Св. Петр. — Антон Тимофеев или Антипа Панов. — Пертоминский монастырь. —Петр I на острове. — Митрополит Игнатий. — Вознесенская церковь на Секирке. — Храм-маяк — Второе посещение Петром I Соловков. — Никогда так сытно не кушивал... — Церковь Андрея Первозванного на Заяцком острове. Инок Иоанн. — Иов Анзерский. — Великая схима. — Иисус Анзерский. — Видение схимника. — Иноческое правило Распятпского Анзерского скита. — Сопровождение. — Строгое житие анахоретов. — Зосима и Феофан. Командировка Голгофа. — Архиепископ Петр (Зверев). — У подножия Соловецкой Голгофы. — Олег Волков. — Донат Новицкий. — Тьма Сайво. — Последствия Петровских реформ в Поморье. — Архимандрит Варсанофий

В начале июня 1694 года в городе Архангельске отшвартовалась яхта «Св. Петр» и взяла курс на Соловки. Однако при выходе в море погода резко испортилась: небо стало черным, а шквальный ветер поднимал многометровые волны и бросал их друг на друга. Каждый такой удар грозил превратить яхту в груду деревянных обломков, а бывших на ее борту людей — архиепископа Важского и Холмогорского Афанасия, царя Петра Алексеевича и сопровождавших его лиц — навсегда упрятать в недрах Дышащего моря.

Вот как позже опишет это событие историк Сергей Соловьев: «Потом царь отправился на яхте “Св. Петр” в Соловки; на дороге поднялась страшная буря, кораблекрушение казалось неминуемо. Петр приобщился уже Св. Тайн из рук сопровождавшего его архиепископа Афанасия: к счастию, нашелся искусный кормчий, Антон Тимофеев, который успел ввести яхту в Унскую губу, и они стали на якоре близ Пертоминского монастыря. Собственными руками Петр сделал крест в полторы сажени вышиною и поставил на том месте, где вышел на берег; на кресте виднелась голландская надпись: “Сей крест сделал шкипер Петр в лето Христово 1694”».

Эта история, впрочем, имеет и несколько иную интерпретацию, как представляется, значительно более приближенную к поморским реалиям.

Находившиеся на борту «Св. Петра» иностранные друзья Петра Алексеевича так описали это приключение, едва не стоившее отважным мореходам жизни:

«Когда Царь от пристани Архангельской выехал в море, то поднялась такая страшная буря, что все с ним бывшие пришли в чрезвычайный ужас и стали молиться, приготовляясь к смерти. Один только молодой государь казался нечувствительным к ярости свирепствующего моря. Дав обещание, если представится случай и не воспрепятствуют государственные нужды, побывать в Риме и поклониться мощам святого Апостола Петра, своего патрона, он равнодушно пошел к кормщику и с веселым видом ободрял всех».

Кормщиком в этой истории обозначен некий нюхчемский крестьянин Антона Панов. Царь подошел к Антипе и стал давать ему советы, как правильно вести судно, но Панов резко оборвал Петра I: «Поди прочь! Я лучше тебя знаю, куда правлю!» После опасных и продолжительных маневров «Св. Петр» был умело заведен кормщиком в Унскую губу и пришвартовался у стен Пертоминского монастыря.

Когда же страшное испытание было уже позади, император подошел к Антипе и с улыбкой вопросил: «Помнишь ли, брат, какими словами ты меня отпотчевал на судне?» Панов в ужасе упал в ноги царю, но Петр Алексеевич поднял его, троекратно поцеловал и произнес: «Ты не виноват ни в чем, друг мой, и я обязан благодарностью тебе за твой ответ и за твое искусство».

Известно, что в знак благодарности государь определил Антипе пожизненную пенсию.

Спасо-Преображенский Пертоминский монастырь, у стен которого нашел спасение царственный путешественник, возник около 1617 года стараниями инока Александро-Свирского монастыря Иоасафа вокруг часовни, установленной в 1599 году на месте погребения монахов Соловецкого монастыря Ионы и Вассиана Пертоминских.

Житие Пертоминских чудотворцев сообщает, что в 1561 году ученики соловецкого игумена Филиппа (Колычева) Вассиан и Иона были отправлены на материк за известью для строительства соборного храма. Попав в шторм, иноки утонули, но вскоре их тела были обнаружены на берегу нетленными и похоронены местными рыбаками в Унской губе. Спустя 38 лет над могилой Вассиана и Ионы неким старцем из Троице-Сергиева монастыря была поставлена деревянная часовня, ставшая местом паломничества.

Оказавшись летом 1694 года не по своей воле в Пер-томинском монастыре, царь Петр I кроме того, что установил здесь поклонный крест (ныне хранится в Архангельском краеведческом музее), присутствовал также при обретении мощей преподобных Вассиана и Ионы и погребении их в Преображенском соборе обители.

