз с таким абсолютно бесстыдным враньем, ибо Святейший прямо и неоднократно, только что не на первых страницах центральных газет, говорил о том, что голосует за Ельцина.

Коммунисты врут. Это действительно так, но страшнее, что народ, за голоса которого сражаются, они считают дураком, то есть нисколько его не уважают. Вот это по–настоящему чудовищно. Так, например, в цитированной уже"Советской России"писатель В. Белов, говоря о Ельцине и Лужкове, который восстанавливает сегодня храм Христа Спасителя, почему‑то восклицает:"Далеко ли вместе с Лужковым ушли они от Кагановича, который, взрывая собор, сам включил рубильник?!".

Я долго думал над тем, что хотел сказать этими словами известный писатель–деревенщик, и так и не понял. Подобное заявление было бы уместно в абсурдистской пьесе у Ионеско… но в политическом манифесте? Ничего не понимаю.

Вижу только одно. Коммунистов и их сегодняшних сторонников безумно раздражает, что и Б. Н. Ельцин, и мэр Москвы Ю. М. Лужков поддерживают Церковь. Именно так — не ищут поддержки у Церкви или у тех священнослужителей, которые выдают себя за Церковь, как это делают сегодня зюгановцы, обещая православным, что объявят Русскую Православную Церковь государственной, что сотрут с лица земли все другие исповедания и т. д., — а просто и без лишних заявлений отдают храмы верующим, помогают в их реставрации, берут на себя (я имею в виду Лужкова) львиную долю забот по восстановлению порушенных святынь, Иверской часовни, Казанского собора и храма Христа. Причем, повторяю, без лишних слов и громогласных заявлений.

Вот и пытаются Зюганов и его сторонники даже то, что мэр Москвы участвует в восстановлении наших святынь, поставить ему в вину, причем уравнивая Лужкова с Кагановичем и намекая тем самым на то, что первый хотя и не еврей, но чем‑то с"ними"связан.

Бей жидов, спасай Россию

Еврейская тема — в коммунистической пропаганде особая. Зюганов (в отличие от многочисленных авторов в газете"Завтра"и в"Русском вестнике") никогда прямо антисемитских заявлений не делает, но, перечисляя в своих размышлениях о природе веры мировые религии, он никогда не упоминает об иудаизме. Несколько раз он позволил себе порассуждать о сионизации мировой экономики. Александр Янов, проанализировав эти тексты, пришел к выводу, что кандидат на президентский пост от так называемых"народно–патриотических сил"не коммунист, а просто национал–социалист, что, возможно, верно, ибо однажды Зюганов все‑таки проговорился: он заявил, что делит русских интеллигентов на две категории — на Иван Иванычей и Абрам Абрамычей.

Итак, к избирательной кампании лидера КПРФ антисемитизм все‑таки подключен. О сути его можно написать не одну книгу, о причинах его живучести в России — тоже. Сейчас речь идет только об антисемитизме применительно к выборам и к сегодняшней ситуации вокруг Церкви.

Для коммунистов 20–х годов антисемитизм был абсолютно немыслим, ибо тогда они были, во–первых, действительно интернационалистами, а во–вторых, насчитывали в своей среде немало евреев. В послевоенное время антисемитизм под видом борьбы с"безродными космополитами"успешно практиковал Сталин. Теперь, для коммунистов 90–х годов, именно это обстоятельство делает его вполне приемлемым.

Однако антисемитизм, как и всякий расизм, есть хула на Духа Святого. Бог одних создал евреями, других — неграми, третьих — русскими. Не принимать человека за то, что таким сотворил его Бог, — это богоборчество. Другое дело — не принимать убеждения, которые человек сам приобрел: коммунистические, монархистские, какие угодно другие. Иногда это оправдано, иногда нет, но во всяком случае здесь нет хулы на Духа, которая, безусловно, присутствует в антисемитизме.

Вероятно, именно в силу этого антисемитизм обладает какой‑то животной или физиологической природой — он всегда пробуждает в человеке зверя с чисто зверской немотивированной злобой и агрессией и действует не на разум, а именно на подкорку. В общем,"бей жидов, спасай Россию", а что к чему — объяснять не обязательно. Газета"Правда"от 26 июня говорит как раз об этом, сообщая, что хазары"погибли оттого, что поддались искусу торгашества, навязанного им пришлым племенем — талмудистским иудейством… Нас, русских, хотят переделать, истребить"и т. д. Ясно? Куда уж яснее?

Кто виноват? или

Поиски врага

Для христианина антисемитизм немыслим. Антисемитизм всегда базируется на том, что евреи Христа распяли. Это не соответствует действительности, ибо мы знаем, что Иисус пошел на страсти добровольно (волею бо благословил еси плотию взыти на крест), причем за наши, вернее даже за именно мои, а не чьи‑то грехи.

Поэтому, если я действительно православный христианин, а не просто необоснованно причисляющий себя к христианам человек, я не могу не верить в то, что в Его смерти виноват я сам. Об этом хорошо говорится в акафисте Св. Страстям Христовым, который по воскресеньям Великого поста читается во время Пассий:"Вем, воистину вем со пророком, почто червлены ризы Твоя: аз, Господи, аз грехами моими уязвих Тя".

