СТОН. — Братья Минихи. — Строительство тюрьмы. — Тюремный режим. — Закрытие тюрьмы. — Ликвидация тюремного руководства. — Учебный отряд Северного флота. — Лабиринт. — Погружение во тьму. — Новое религиозное сознание

20 февраля 1937 года решением Наркомата внутренних дел Соловецкий Лагерь Особого Назначения был преобразован в Соловецкую Тюрьму Особого Назначения (СТОН) ОШУ.

Летом того же года нарком внутренних дел СССР Н. И. Ежов подписал оперативный приказ № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», на основании которого с августа 1937-го по ноябрь 1938 года было казнено 390 тысяч человек, а 380 тысяч были высланы в лагеря ГУЛАГа.

Для Соловецкой Тюрьмы Особого Назначения квота составила 1200 человек. Расстрелы проходили на Секирной горе, а также в урочище Сандормох под Медвежьегорском и в Ленинграде, куда были этапированы узники СЛОНа.

«Соловецкий кремль превратился в спецтюрьму. Спешно огородили окна железными прутьями для новых “жильцов”. Скоро мы их увидели. Это были бывшие люди — “жатва Ежова”. Мест для них не хватало, и нас, рядовых зека и старых соловчан, отправили на материк в Белбалтлаг» — из книги бывшего заключенного СТОНа А. Светлова.

В 1938 году силами заключенных, количество которых сократилось с 12 тысяч до 1500 человек, на острове началось строительство здания тюрьмы, спроектированного заключенными, братьями-близнецами Борисом Васильевичем и Константином Васильевичем Минихами.

Узнать об этих людях удалось следующее. Родились они в 1900 году в Варшаве в дворянской семье. Некоторое время работали в Московском тресте «Горгражданстрой». В 1936 году по обвинению в шпионаже и террористической деятельности были арестованы и осуждены на восемь лет. На Соловках работали в проектно-сметном бюро. Уже после завершения в 1939 году строительства здания тюрьмы (кстати, оцененного начальством НКВД очень высоко) на Соловках братья Минихи были обвинены в создании повстанческой организации и вывезены в Москву, где через год их расстреляли.

Эта короткая биографическая справка — лишь одна из сотен тысяч подобных, из которых и состоит история ГУЛАГа в целом и СТОНа в частности.

Из воспоминаний бывшего узника Соловецкой Тюрьмы Особого Назначения Иллариона Сергеевича Поздяева: «Полузадохнувшиеся в тюремных казематах, без нормального кислорода, провонявшие насквозь парашными выделениями и потом, мы были обессилены и походили на живые мумии. От свежего воздуха кружилась голова, подкашивались ноги...

С июня приступили к работе. Строительные объекты тюрем в обиходе назывались площадками. Вначале тюремное начальство направило нас на площадку, где разбирались старая церковь (речь идет об Онуфриев-кой кладбищенской церкви. — М. Г.) и кладбище. Разбирали строение, выкапывали покойников из могил монастыря и выбрасывали их в отвал. Вонь из раскопанных могил и трупов из них, со смердящим смертным ядом, отравляла нас, вызывала головные боли, рвоту и отравления. После случаев отравления трупным ядом стали выделять лошадей с грабарками и передками для перевозки трупов. Рыли котлован фундамента, как говорили, под больницу. Фактически это строился какой-то блиндаж или убежище, с глубиной котлована под фундамент более 15 метров.

Потом нас стали выводить на площадку бывшего кирпичного завода, затем новой тюрьмы, где проводили уборочные работы и строили дороги, ремонтировали мосты, разбирали ненужные строения. Работал я и на площадке бывшего йодового завода... Там также копали котлованы, траншеи и занимались планировочными работами. Плинтовали и убирали камни на площадке строительства аэродрома. Построили дамбу из булыжника, отвоевав у моря огромное пространство для аэродрома: для обычных самолетов и гидросамолетов».

Сокращение числа заключенных при сохранении, если не увеличении, численности надзорсостава привело к ужесточению режима, окончательно унифицировав повседневную жизнь в СТОНе. Отдаленные лагерные командировки на Большом Соловецком и Анзерском островах, а также на Муксалме были ликвидированы. Заключенные отныне содержались в периметре кремля. Было проведено кардинальное перепрофилирование их мест содержания.

