Эллинская религия страдающего бога / Религія Діониса. Ея происхожденіе и вліянія / Дионис и прадионисийство

«Эллинская религия страдающего бога» (1904 г.), «Религія Діониса. Ея происхожденіе и вліянія» (1905 г.), «Дионис и прадионисийство» (1923 г.) — три работы Вячеслава Иванова о дионисийстве, и шире — о религиозности как таковой. Первичный религиозный опыт — коллективный экстаз; из него кристаллизуются миф и культ. В экстазе страдание и смерть преодолеваются в некоем высшем опыте торжества: «страдающий бог» есть основание всякой религиозности. Дионисийство и есть религия страдающего бога. Христианство тем самым по Иванову есть некое высшее дионисийство. Цитаты:

«Въ евангельскихъ притчахъ и повѣствованіи мы встрѣчаемъ непрерывную череду образовъ и символовъ, принадлежащихъ кругу діонисическихъ представленій. Виноградъ и виноградникъ (ἄμπελος Διονύσου); виноградаря, убивающіе сына хозяина въ виноградникѣ, — какъ титаническіе виноградаря въ виноградникѣ умерщвляютъ Вакха, онъ же непосредственно сынъ Діевъ, рожденный изъ чреслъ небеснаго отца; рыба и рыбная ловля ((Διόνυσος Ιχϑύς, — какъ ἰχϑὺς, наравнѣ съ Орфеемъ, — символъ Христа; Διόνυσος ἁλιεὺς); чудесное насыщеніе народа хлѣбами и рыбами; хожденіе по водамъ и укрощеніе бури; полевыя лиліи и дѣти, играющія на флейтѣ; обликъ сына человѣческаго, какъ гостя и хозяина пиршествъ и участника веселій, какъ жениха, окруженнаго дѣвами, несущими свѣтильники, какъ пастыри и какъ агнца; медъ и смоковница, огонь осоляющій, и сѣмя, не оживающее, пока не умретъ; отмѣна поста для сыновъ чертога брачнаго, и обѣщаніе новаго вина въ жизни новой; причащеніе хлѣбомъ и виномъ на жертвенной вечерѣ (какъ въ вакхическихъ мистеріяхъ); входъ въ Іерусалимъ на ослѣ (животное Діониса) среди вдохновенныхъ кликовъ и въ окружены пальмовыхъ вѣтвей: эпифаніи и очищенія; миро и слезы женскихъ молитвенныхъ восторговъ; въ четвертомъ Евангеліи — претвореніе воды въ вино на свадебномъ пирѣ, рѣчи о водѣ живой, о виноградной лозѣ, о съѣденіи тѣла и выпитіи крови Христа, — все это намѣчено въ прообразахъ Діонисовой религіи, какъ намѣченъ и самый жертвенный обликъ Бога и человѣка вмѣстѣ, родившагося отъ земной матери, по успеніи своемъ взятой на небо, преслѣдуемаго и бѣгствомъ спасеннаго во младенчествѣ, распространяющаго свое внутреннее царство въ охваченныхъ священнымъ восторгомъ, ‟обратившихся” (μετάνοια, μετατροπή Евангелія), забывшихъ и презрѣвшихъ земную дѣйствительность душахъ людей, — странствующаго по землѣ съ своимъ божественно-беззаботнымъ и дѣтски-радостнымъ сонмомъ, — часто не узнаваемаго подъ новыми ликами своихъ явленій, окруженнаго непрерывающимся чудомъ, удаляющагося незамѣтнымъ изъ враждебной толпы, — наконецъ, плѣненнаго врагами, страдаюшаго, убитаго, погребеннаго, женщинами оплаканнаго, воскресшаго, взошедшаго на небеса до своего новаго молнійнаго явленія…»

«Христіанство, какимъ оно было въ первую пору, понятно только при допущеніи нѣкоего оргіастическаго состоянія душъ, предъ которыми внезапно весь міръ явился инымъ, дотолѣ нечаемымъ, потому что внутренне измѣнились онѣ сами: явился какъ небеса на землѣ, какъ вертоградъ небеснаго Отца, какъ садъ полевыхъ лилій, изъ коихъ каждая одѣта такъ, какъ не одѣвался и Соломонъ во всей своей славѣ, — такъ что увѣровавшимъ и „себя отвергшимся” оставалось только дивиться на свое вдругъ прозрѣнное и возсіявшее счастіе, чей блескъ былъ тѣмъ чудеснѣе, что ихъ облекали нищія одежды, — дивиться и разглашать по міру благую вѣстъ…