Обвиняя в Его смерти евреев, я снимаю тем самым вину с себя, освобождаю себя от ответственности, как некогда Адам:"Жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел", — говорит Богу первый человек, освобождая себя от ответственности за поступок. Так и квази–христианин своим антисемитизмом отказывается от ответственности, от совести, а значит, и от Христа. Если на вопрос"Кто виноват?"христианин, проявляя антисемитизм, отвечает:"Не я", то таким образом перестает быть христианином.

Именно тот момент, что псевдохристианский антисемитизм освобождает человека от ответственности, роднит его с коммунистической идеологией, в которой, правда, совсем другими методами, но осуществляется то же самое — освобождение человека от личной ответственности. Вот он, перекресток, на котором встречаются православные люди, больные антисемитизмом, с коммунистами. Не случайно поэтому, что Зюганов, пусть под сурдинку, но все же сообщил о своем антисемитизме.

Для коммунизма 20–х годов одним из важнейших компонентов была классовая ненависть. Теперь, хотя элемент ее все же присутствует в рассуждениях некоторых коммунистических лидеров, в целом она уже не так продуктивна. При этом"вечно живое учение"(в силу того, что некогда Марксом и Энгельсом, а затем и Лениным оно было взращено именно на ненависти) без нее нежизнеспособно, ненависть всегда лежит в основе коммунистической идеологии.

Вот и приходится нынешним коммунистам искать, кем заменить классовых врагов. Попробовали заменить их евреями, задействовав антисемитизм. Похоже, что не получилось. Антисемитизм слишком уж противоположен христианству по сути, чтобы (хотя конкретным христианам он чужд далеко не всегда!) стать видимым компонентом поддерживаемого православными движения.

В последний момент, насколько можно судить по публикациям в их прессе, тактику стали менять, заявив, что у них, коммунистов, и у православных есть общий недруг — теперь уже не классовые враги и не евреи, а враги православия, протестанты, всевозможные сектанты и проповедники чуждых"ценностей", а также"так называемые всякого рода духовные диссиденты и правозащитники"(см. обращение Зюганова к"православной патриотической общественности", опубликованное"Советской Россией"29 июня с. г.).

Замечательно! Враг наконец найден, можно снова двигаться вперед. Но не получается. Ибо православные, как и вообще христиане, ни с кем не враждуют. Что же касается протестантов и проч., то они для нас прежде всего не враги. С ними можно спорить, во многом не соглашаться и придерживаться разных, порою почти полярных точек зрения, возражать им, вступать в диалог и т. д., в каких‑то случаях показывать, что их проповедь здесь мало что дает, ибо наша и эффективнее, и понятнее россиянам, но во всяком случае не бороться, призывая при этом в союзники носителей богоборческой коммунистической идеологии. Так коммунистическая партия еще раз потерпела фиаско. Был ли это последний бой, как поется в их"Интернационале", или нет? Поживем — увидим.

От маргинального юдофобства к партийному антисемитизму

Опубликовано в газете"Русская мысль"

N 4251 от 24 декабря 1998 г.

Антисемитская пресса:"Пульс Тушина","Русские ведомости","Я — русский","Русский вестник","Дуэль", баркашовский"Русский порядок"и другие подобные этим издания — появилась с конца 80–х. На первый взгляд, и говорить о ней не следует, и замечать ее незачем, ибо никем, кроме как специалистами по национальному экстремизму, все эти газеты не читаются, а продаются только в одном месте — на ступенях бывшего музея Ленина.

Не случайно поэтому, когда в одной из таких газетенок сообщается, что Пушкина убил еврей Дантес или что митрополита Иоанна (Снычева) в Петербурге отравили евреи, это давно уже никого не удивляет. Не кажется странным и то, что здесь то Москву называют"Жидоградом", а Нижний Новгород"Волжским Тель–Авивом", то пишут, что и Лужков — "жид", ибо его настоящая фамилия — Кац, и, называя Алексия II не иначе как"Ридигер", издеваются над Патриархом за то, что он"удостоился чести перерегистрироваться в конторе поганого оккупационного жидовского режима"(имеется в виду министерство юстиции), чего"нормальный"Патриарх никогда бы не сделал.

Не удивляет никого и то, что здесь пишут о том, что Сталин -разумеется, сын Пржевальского, — "не находился в ссылке под Верхоянском, а в это время тайно окончил Академию Генерального штаба", где приобрел"энциклопедические познания в военном деле, классическом искусстве и науке управления государством".

Все это пишут безумцы и маргиналы, скажет любой нормальный человек и по–своему будет прав. Однако это, на первый взгляд, маргинальное явление совсем не так безвредно, как хотелось бы, и, наверное, прав генерал Бордюжа, велевший на днях своим сотрудникам отправиться к музею Ленина и приобрести там всю эту литературу, которую он показал затем членам правительства на совещании в Совете безопасности.