Бывший узник Соловецкой Тюрьмы Особого Назначения Б. Л. Оликер так описал место своего содержания: «Замки на дверях проверялись ежечасно... В камере, бывшей келье, стояло шесть коек. Между ними был промежуток двадцать пять — тридцать сантиметров. Это была та “площадка”, по которой заключенный мог ходить... Каждое карцерное отделение имело “предбанник”, где находился надзиратель, и две карцерные камеры... Карцер имел вид лежащей бетонной трубы диаметром примерно сто восемьдесят сантиметров и длиной около пяти метров, в середине вделан в бетон железный стул — стоящая торчком двутавровая балка, с приваренной сверху железной пластинкой размером с дамский носовой платок На стене сбоку была прикреплена узкая доска на шарнирах, опускаемая с двенадцати ночи до шести часов утра — время, отведенное для лежания. Остальное время можно стоять, ходить или сидеть на железном стуле. Окна в карцере не было, а лампа над дверью светила круглые сутки. Парашу же я должен был наполнять пять суток без выноса. Помещение не отапливалось...»

Рост числа заключенных на острове и концентрация их в кремле требовали освоения новых площадей. Так, по воспоминаниям Д. С. Лихачева, «при СЛОНе помещение Никольской башни использовалось как склад и считалось непригодным для обитания. С образованием тюрьмы там устроили огромную камеру без уборной, без настоящего отопления».

Введенный в 1939 году в эксплуатацию тюремный корпус на Кирпзаводе (архитекторы — братья Минихи, главный инженер — Гусев) так и не был использован по назначению.

Неожиданно осенью 1939 года из Москвы за подписью народного комиссара внутренних дел Союза ССР,

комиссара государственной безопасности 1-го ранга Л. П. Берии пришел приказ «О закрытии тюрьмы на острове Соловки».

В нем, в частности, говорилось:

«Соловецкую тюрьму закрыть.

Заключенных тюрьмы перевести во Владимирскую и Орловскую тюрьмы.

Лагерный контингент тюрьмы передать в распоряжение ГУЛАГа НКВД СССР.

Все материальные ценности, здания и сооружения, электростанцию, подсобное хозяйство, незавершенное строительство, самолеты, пароходы, радиостанции, баржи и т. д. передать Наркомату Военно-Морского флота.

Этапирование всех заключенных, перемещение личного состава тюрьмы и вывоз материальных ценностей закончить 15 декабря 1939 года».

Ликвидация тюрьмы во исполнение установленного срока проходила лихорадочно и сопровождалась, что и понятно, репрессиями внутри самого «ведомства». Возвращать на материк руководящий состав СТОНа было не только нерентабельно, но и опасно. Никаких гарантий того, что данные надзорсоставом подписки о неразглашении будут соблюдены, разумеется, не было. Тем более что правда о спецтюрьме НКВД медленно, но верно все-таки просачивалась на материк и уходила за границу.

Особенно эта информация была нежелательной на фоне событий, которые имели место в Германии после прихода здесь в 1933 году к власти нацистов.

Из «обязательства» старшего надзирателя Соловецкой тюрьмы НКВД СССР В. А. Перекрестенко:

«Я, нижеподписавшийся, сотрудник ВОХР ББК НКВД Перекрестенко В. А., находясь на службе или будучи уволенным, настоящим обязуюсь хранить в строгом секрете все сведения и данные о работе НКВД и его органов, ни под каким видом не разглашать и не делиться ими даже со своими близкими родственниками и друзьями. Неисполнение настоящего грозит мне ответственностью перед Революционным народом».

«Ответственность перед Революционным народом» в те годы, как известно, наступала неотвратимо.

Так, оба начальника СТОНа И. А. Апетер и И. К. Коллегов были расстреляны в 1938 и 1939 годах соответственно. Та же судьба постигла и В. А. Перекрестенко в 1939 году.

Столь скоропалительное решение относительно судьбы островной тюрьмы, которая еще недавно должна была стать главным карцером ГУЛАГа, можно объяснить начавшейся в ноябре 1939 года советско-финской войной. По мысли советского руководства, нахождение в самой непосредственной близости от финской границы огромного, стратегически важного объекта, населенного заключенными (неблагонадежными гражданами), недопустимо в свете сложившейся напряженной политической обстановки.

По воспоминаниям военных моряков, в декабре 1939 года Соловецкий монастырь и остров были абсолютно пусты, заключенных не было. Взору курсантов Соловецкого учебного отряда Северного флота ВМФ СССР предстал разоренный монастырь, заброшенный барачный поселок и хаотически разбросанные по всему острову братские захоронения заключенных.