Затем плавание на Соловки было продолжено.

7 июня «Св. Петр» благополучно подошел к Филипповской пристани у Заяцких островов.

Через восемь лет император Петр I прибудет сюда уже в составе военной флотилии из тринадцати судов. Тогда же царя посетит мысль построить на острове (Большом Заяцком) храм во имя святого Андрея Первозванного как небесного покровителя русского военно-морского флота.

А пока самодержец и его свита на монастырских карбасах были переправлены на Большой Соловецкий остров, где его встретила братия «при большом звоне, в преднесении крестов и хоругвей».

Соловецкий книжник старец Досифей так описал нахождение Петра Алексеевича в монастыре: «В течение трехсуточного пребывания в монастыре младый Самодержец, с нежной юности воспитанный в страхе Божием и благочестии, упражнялся в молитве и благо-мыслии».

Слова эти, вне всякого сомнения, являются фигурой речи, лишь отчасти отражающей реальное положение дел, однако в полной мере соответствующей житийной специфике подобного рода текстов. В данном случае интересно обратить внимание на тот факт, что в монастыре, еще совсем недавно бывшем центром старообрядческого сопротивления, царя встречают сообразно с протоколом — «по высшему разряду»: умильно и хлебосольно. Хотя в это время гонения на староверов усилились и император Петр I воспринимался ими как оголтелый продолжатель «бесовского» дела патриарха Никона.

Ротация, проведенная в Соловецком Спасо-Преображенском монастыре, о которой мы говорили выше, видимо, имела тотальный характер. Здесь уже не осталось ни одного не то что последователя «древлего благочестия», но и симпатизирующего соловецким мятежникам, а значительный административный ресурс окончательно решил хозяйственные и бытовые проблемы островной обители, полностью стерев внешние следы былого погрома, учиненного воеводой Мещериновым в древней обители.

«Соловецкий летописец» сообщает: «По отбытии его величества из монастыря в Архангельск вскоре по высочайшему указу выдано в сем городе для монастыря ржи 3000 четвертей за выданный хлеб из монастырских житниц двинским стрельцам в помесячный корм, стоявшим на Соловецком острове и Сумском остроге во время мятежа раскольствующих монахов». И спустя год в том же источнике сообщается: «По указу великих государей Иоанна Алексеевича и Петра Алексеевича выдано в Соловецкий монастырь на иконописное в соборной Преображенской церкви строение денег в Москве 200 рублей, да на Двине из таможенных доходов 400 рублей».

Резной иконостас, о котором идет речь в этой записи, был установлен в 1697 году, но, к сожалению, разобран и уничтожен питомцами школы юнг Северного флота в начале 40-х годов XX века.

Значительные усилия по укреплению мощи Соловецкого монастыря на рубеже XVII—XVIII веков принадлежат митрополиту Тобольскому и Сибирскому Игнатию (Римскому-Корсакову), личность которого заслуживает особого упоминания.

Стольник царя Алексея Михайловича Иван Степанович Римский-Корсаков происходил из древнего польско-литовского рода Корсаков.

Время пострижения Ивана Степановича во иночество точно не установлено. По одной версии, это произошло в 1667 году в Нижегородском Крестовоздви-женском Маровском монастыре, по другой — в 1678 году в Соловецкой Спасо-Преображенской обители.

С 1676 по 1680 год он выполнял послушание уставщика Соловецкого монастыря, а затем управлял подворьем обители в Москве.

Эта деталь биографии Игнатия свидетельствует о том, что будущий архимандрит, а впоследствии митрополит Сибирский и Тобольский, был направлен на остров для контроля за соблюдением верного чинопоследования после окончательного ввода в монастырский обиход исправленных богослужебных книг, а также для увещевания раскольников и сомневающихся. То обстоятельство, что в 1693 году владыка оказался именно на Тобольской кафедре (влияние протопопа Аввакума здесь было очень велико), подтверждает наше предположение.

Более того, в 1696 году митрополит Игнатий обратился к настоятелю Соловецкой обители архимандриту Фирсу (Шарапову) с грамотой следующего содержания: «На горе Святого Савватия, еже просторечием, на Секирной вараке, построити церковь в честь Вознесения Господня, а вверху, в подглавии, — церковь во имя святых апостолов Петра и Павла по образцу церкви творения Святейшего Никона Патриарха, что на Истре, на лугу у Воскресенского монастыря, его же нарицают царие Новый Иерусалим; в сей же пустыньке и Святейший Никон патриарх живяше, а тот образец ведает каменщик ваш Трофим».