Если эти издания выражают точку зрения немногочисленных и не вполне адекватных маргиналов, то откуда у них деньги? Это первый вопрос. И второй: если это всего лишь творчество незначительных групп неадекватных графоманов, то почему газеты"Завтра"и"Советская Россия", которые издаются действительно огромными тиражами и продаются повсюду ("Завтра"имеется и в электронной версии), пишут о том же, пусть не так карикатурно, как это делается в газете"Я — русский".

Практически любая мысль, высказанная в одной из этих"маргинальных"газетенок, повторяется затем оппозиционными изданиями практически дословно, но только в контексте экономической ситуации, массовых выступлений трудящихся и со ссылками на русскую классическую литературу, которые так любит Проханов. Этого мало. Эти же мысли озвучивают политики — Кондратенко, являющийся краснодарским губернатором и, следовательно,"сенатором", т. е. членом Совета Федерации, и Макашов с Илюхиным, депутаты Государственной Думы и члены руководства КПРФ. Нечто подобное изрекает временами и Зюганов, заявивший, как известно, что интеллигенцию он делит на"Иван Иванычей и Абрам Абрамычей".

Когда Макашов заявил в первых числах октября, что"жидов надо истреблять", Зюганов обвинил во всем СМИ, которые растиражировали речь"горячего"генерала, ибо на митинге ее слышали всего лишь несколько сот человек, вяло разъяснил израильскому послу в Москве, который специально приехал в Думу за разъяснениями, что коммунисты осуждают антисемитизм, но отказался осудить Альберта Макашова специальным думским постановлением. Затем в кампанию включились все без исключения"народные"и"национальные"газеты и газетенки, которые объявили Макашова национальным героем и лучшим кандидатом в президенты на выборах 2000 года.

В случае с Илюхиным события развивались по тому же сценарию. Сначала он сам заявил, что с самого начала 90–х Ельцин стал сознательно проводить политику геноцида русского народа. Затем добавил (цитирую по тексту его выступления в"Советской России"от 17 декабря):"Крупномасштабный геноцид не стал бы возможным, если бы основу окружения Ельцина составляли представители коренных народов, а не представители одной еврейской нации".

Как можно прокомментировать этот пассаж? Разве что переделав известный лозунг советских времен:"Дело Гитлера живет и побеждает". Но что было дальше? Разумеется, об этом рассказали все ведущие телепрограммы. Коммунистка Татьяна Астраханкина (тоже депутат Думы) потребовала лишить СМИ думской аккредитации, а спикер коммунист Селезнев (повторив все то, что после истории с Макашовым говорил Зюганов) обвинил во всем журналистов. По мнению Селезнева, не надо было слова, сказанные на заседании думской комиссии в присутствии всего лишь 15 человек, повторять по телевидению для всей страны. Виноват таким образом не Илюхин, а телевидение.

Теперь остается ждать только того, как"народная"пресса кинется на защиту Илюхина. Хотя, впрочем, она уже объявила его вместе с Макашовым и Кондратенко (то ли заранее, то ли по сценарию, который был разработан на несколько ходов вперед) тремя богатырями.

Новая идеология уже разработана, и переход КПРФ в полном составе на ее рельсы завершается. Вот ее эскиз, извлеченный из газетных статей, опубликованных за последние дни"патриотами". Сталин — это великий интеллектуал и богоданный вождь, сумевший восстановить разрушенную Троцким российскую государственность. Репрессированы при нем были только враги — прежде всего евреи, от которых вообще происходит все зло."Венцом гениального государственного творчества Сталина явилось создание универсального всемирно–исторического кода существования человечества с Великой Россией во главе", — так пишет газета"Я — русский".

Что же касается Макашова, то"он поступил по Евангелию". Православие — это основа для будущей российской государственности. Его только надо очистить от митрополитов Кирилла, Филарета и так далее, а заодно от Алексия II и прочих"модернистов"и"экуменистов". Затем необходимо восстановить его связь с язычеством, ибо"русский народ был богоносным не только с момента принятия христианства, а изначально".

"Расхожее мнение об"идолопоклонстве"и"многобожии"праславян — ошибочно* Православие произошло именно от слияния древних верований славян с христианством", — так пишет в газете"Я — русский"некая монахиня Анастасия (Лебедева). С ее точки зрения Семаргл,"священная птица арийского Ирана", — это Дух Святой, а все зло от жидомасонов, которые затянули Россию в тупик.

Новая идеология вводится в оборот в три этапа. Сначала ее элементы предаются гласности в маргинальных газетенках, затем эти идеи подхватывают"Завтра"и"Советская Россия", и наконец в их популяризацию включаются политики — Кондратенко, Макашов, Илюхин и так далее.

На фоне их выступлений развязывается кампания против общенациональных СМИ, прежде всего телевидения, и так эта идеология предлагается массам, которые, как это было с немецким народом после Первой Мировой войны, чувствуют себя обиженными и уставшими. Кто виноват во всем этом? Да, конечно же, евреи, которые убили Пушкина, евреи Чубайс, Кириенко, Гайдар, отец Александр Мень, Галина Старовойтова и так далее. И, как заявил Зюганов, неевреи Ельцин и Черномырдин,"которые еще хуже, чем евреи".