Это все, что осталось от СЛОНа—СТОНа...

Спустя годы О. В. Волков вспоминал:

«В начале шестидесятых годов несколько знакомых ученых усиленно уговаривали меня примкнуть к их туристической поездке на Соловки. Я отказался. Из-за ощущения, что этот остров можно посещать, лишь совершая паломничество. Как посещают святыню или памятник скорбных событий, национальных тяжелых дат. Как Освенцим или Бухенвальд. Суетность туристической развлекательной поездки казалась мне оскорбительной даже для моих пустяковых испытаний (провел в советских лагерях, тюрьмах и ссылках 28 лет)... Или следовало поехать? И указывать моим спутникам:

— Здесь агонизировали мусаватисты... А тут зарыты трупы с простреленными черепами...

— Недалеко отсюда в срубе без крыши сидели зимой босые люди. Босые и в одном белье. А в летние месяцы ставили на комары...

— А вот тут, под берегом, заключенные черпали воду из одной проруби и бегом неслись выливать ее в другую...Часами, под лихую команду “Черпать досуха!” — и щедрые зуботычины...»

Прошли века, и вновь здесь, под низким северным небом под нескончаемый вой ветра, направление которого разнообразно и непредсказуемо, Соловецкий архипелаг погрузился в хаос, где происходил переход из мира живых в потусторонний и парадоксальный мир мертвых, населенный черными животными и благородными предками, злыми духами и их антагонистами, заключенными с отрубленными ступнями и бесноватыми надзирателями, в мир, где входящего в него встречают Олень-Сайво, Рыба-Сайво и Птица-Сайво.

Всякий раз отчаливая от материка в 20—30-х годах XX столетия, мореход, по сути, безоглядно входил в кипящие воды реки Морг, о которой в первой половине XIV столетия архиепископ Василий Новгородский сказал: «Много детей моих (духовных детей, разумеется. — М. Г.) видоки тому на Дышучем мори: червь неусыпающий и скрежет зубовный, и река молненная (кипящая. — М. Г) Морг».

Еще этнограф, фольклорист и узник СЛОНа Н. Н. Виноградов утверждал, что на острове существует потусторонний мир, постигнуть который можно лишь путем посвящающих практик или самой смерти. Ученый даже не предполагал, насколько он был прав и насколько его предположения (утверждения) оказались близки к тому, что на острове происходило и называлось «жизнью».

Действительно, странник, он же заключенный, он же надзиратель, высокий чин ОПТУ, писатель или ответственный совработник, оказываясь на Соловках, перейдя окоём, совершенно утрачивал ощущение реальности, устойчивости и в смысле физическом, и в смысле ментальном, когда он более не принадлежал себе.

Не имея сил противостоять воплощенному пусть и в безумстве чекистов злу, обитатель «новых Соловков» более не был привязан к тверди, отныне имея возможность опираться лишь на символы, рожденные болезненным и помраченным воображением, что блуждало в лабиринтах подсознательного.

В каменных лабиринтах, сохранившихся на Большом Заяцком острове...

Кстати, интересная деталь — лабиринт, существующий ныне на Большом Соловецком острове в районе Кислой губы, был сложен заключенными СЛОНа.

Может быть, это был подспудный поиск выхода в состоянии одержимости, когда жизнь уже не имеет цены? Вопрос, на который мы не узнает ответ...

Массовый психоз, которому в 20—30-х годах оказалось подвержено население не только Советской России, но и ряда европейских стран, на Соловках обрел особое наполнение. Это была не только эпидемия клинической истерии, о которой именно в это время в своей работе «Внушение и его роль в общественной жизни» писал великий русский физиолог, психиатр и психолог В. М. Бехтерев (1857—1927), но и впадение в бесоодержимость и звероподобие, вхождение в контакт и собеседование с изнанкой человеческого облика, его многочисленными и неуловимыми личинами.

Достаточно вспомнить сейды на Кузовах, которые, уходя на Соловецкие острова, воздвигали древние саамы, чтобы сохранить в них часть своей души, дабы на «Острове мертвых» она не была исхищена демонами и погублена при этом безвозвратно.