И этотъ оргіазмъ, подобный тирсу Промеѳея — трости полой, гдѣ скрыть небесный огонь, — конечно, не умретъ онъ, пока не охладѣетъ наша планета или человѣкъ не окостенѣетъ душой. Напрасно, въ исторической послѣдовательности торжества отдѣльныхъ “отвлеченныхъ началъ”, цѣлыя эпохи грозятъ “изсушить умъ наукою безплодной“ и обратить живого и цѣльнаго человѣка въ “человѣка теоретическаго“, чтобы наконецъ увѣнчать въ будущемъ культурную преемственность типомъ homunculus'a, вышедшаго изъ химической колбы: есть бури, которыя однимъ дыханіемъ развѣваютъ мелочную паутину нашего разсудка. Когда нашъ порабощенными языкъ разучится лепетать слова молитвы, само вещество возопіетъ; молитвенно воспляшутъ дружныя съ диѳирамбомъ ноги, и загремитъ экстатическая молитва музыки, молитва Бетховеновъ. Пѣвцы будутъ раждаться для вдохновеній, т. е. экстаза, и его сладкихъ звуковъ. Трагедія въ союзѣ съ музыкой опять воззоветъ героическое изступленіе и не дастъ угаснуть въ сердцахъ горящему трепету міровой жертвы.

Ницше, корибантъ, первый провозгласилъ необходимость возврата. Онъ возросъ изъ того сѣмени, изъ котораго родятся создатели религій; но сѣмя упало на каменистое мѣсто современнаго богоневѣдѣнія — и, поднявшись, засохло».

«Преследуя идеал “правого безумствования”, эллины не боялись приближаться к огненному морю религиозных экстазов. Тонкая черта разделяла спасительное и гибельное действия страшной дионисийской стихии. Они находили упование на краю этой бездны, в урагане оргии, в дуновении исступленного бога. Должно ли смотреть на дионисийскую манию только как на патологический феномен отдаленных веков, ныне, к счастью, уже не могущий вспыхнуть в нашем внутренне устроенном, упорядоченном мире? Или мы еще способны к этому заражению, к этому безумию, и — если да — должно ли об этом печалиться, или этому радоваться? Когда мы озираем разлад в наших оценках и верованиях, тревогу в сердцах, тоску о несбывающемся и чаемом, скорбь настоящего и скорбь о вечном, — мы, развившие в себе утонченнейшую чувствительность к диссонансам мира, живущие противочувствиями, неумиренные, — конечно, мы сознаем себя нуждающимися в очищении и целении, — и кто скажет, что наука и разум отвечают этой потребности, не понимает нашего голода, как мы не понимаем его сытости.

Быть может, человек опять осмелится надеть на голову цветочный венок, который он возлагает теперь только на могильные плиты, и на свежих полянах или на круглых гумнах открытых театров будут звучать и двигаться вдохновенные хороводы. Быть может, поколения еще испытают то священное безумие, в котором человек учится сознавать себя как не-я и сознавать мир как я, живым обретает себя впервые в живой природе, божественным в единстве божественном, страдающим в Боге страдающем, блаженным благодатью Утешителя.

Религия Диониса была тою нивой, ждавшей оплодотворения христианством; она нуждалась в нем, как в крайнем своем выводе, как в последнем своем, еще недоговоренном слове. Зрелище мирового страдания выносимо для зрителя и соучастника действа вселенского (а каждый из нас вместе зритель и соучастник его, и, как соучастник, — вместе жертва и жрец) только при условии живого сознания абсолютной солидарности сущего, только в глубоком экстазе мистического единства, который во всех ликах бытия прозревает единый лик жертвоприносимого, жертвоприносящегося Бога. Дионисова религия — религия такого Божества: это — аспект ее; и ее исступление — ее virus. И потому она доселе живая сила, — быть может, забытая, — быть может, тайная и неузнаваемая, облекшаяся, как приличествует ее мистической сущности, в иную, новую маску. Ибо «кто угадает личину бога?».

Дионисийский восторг — единственная сила, разрешающая пессимистическое отчаяние, эту законную первую реакцию воззревшего духа на скорбь и муку живущего, на несомненную действительность крушения высоких надежд и торжества злых сил, на вечный ужас всепоглощающей смерти. Дионис учит дышать расширенно, полною грудью, дышать целым — с ним и в нем: — тогда еще можно дышать. «Кто дышит тобой, бог, — не тяжки тому горные громады, ни влаги, почившей в торжественном полдне, сткло голубое! Кто дышит тобой, бог, — в алтаре многокрылом творения он — крыло! В буре братских сил, окрест солнц, мчит он жертву горящую земли страдальной! Легкий подъемлет он твой ярем… Но кто угадает личину бога?»