Предлагаемая в карикатурном виде в маргинальных газетенках, эта идеология, разумеется, кажется омерзительной, но крайне глупой, патологической и поэтому не опасной. Затем она формулируется в подправленном варианте и, так сказать,"без крайностей"и тут начинает привлекать к себе сторонников, которые говорят, что в ней"что‑то есть". Наконец,"подкорректированная"еще раз и, быть может, даже обретшая независимость от коммунистов, эта новая идеология вполне принимается избирателями, которые теперь уже видят в ней"разумную альтернативу"тому разнузданному антисемитизму, который проповедует Баркашов и его соратники. Именно таков путь ее трансформации в нечто якобы цивилизованное и постепенного внедрения в массовое сознание.

“Новый русский атеизм”

Диалог о вере и неверии в Интернете


За последнее время в Интернете появилось немало материалов, авторы которых называют себя атеистами. Они размещаются на сайте под названием"Научный атеизм"(www. atheism. ru), на поддерживаемом Новосибирской областной образовательной сетью"Атеистическом сайте"(www. edu. nsu. ru/atheism) и, наконец, на особой странице последнего, получившей характерное название"Новый русский атеизм". Авторы этой страницы, скорее всего, хотят подчеркнуть, что их атеизм не имеет ничего общего с воинствующим безбожием советских времен, и, надо сказать, иногда это у них получается.

При просмотре того, что"развешено"на этих сайтах, обращает на себя внимание следующее: основные, специально подготовленные авторами этих страниц материалы не выдерживают никакой критики — это большого объема тексты, либо просто почерпнутые из советских пособий по научному атеизму, либо написанные недавно, но в том же жанре. Другое дело — дебаты, конференции, книги отзывов, жалоб, чаты и так далее. Здесь идет живой диалог между, в большинстве своем, очень молодыми пользователями Интернета, среди которых ровно половину составляют верующие. Из этого диалога становится ясно, что думает сегодняшняя молодежь (в основном студенты) о Боге, о вере и неверии, о проблеме"новой государственной идеологии"и так далее.

При этом сразу бросается в глаза, что те новосибирские компьютерщики, которые"делают"сайт, обладают несомненным тактом и к идейным противникам своего мировоззрения относятся уважительно, ибо главную страницу"Атеистического сайта"предваряет следующее воззвание:"Верующий, будь осторожен. Здесь могут находиться материалы, неприятные для тебя!"Это действительно так, и, тем не менее, этот сайт представляет своего рода"свободную трибуну", где речь идет прежде всего о вечных вопросах и о поисках истины. Трибуну, где участники дискуссии чувствуют себя действительно свободными и не боятся показаться смешными (в этом огромное преимущество Интернета, допускающего полную анонимность).

А вообще, если студенты сегодня спорят о Боге (причем намного серьезнее, чем делают это их преподаватели), это значит, что у нас есть будущее.

Пользователь, скрывшийся под псевдонимом Аскольд, выступая от лица верующих, громит создателей сайта:"Атеисты — дегенераты и вырожденцы, лица с гнилой жидовской кровью в жилах. Какой смысл вашей жалкой жизни? В Бога вы не желаете верить, в дьявола тоже. Так чем вы отличаетесь от животных? Ведь человека отличает от животного мира именно то, что только человек способен осознать Бога. Животным это не дано". Не буду продолжать цитировать его реплику, тем более, что позиций её автора не разделяет ни один из участников дискуссии, которая в целом посвящена почти исключительно экзистенциальным проблемам и действительно Богу и нашей в Него вере, а совсем не поискам врага. При этом ровно половина тех, кто оставил свои записи на страницах"Атеистического сайта", верят в Бога.

В одиночестве осталась и разумно выступившая в качестве"антипода"Аскольда Надежда П. из Москвы, которая пишет:"Начинание великолепное! В нынешней ситуации, когда на наших глазах лепят новую государственную идеологию, не менее мерзкую, чем прежняя, атеистические организации просто необходимы. Но в силу отечественной специфики любая атеистическая организация, поскольку религия постепенно становится одним из рычагов подавления гражданского сознания, которое и без того в России птица редкая, volens‑nolens превращается в правозащитную. А поскольку птица эта еще и откровенно залетная, бить по ней будут из всех пушек".

На совсем другой странице, но по сути дела на реплику Надежды П., отвечает Антон, адресующий свое послание"Всем":"Привет, ребята! Перспективы атеизма вполне ясны: будет он при нас, как болячка, до второго пришествия. А уж тогда… О"практической значимости", по–моему, говорить неинтересно, хотя и можно — долго и нудно. Мне, например, более интересна душа, чем государственное устройство и его"подпорки"". Блестяще! Антона волнует именно Бог и его присутствие в мире, а не социальная роль религии. И, кажется, это вообще характерно для молодежи, что очень важно, потому что такие люди будут отторгать попытки власти использовать религию как инструмент воздействия на общественное сознание.