В жизнеописаниях преподобных Савватия, Зосимы и Германа Соловецких, а также святителя Филиппа (Колычева) мы неоднократно встречаем (эти примеры мы уже разобрали в предыдущих главах книги) описание духовной брани подвижников с «началозлобными демонами», которые строят козни против всякого человека, оказавшегося на острове. Ярость враждебных сил велика, и единственным оружием в такой битве, которая порой заканчивается трагедией, становится молитва «живого мертвеца» (монаха), который умер для мира, но молится за него.

Глубокое мистическое взаимодействие между островом и дерзнувшим поселиться на нем предполагает постоянное нахождение человека (островитянина) на грани между добром и злом, благодатью и грехом, жизнью и смертью. Можно утверждать, что соловецкое монашество своим жертвенным служением на протяжении многих столетий (мы говорим, разумеется, о духовном подвиге и иноческой жертве) оживляет это поле постоянной битвы, указывая путь к спасению в брани с одержимостью, в сече с беснованием, в этой неистовой пляске, где человек уже давно не принадлежит себе и уже давно заблудился в каменном лабиринте.

В своей книге «Погружение во тьму» О. В. Волков оставил пронзительные воспоминания о тех немногих островитянах, которые сохранили или пытались сохранить верность традициям преподобных Савватия, Зосимы и Германа. Их тайные собрания чем-то напоминали молитвенные подвиги святых подвижников у подножия Секирной горы в дремучем Соловецком лесу, где обитали «нечистые духи, скрежеща зубами, обращались одни в змей, другие — в различных зверей и гадов, и ящериц, и скорпионов, и всяких пресмыкающихся по земле... отверзали зев, желая поглотить... рыча, как будто готовые растерзать».

Читаем в книге «Погружение во тьму»:

«...Вспоминались тайные службы, совершавшиеся в Соловецком лагере погибшим позже священником...

То был период, когда духовных лиц обряжали в лагерные бушлаты, насильно стригли и брили. За отправление любых треб их расстреливали. Для мирян, прибегнувших к помощи религии, введено было удлинение срока — пятилетний “довесок”. И все же отец Иоанн, уже не прежний благообразный священник в рясе и с бородкой, а сутулый, немощный и униженный арестант в грязном, залатанном обмундировании, с безобразно укороченными волосами — его стригли и брили связанным, — изредка ухитрялся выбраться за зону: кто-то добывал ему пропуск через ворота монастырской ограды. И уходил в лес.

Там, на небольшой полянке, укрытой молодыми соснами, собиралась кучка верующих. Приносились хранившиеся с великой опаской у надежных и бесстрашных людей антиминс и потребная для службы утварь. Отец Иоанн надевал епитрахиль и фелонь, мятую и вытертую, и начинал вполголоса. Возгласил и тихое пение нашего робкого хора уносились к пустому северному небу; их поглощала обступившая мшарину чаща...

Страшно было попасть в засаду, мерещились выскакивающие из-за деревьев вохровцы, — и мы стремились уйти всеми помыслами к горним заступникам. И, бывало, удавалось отрешиться от гнетущих забот. Тогда сердце полнилось благостным миром, и в каждом человеке прозревался брат во Христе. Отрадные, просветленные минуты! В любви и вере виделось оружие против раздирающей людей ненависти. И воскресали знакомые с детства рассказы о первых веках христианства.

Чудилась некая связь между этой вот горсткой затравленных, с верой и надеждой внимающих каждому слову отца Иоанна зэков — и святыми и мучениками, порожденными гонениями. Может, и две тысячи лет назад апостолы таким же слабым и простуженным голосом вселяли мужество и надежду в обреченных, напуганных ропотом толпы на скамьях цирка и ревом хищников в вивариях, каким сейчас так просто и душевно напутствует нас, подходящих к кресту, этот гонимый русский священник Скромный, безвестный и великий...

Мы расходились по одному, чтобы не привлечь внимания...»

Как известно, в 1931 году с Соловков на материк были вывезены последние монахи, а Онуфриевская церковь закрыта для богослужений и впоследствии разрушена.

Последние хиротонии (рукоположения) в Соловецком монастыре произошли в 1929 году, в год пятисотлетия с начала совершения монашеского подвига на острове. Иеромонахи Агапит, Алексий и Наум были посвящены в игумены, иеродиаконы Сосфен, Вонифатий и Феодорит рукоположены в иеромонахи, иеродиакон Филипп рукоположен в архидиакона. На тот момент в бывшем Спасо-Преображенском монастыре насчитывалось 58 насельников: 1 архимандрит, 3 игумена, 13 иеромонахов, 1 архидиакон, 7 иеродиаконов, 32 монаха и послушник

Это были последние иноки Соловков, на них монашеская традиция преподобного Савватия и литургическая традиция святого Зосимы прервались.