Возвращение имени патриарха Никона на острове (особенно в привязке к началоположнику Соловецкого иночества преподобному Савватию, в предательстве заветов которого мятежники обвиняли патриарха) стало своего рода идеологическим ответом «антиниконовской» старообрядческой доктрине. Также можно говорить и о своеобразном примирении Соловецкого (старообрядческого) и Крестного Кий-островского (Никоновского) монастырей, противостояние которых в годы Соловецкого восстания носило не столько богословский, сколько политический и хозяйственный характер.

К сожалению, дальше этой грамоты дело не пошло, и лишь спустя 161 год на горе Секирной началось строительство трехъярусного храма в честь Вознесения Господня, которое было закончено к 1862 году.

Во внешнем облике сооружения, возведенного по проекту архитектора А. П. Шахларева, угадываются конструктивные элементы скита Никона на Истре, а также Крестовоздвиженского собора на Кий-острове — массивный, кубоватой формы двухъярусный объем венчает глава на мощном барабане.

Особенностью данного храма стал устроенный в верхней части главы маяк, находящийся на высоте 98 метров над уровнем моря (изначально установленные здесь керосиновые лампы были заменены в 1904 году на французские приборы, которые прослужили на маяке до 60-х годов XX века).

Сейчас трудно понять, почему замысел митрополита Игнатия (Римского-Корсакова) не был реализован при его жизни. Может быть, причиной тому стали драматические события в судьбе владыки — в 1700 году Игнатий неожиданно заболел душевным расстройством, «неистовыми словесы в лице и злословил без всякия правды» патриарха Адриана, а также многих архиереев «поносил», за что был помещен сначала в Чудов, а затем в Симонов монастырь, где и скончался в 1701 году.

В начале августа 1702 года царь Петр Алексеевич посетил Спасо-Преображенский монастырь во второй раз.

На сей раз Соловецкая программа самодержца носила более развернутый характер.

Эскадра из тринадцати военных судов (более четырех тысяч человек сопровождения), а также императорская яхта «Транспорт-Рояль» изначально встали на рейде между Большим Соловецким, Анзерским и островом Муксалма в ожидании благоприятной для швартовки погоды.

На упомянутых островах были сооружены «три городка, или большие кучи насыпей земли с каменьями», каждый из которых был увенчан поклонным крестом.

Ожидание погоды затянулось до 10 августа, когда флот наконец подошел к Большому Заяцкому острову, после чего Петр I со свитой (в нее входили Меншиков, Прозоровский, Нарышкин, Головин, Шафиров, Хованский, Корчмин и многие другие персонажи) пересел в бот и на веслах вошел в гавань Благополучия под салютные залпы из всех монастырских орудий.

Государь «с ближними своими людьми изволил прибыть в монастырь за полтора часа до вечера. И вышел его царское величество на брег, помолился против монастыря и принял у архимандрита благословение... келарь не со многою братнею подошли с подносом, с образом, хлебом и рыбою, и великий государь благодарил и изволил сказать: “Будем у вас”, — а прочая братия все стояли по чину, вышед мало из Святых ворот. Благочестивый же государь не пошел ко вратам, но изволил идти кругом ограды монастырской на правую сторону и, обшедши, вошел Святыми враты в монастырь. Изволил идти в соборную церковь без благовесту, и звону не было, а в соборной церкви помолился; и изволил его царское величество идти в церковь к преподобным чудотворцам и там у гробов преподобных прикладывался».

В это посещение царь пробыл на острове пять дней — он принимал участие в богослужениях, пел на клиросе, а «все пение было греческого напева» (для Соловков это было своего рода показательным мероприятием), инспектировал ризницу, крепость, гарнизон, оружейную палату, вкушал в трапезной со всей братией.

— Никогда так сытно и приятно не кушивал! — в восхищении воскликнул царь после очередного подобного застолья.

— Наша пища и питие приготовляются с благословением и окроплением святою водою, — смиренно ответил соловецкий настоятель архимандрит Фире (Шарапов).

Также «Соловецкий летописец» сообщает, что в продолжение сих дней великий государь нередко выезжал на Заяцкий остров, где приказал соорудить деревянную церковь во имя святого апостола Андрея Первозванного. Возведением храма руководил верховный уставщик Иоанн Степанович Торжнев. Предположительно, деревянный храм в разобранном виде был привезен императором и здесь собран в течение нескольких дней.

В ходе посещения Соловецкой обители Петр Алексеевич ознакомился с грамотами, данными монастырю еще его отцом, царем Алексеем Михайловичем, а также посетил некоего старца Лаврентия Александровича, который подвизался в своей келье безысходно, лишь покидая ее, чтобы причаститься в храме Святых Тайн Христовых.

16 августа 1702 года государь, как сказано в монастырской летописи, «благоволил идти рано, за полчаса до дни подняв парусы; даде Господь благополучен ветер, и к вечеру приидоша к пристани к Соловецкому усолью Нюхче. Архимандрит же, приехав в монастырь, не входя в келью, пел молебен со всею братиею в церкви у Преображения Господня с благовестом и звоном за его, великого государя, и за благоверного царевича, и за путешествующих с ними».