Именно это отвергают сегодня те, кто сидит на студенческой скамье и не хочет, чтобы его заставляли верить или, наоборот, не верить в Бога."Как приятно, — пишет Евгений, — что в этой стране остались люди, не боящиеся говорить, что они не верят ни в какого бога!""Меня приятно удивило, — пишет Юрий (подчеркивая, что сам он"как раз не атеист"), — наличие в Интернете такого сайта. Оказывается, есть молодые люди, которые тратят время и свое серое вещество на богоискательство. Ведь они верят, что Бога нет (понятно, что такое убеждение может быть только результатом веры), но фактически находят своего бога: природу, познание этой природы и тому подобное. Никакого"нового атеизма"в этом, конечно, нет. Отчасти их позиция связана с необразованностью. Они — жертвы советского строя: они распропагандированы с младенческого возраста родителями и советской школой (она и сейчас во многом советская — учителя ведь старые) и элементарно неграмотны в тех вопросах, о которых рассуждают".

Юрий, думаю, прав не во всем."Новый атеизм"все‑таки существует. И отличается от атеизма прежнего прежде всего тем, что не выполняет социального заказа. И отрицает насилие:"Религия — явление общественное. А общество — вещь очень неповоротливая. Уничтожить какую‑то черту или сторону жизни общества возможно либо длительным террором (как те же большевики уничтожили в нашем населении способность к непаразитическому предпринимательству), либо длительным, настойчивым и почти незаметным продвижением вперед. Все происходит только постепенно".

Эта мысль развивается в реплике еще одного участника дискуссии (он входит в сеть под именем Рамзес):"А может, атеизм не надо"утверждать"? Все‑таки это не догма и не религия. Меньше всего хотелось бы видеть атеистов эдакой партией или революционным кружком. У большевиков, по–моему, не методы были порочны, а сама идея: насильно освободить массы от религиозной веры". Насилие и беспардонность сегодня уже действительно никому не нужны.

"Мне не противно, мне грустно, особенно от того, что свой атеизм вы сочетаете с чисто большевистской беспардонностью. Мне грустно от того, что, восприняв идеи, привнесенные в мир романтиками гильотины и ГУЛАГа, вы в чем‑то повторяете их путь — путь убийства собственной души". Это реплика верующего (по имени Виталий), постоянно спорящего с Рамзесом, но в сущности она выдержана в той же тональности, что и мысль, которую развивает Рамзес, выступающий здесь как неверующий.

И еще одно замечание:"Никаких преимуществ у атеизма перед религиями нет, поскольку это тоже разновидность религии, он так же построен на вере в отсутствие Бога, ему присущи те же проблемы, что и другим религиям. И когда за основу государственного устройства принимаются крайние версии, получаем для воинствующего христианства — инквизицию, для воинствующего мистицизма — СС, для воинствующего атеизма — КГБ".

"Если говорить о методах, — продолжает Рамзес, — мне кажется, надо не столько пропагандировать какие‑либо взгляды, сколько учить людей жить, выживать и гармонизировать свой внутренний мир без оглядки и опоры на высшее божество. При этом не быть циником и не хуже христиан"любить ближнего". Вот такого атеизма, исчерпывающего и цельного, пока что не видно и не слышно. Есть только индивидуальный опыт одиночек. Если бы каждый из них сумел им поделиться…"

"Если Бога нет, то все позволено", — говорит Иван Карамазов у Достоевского. Ему возражает Рамзес, который хочет"не быть циником и не хуже христиан любить ближнего". И еще один пользователь:"Почему бы и не любить ближнего? Это вполне можно делать и без ссылки на религиозные цитаты. Почему бы и не соблюдать нормы морали? Монополию на мораль церковь давно уже потеряла". Не знаю, читал ли автор этой реплики Бонхеффера, думаю, что нет, но то, что он говорит, очень важно и напоминает о"безрелигиозном христианстве"Бонхеффера.

"Я убежден, что за атеистическим мировоззрением будущее, хотя бы и отдаленное. Человечество неминуемо повзрослеет, именно в планетарном масштабе, но это будет естественный процесс. Это потом, а вот мы с вами живем сейчас. Пока же атеизм — удел одиночек, хотя этих одиночек может быть много", — пишет еще один пользователь. Его точку зрения разделяет Сергей, который, обращаясь ко всем, заявляет:"Да нет никаких перспектив! Помилуйте, 70 лет воинствующего атеизма наглядно доказали всю несостоятельность его, когда он (атеизм) становится господствующей идеологией".

А вот что думает пользователь–атеист о верующих:"Кто опирается на веру как на основной стержень, создающий гармонию во внутреннем мире, тому разум не указ. Их картина мира прочнее, если ее цементирует представление о Боге. Ну и что, пусть себе веруют! Не бороться с ними нужно, не перевоспитывать, а, я бы сказал, немножечко игнорировать, напоминая при этом, что они здесь не одни и что есть иные точки зрения".