Все они были этапированы с острова, и дальнейшая их судьба неизвестна.

Так, по словам Евангелиста Матфея, произошло окончательное извержение архипелага во «тьму внешнюю», и были там «плач и скрежет зубовный».

Однако «из всего, что с нами произошло, мы извлекли только знание гибельных путей», — сокрушенно писал Олег Васильевич Волков. В данном случае важно понимать, что люди, оказавшиеся на острове (по большей части не по своей воле), были насильно ввержены в сумеречное состояние теми, кто уже был «не в живых», а потому пролагал пути в потусторонний мир, заражая своим беснованием десятки, сотни и тысячи. Безусловно, источником внушения и разуверения была иллюзия, некие смутные воспоминания о справедливости, о законе, некие отрывочные знания, полученные хаотически, насажденные не с любовью, а с надменностью и тщеславием.

Но сказано у святого Евангелиста Матфея: «...всякое растение, которое не Отец Мой Небесный насадил, искоренится; оставьте их: они — слепые вожди слепых; а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму».

Видимо, в этом и есть глубинный смысл того самого «знания гибельных путей», которые являются пространными, ибо прообразуют стихии греховного мира. В данном случае мы говорим о стихии как о чем-то не подверженном ни дисциплине, ни нравственному закону, это своего рода бушующее, кипящее море, где погибель неизбежна, а спасение является чудом.

Очевидно, что на Соловецком острове новое советское «религиозное сознание», явленное в быту и работе, на митингах и демонстрациях, противостоит 500-летнему монашескому служению, изуверски переиначивая евангельские истины о праведности, честном труде, равенстве, самопожертвовании, дружбе и любви. Загоняя «железной рукой человечество к счастью» (один из лозунгов СЛОНа), безбожная власть узурпирует Божественное произволение, вступая на гибельный пространный путь (увлекая за собой «железной рукой» сотни и тысячи людей), сама не осознавая этого.

Нахождение на границе, на которой в полной мере проявляется Богоданная свобода выбора — стяжать венец славы, следуя за Христом, или, насытившись сиюминутными страстями, низвергнуться в зло, — и есть основной нерв островной жизни. Это духовно-нравственное переживание в своих воспоминаниях отразила бывшая соловецкая заключенная Ольга Викторовна Яфа:

«Контраст между тем, чем было в течение веков это место, освященное молитвами спасавшихся там праведников, и тем, что теперь там происходит, — чудовищен, оскорбителен для каждого, в ком еще живо религиозное чувство или хотя бы уважение к нашему прошлому...

Я увидела превращенный в руины обезглавленный и обескрещенный Соловецкий кремль. Ведь я была здесь и раньше, до революции, и еще видела его таким, каким он был прежде, — сказочно живописным... когда монахи были здесь еще полными хозяевами, а богомольцы и богомолки благоговели перед каждой чайкой, каждым стебельком незабудки... [но] еще неизвестно, что превысит в конечном итоге в истории Соловков и послужит их вечному прославлению — тот ли период существования монастыря, когда никто не посягал на его святость и когда Соловецкий кремль выглядел таким живописным и благополучным, или теперь, когда он стоит обезглавленный и обескрещенный — в мученическом венце...»

Очень интересные слова, требующие, впрочем, своего комментария.

Как мы теперь уже знаем, за внешним благополучием Соловков всегда стояли напряженный молитвенный и физический труд, полное отсечение праздности, самоотречение, доходящее до фанатизма, а порой и смертельная опасность, потому что жизнь на «Острове мертвых» в Белом (Дышащем) море всегда была суровым испытанием и никогда отдыхом. Богоборческая же власть лишила эти тяжелые труды живительного смысла (без которого многие поколения соловецких монахов просто не смогли бы здесь выжить), а профанация тяжелого и бессмысленного труда превратила Соловецкий Лагерь Особого Назначения в место убийства. Посягнув на святость Соловков (это происходило и в XVII и в XIX веках), УСЛОН ОГПУ посягнул на Спасо-Преображенский первосмысл архипелага (чего никогда не было раньше) и, как следствие, погрузил остров и погрузился сам во «тьму внешнюю».