"Мой прогноз, — восклицает неверующий оптимист. — В обозримом будущем атеисты значительно пополнят свои ряды… Современность диктует свои условия. Это эра независимых, сильных и уверенных в себе людей. Религия отдыхает"."Не будьте наивным, — возражает ему пользователь, которого мне кажется уместным назвать"Аналитик". — В этом поколении вряд ли что‑то удастся сделать — ну разве что привлечь на свою сторону десяток–другой бывших верующих. Вера и разум — совсем разные сферы жизни. Нельзя убедить верующего в необходимости не верить. Уйдя от одной религии, он непременно придет к другой — у него уже сложилось религиозное мировоззрение".

Как"Аналитик", так и целый ряд других пользователей считают, что"коммунизм обладает всеми признаками религии, а лозунг атеизма использовался большевиками лишь в качестве прикрытия"."Если покопаться, — пишет один из участников конференции, — последовательных атеистов мы никогда не найдем, то есть не таких, которые весь свой атеизм содержат в душераздирающем вопле"Бога — нет", а думающих, мыслящих".

Кто‑то из участников диалога замечает, что в Библии много непонятного и вообще необъяснимого с точки зрения современного человека."Все верно, — отвечает ему Виталий, — просто Вы не в курсе. Библия — это книга веры, она для глаз и души верующего, и не иначе. Познать эту книгу, а тем более ее предмет вне соответствующей позиции, вне определенного мировоззрения — бессмысленно. Вы не увидите ничего!.. Атеист, пусть он хоть десять семинарий закончил, пусть он хоть академик по части критики известного до сантиметра произведения, ничего в ней не увидит… Кстати, в Новом завете есть прямое указание на адресность этой книги. В зачине Евангелия от Луки евангелист пишет о том, что корреспондент его — человек, уже наставленный в учении Церкви, и теперь ему нужно лишь получить твердое основание этого наставления. Вы можете сказать, что, мол,"оболваненный"будет читать"то"и"так", как ему укажут, на что я замечу — истинно так, но не две тысячи лет подряд. Все мнимое за такой срок обветшает и осыплется, а вера Христова и по сей день согревает и исполняет миллионы людей. И весь мировой атеизм им не указ".

И как‑то сразу вспоминаются слова Семена Франка о том, что ему и дела нет до холодного и рассудочного"Бога нет", если, восклицает он,"Ты, Господи, еси". И вообще христианство — это встреча, как постоянно повторяет митрополит Антоний Сурожский. На языке Интернета это звучит чуть–чуть иначе:"Совершенство религии заключается в полноте общения, в"качестве канала связи", в том, насколько совершенно открывается в религиозной практике объект религиозного поклонения. С этой точки зрения христианство — совершенная религия, ибо в лице Иисуса Христа утверждает непосредственную встречу с Богом".

"Одним из признаков человеческого индивида является, как известно, вера", — пишет один из пользователей, вероятно, считающий себя атеистом. Другой, верующий, ему отвечает:"Смотря что вы понимаете под"индивидом", и что под"верой". Если вера — это убежденность в чем‑то недоказуемом, то это не вера, это субъективное мнение, массовое совпадение такого мнения мы назовем общественным или общекультурным мнением. А вот если предположить, что вера это упование — возложение надежды на источник веры, жажда познания (приобщения) источника веры, любовь — стремление всецело посвятить себя источнику веры, вот тогда это и будет вера. Самое простое и в то же самое время самое сложно объяснимое движение души и ее состояние. Верующий как бы"останавивается", ибо он нашел свою истину, но он и"идет", восходя к ней".

"Вера, — продолжает"Верующий"(так назовем этого участника диалога), — это не убежденность, это способность подняться над собственной индивидуальностью, над собственной отделенностью, субъективной замкнутостью. Вера это особый дар, который не всякому дается. Есть такая молитва:"Верую, помоги моему неверию". Неверие понимается именно как следствие невозможности самостоятельного познания Бога, как болезнь поврежденной человеческой личности, погребенной в индивидуальности, т. е. отделенности. Религия — шов, соединяющий ограниченность с безграничностью, возможность единения, взаимопроникновения (совершенного познания) моего"Я"и источника,"матрицы"моего"Я"".

Ему возражает"Неверующий":"Если этого бога придумали две тысячи лет назад и все это время ему поклонялись, то у нового верующего сомнений в"настоящести"бога практически не остается. Таково уж общество: мнениям других людей человек зачастую доверяет гораздо больше, чем своему разуму". И получает в качестве ответа следующее послание:"Вы еще раз ошиблись, хотя бы в отношении христианства. Для человека верующего очевидна непосредственная встреча, не смутные воспоминания о давно бывшем и записанном в книгах, но ощущение сиюминутного присутствия Бога,"Божьего дыхания". Одно из направлений христианского аскетизма, исихазм, говорит о возможности для смертного человека увидеть проявления Бога,"фаворский свет", смертными очами, то есть в реальности".

"Религиозную веру, — продолжает"Неверующий", — я бы разложил на две составные части: веру человека в Бога и веру человека в истинность дошедшего до него из глубины веков вероучения"."Ну, тогда буддизм, — возражает ему верующий, — точно не религия, потому что не знает понятия Бога вообще".

И последняя реплика:"Атеизм — это все‑таки разновидность религии, как и скептицизм. Все в этом мире построено на вере. Даже если Вы абсолютный скептик и считаете, что ни во что не верите, то это и есть ваша вера".


Свящ. ГЕОРГИЙ ЧИСТЯКОВ

Москва

"Русская мысль", Париж,

N 4319, 25 мая 2000 г.

Это не теракт, а что‑то во много раз более страшное

Опубликовано в газете"Русская мысль"

N 4156 от 25 декабря 1996 года

Убийство шести сотрудников Красного Креста в Чечне потрясло весь мир. Жестокостью и бессмысленностью. Когда в мае 1996 г. исламисты убили в Алжире семь монахов–траппистов, это было отвратительно и жестоко, но хотя бы понятно. Убийцы считали, что чистая жизнь братьев–молчальников Кристиана, Люка и других отвлекала мусульман, среди которых они жили, от веры в исламские ценности и вызывала интерес и уважение к христианству.

Но медики из Норвегии и Голландии? Они лечили раненых и больных и больше ничего не делали. Более того, они были здесь представителями того самого западного мира, без поддержки которого чеченские политики никогда не сумеют добиться международного признания Ичкерии как независимого государства. Казалось бы, их надо было оберегать и выказывать им всяческое уважение. А их убили. И это, разумеется, сразу настроило Запад против Чечни, что никак не входит в планы чеченских лидеров. Кто стоит за этим злодеянием?

Вряд ли российские спецслужбы, хотя это было бы логично, ибо в контексте случившегося общественное мнение на Западе уже отворачивается от Чечни. Чеченцы в глазах Европы почти автоматически всего лишь за один день превратились в бандитов, которых необходимо обезвредить. Но"российского следа"здесь, похоже, нет, ибо, если бы он хоть как‑то обнаруживался, об этом немедленно бы известили весь мир чеченские власти.

Исламские фундаменталисты типа тех алжирцев, которые убили брата Кристиана? Люди, вопреки политической целесообразности выступающие против любого присутствия немусульман в Чечне? Думаю, что таких здесь просто нет. Тем более, что даже Шамиль Басаев заявляет, что убийцы будут осуждены на смерть. Так кто же?

Думается, что просто озверевшие люди, для которых любая жизнь (как чужая, так и своя собственная) давно потеряла всякую ценность. Именно это обстоятельство делает преступление особенно страшным. Тем более, что от убийцы, у которого нет мотивов, не может быть застрахован никто. Он может убить любого.

Как известно, пират, у которого Александр Македонский спросил о том, на основании какого закона он наводит страх на мирных людей, ответил царю, что они оба руководствуются одним и тем же законом. Только одного называют пиратом, ибо он делает это при помощи одного маленького корабля, а другого царем, потому что он использует в тех же целях огромную армию

В течение двух лет шла война. Разрушались дома мирных жителей. Во множестве погибали старики, женщины, дети. Все это мы видели — кто по телевидению, а кто собственными глазами. Наверное, в Чечне уже нет ни одной семьи, куда бы за эти годы не пришла смерть. Горе царит здесь повсюду, но только одних оно делает почти святыми, а других зверями. Одни от него не перестают плакать, другие — переполняются злобой. Одних горе заставило бросить благополучную жизнь и свою родную Норвегию и уехать на Кавказ, а других — ворваться ночью в госпиталь и убить шестерых медиков. Почему? В чем тут дело? Кто виноват?

Увы! Наше государство в течение семидесяти с лишним лет безнаказанно убивало людей тысячами и миллионами. В результате беспредел со стороны государства стал восприниматься нами как нечто естественное. Затем людям дали что‑то вроде свободы. И тут обнаружилось самое страшное. Оказалось, что мы считаем, будто в насильственном лишении жизни нет ничего ужасного. Совет Европы поставил Россию перед необходимостью отменить смертную казнь, и тут же ученые, политологи и правоведы самой разной политической ориентации стали доказывать, что в условиях сегодняшней России это преждевременно."Пора и поумнеть, и поучиться! И не только в гарвардах, но и на собственном опыте, — издевательски пишет"Независимая газета"от 21 декабря с. г., — но нет, либералы ратуют за отмену смертной казни". Имеется в виду, конечно, С. А. Ковалев и немногие, на сегодняшний день, его сторонники. А в это время, пока мы доказываем, что смертная казнь сегодня необходима для России, люди на ее необъятных просторах сами выносят и приводят в исполнение смертные приговоры, считая, что им тоже можно убивать, если это позволено государству.

Вообще человеку свойственно, казалось бы, не столько подчиняться общеобязательным законам государства, в котором он живет и был воспитан, сколько ориентироваться в своем поведении на царящий в этом государстве дух. В государстве, где культивируются силовые методы, человек, если только он не живет согласно собственным своим принципам, которые ему по какой‑то причине бесконечно дороги, непременно становится жестоким. Поэтому жестокость в быту, в отношениях друг с другом, в семье и т. д. типична для любого тоталитарного и посттоталитарного общества.

Озверевшие убийцы в Новых Агатах — это, без сомнения, люди, у которых за последние два года было убито немало родных."Если у меня убили дочь, жену или сестру, то почему я не могу убить кого‑то сам", — так или примерно так думают убийцы, если они не разучились думать. А боюсь, что уже разучились. Боюсь, что ими руководил уже не разум, а какой‑то импульс. Желание мстить — все равно кому. Теракт совершается с той целью, чтобы кого‑то напугать. Здесь эта цель отсутствует. Это убийство было совершенно не ради какой‑то цели, а без цели. Это не теракт, а что‑то во много раз более страшное.

Геннадий Селезнев утверждает, что теракты в Чечне не прекратятся, пока боевики не будут разоружены. Но разоружить их до конца в условиях Кавказа невозможно. Даже ценою большой крови. Это показали два минувших года, в течение которых российская армия занималась именно этим, — но ничего не вышло. Конечно, войну можно возобновить, но победителя в ней не будет, будут только гробы, тысячи гробов… Думается мне, что после таких войн, как афганская и чеченская, ничего другого, кроме того равнодушия, с которым люди сегодня убивают друг друга, ожидать нельзя. Люди слишком много видели за 20–30, не более, лет жизни, как убивают, и сами там убивали. Привыкли к крови. Вот и все.

И тем не менее ситуацию эту изменить необходимо и как можно скорее. Пока мы не скажем на всю страну, что любое убийство в любой форме (в том числе по приговору суда и на войне!) абсолютно недопустимо, чудовищно и аморально, положение к лучшему не изменится. Ни в России, ни в Чечне.

Мы (политики, бизнесмены, писатели, артисты, философы, священнослужители и т. д.), мы все должны сделать первый шаг и сказать, что убивать, действительно, нельзя, никого и никому, что убийство — это даже не преступление, а просто ужас. Должны сказать, что киллер никогда не будет спать спокойно, что он обрекает своих детей на жизнь в душной и зловонной атмосфере, в условиях смога, который давит не только на убийцу, но на всех и каждого.

Если мы не осудим убийство во всех его формах, то все задохнемся и все перестанем быть людьми. Заповедь"не убий"касается не только тех, кто убивает медиков из Красного Креста и прохожих на темной улице, а также банкиров в мерседесах. Она касается и государства в целом — войн и смертной казни. Если мы не поймем этого сегодня, то всем нам грозит страшная беда и страшная опасность.

О человеческом достоинстве


В нашей природе изначально заложен страх. Но одни природные особенности надо развивать, а другие – перерастать. Однако мы боимся на каждом шагу и всего: выборов, дефолтов, повышения тарифов, маршей националистов, террористов… Человек, все время боящийся, теряет не только свое достоинство – он в конце концов оказывается смешным. Мы – почти точная копия древних греков. Занятно, что, побывав в Греции, я увидел, что они, во многом на нас похожие (это ведь православная страна и тоже не слишком богатая), ведут себя очень естественно. Их поведение не означает, что они верят, будто беда обойдет их стороной – нет, беда, как дождь, не выбирает, на чьи головы пасть. Задача не в том, чтобы пробежать между каплями, а в том, чтобы достойно пережить бедствия. Опыт истории показывает: при всех кризисах выживают лишь те, кто не испугался. Не самые сильные физически, не те, кто запас больше крупы или соли впрок, а те, кто не сдались.


И все‑таки бесстрашные в России есть: это подростки и дети. Они всех наших страхов не замечают или взирают на них с какой‑то беззлобной иронией. Вот что в меня вселяет надежду. Эти люди – сознательно их называю не детьми, а людьми – не испытывали в своей жизни того пресса, который ощутили на себе мы. И если мы действительно живем ради детей, надо постараться не быть в их глазах жалкими. Пройдет несколько лет, и они, а не мы, будут свободно избирать президента и парламент. Без оглядки на век, прожитый нами в состоянии перманентной паники. И тогда, наконец, я верю, Россия станет совершенно другой.



Новые Известия 25 июня 2007 г.

О помощи больным


Думаю, многих поражало при чтении Евангелия, сколько там инвалидов. Мы знаем, что их и в нашем обществе много, но мы их замечаем редко. Почему так, что за оптический эффект? Да потому что мы не видим главного в жизни. Чего хотел от инвалидов Христос? Он хотел каждого страдающего исцелить. В Евангелии ни разу не сказано «выздоравливает». «Исцеляется» – от слова «целый», то есть человеку возвращается целостность, уходит страшная разбитость на фрагменты.

Мы устраиваем Олимпийские игры инвалидов, строим для них санатории, хлопочем о повышении пенсий. Мы ко всему этому относимся как к свидетельству нашей цивилизованности. Но как это страшно – когда хромые общаются лишь с хромыми, а глухонемые – с глухонемыми. Меня смущает идея санатория для парализованных или «Общества слепых».

Одна моя знакомая несколько лет была неподвижной. Всем было ясно, что она уже не встанет. Но так случилось, что несколько женщин стали навещать ее и установили дежурство, которое несли круглосуточно. И ее дом стал центром удивительных встреч. У людей, прихо