Однако был в Соловецком монастыре в те дни человек, который хорошо знал царя еще по Москве, но вспоминал о нем, увы, с тяжелым сердцем.

Осенью 1700 года по приговору боярского суда книжник и «изувер-раскольник» Григорий Талицкий был подвергнут казни через копчение, в ходе чего он признался, что называл царя Петра I «антихристом» и «поносил его», а также распространял «непристойные тетрадки», коими смущал православных. Впоследствии он был сослан в один из сибирских острогов.

В ходе разбирательства по делу в качестве свидетелей были привлечены князь Иван Иванович Хованский, епископ Игнатий Тамбовский, некий поп Андрей и инок Матфей, а также духовник царской семьи, священник домовой государевой Голгофской церкви Иоанн Иоаннович.

Князь Иван Хованский, сочувственно относившийся к крамольным речам Григория, скончался до завершения дела. Епископ Игнатий, присылавший «изуверу-раскольнику» деньги и читавший его «непристойные тетрадки», был расстрижен и сослан на Соловки «до кончины живота его неисходно».

В список сосланных на остров пожизненно попал и царский духовник иерей Иоанн, как впоследствии выяснилось, оклеветанный недоброжелателями. Он якобы знал о злоумышлении Талицкого, но «яко духовник не открыл начальству».

Выписка из «Соловецкого летописца» от 4 апреля 1701 года (доклад архимандрита Фирса (Шарапова) владыке Афанасию Холмогорскому):

«В нынешнем году по указу государя Петра Алексеевича и по вашей архиепископской грамоте прислан к нам в монастырь распяцкий поп Иван Иванов, который привезен с Москвы по сыскному делу вора Гришки Талицкого, и велено его, приняв у нас в монастырь, постричь в монашеской чин и отдать под начало старцу доброму, и быть ему у нас в монастыре до кончины живота его неисходно в монастырских трудах. И по указу вышеупомянутый поп Иван к нам привезен. И приняли его в монастырь, и постригли, и под начальство старцу-монаху, бывшему казначею Ионе, отдать велели, а монашеское имя ему Иов».

Иноческий постриг Иоанн Иоаннович принял в Спасо-Преображенском соборе Соловецкого монастыря в возрасте шестидесяти шести лет.

Житие подвижника сообщает: «Постом, ночным бдением, покорностью и смиренным послушанием он изумлял всю братию. Так что вскоре окружавшие его стали подражать новому необычайному послушнику... Всех вообще, а особенно новоначальных иноков, о. Иов поучал смиренному послушанию Богу и начальству. Без чего, говорил, нет спасения, послушание — первая из всех добродетелей».

Во время нахождения на Соловках государю было, разумеется, доложено, что в монастыре находится его бывший духовник, ныне монах Иов. Согласно «Соловецкому летописцу», произошла встреча царя и несправедливо осужденного пастыря. Петр I якобы признал свою ошибку, так как именно он потребовал наказать Иоанна Иоанновича, не открывшего тайну исповеди Григория Талицкого, и попросил старца вернуться в Москву.

Иов ответил отказом.

Вскоре после этой встречи по благословению архимандрита Фирса Иов переселился на Анзер в Троицкий Елеазаров скит, а в 1706 году уже по благословению архиепископа Холмогорского Сильвестра был назначен строителем (настоятелем) скита.

Памятуя о подвигах преподобного Елеазара, Иов переиздал Житие великого Анзерского отшельника, а также при участии инока Макария начал составление вкладной книги Троицкого скита. Своей задачей как настоятеля Иов видел возвращение в первую очередь книг из библиотеки преподобного Елеазара, большинство которых было утрачено во время Соловецкого восстания, а также богослужебного имущества, разворованного в те же годы.

К началу 1700-х годов количество иноков на Анзере достигло тридцати человек.

Можно предположить, что с именем Иова на Соловках (и на Анзере в частности) связано возрождение глубокого, заповеданного еще преподобными Савва-тием, Зосимой, Германом и Елеазаром, а также святителем Филиппом молитвенного делания, когда иночество вновь стало бдительным «хранением духа», «вечноподвижной», по словам святителя Григория Паламы, духовной практикой, полностью связанной вовсе не с начетничеством, но с искренним сердечным горением.

Будучи человеком тонкой душевной организации, склонным к разного рода физическим недугам (в Москве старец страдал малокровием и обмороками), Иов имел особое искательство к запредельному, вероятно, даже экстатическому уединению и молитве. Скорее всего, именно по этой причине летом 1710 года он был пострижен в великую схиму с именем Иисус в честь Иисуса Навина.

Согласно учению святых Отцов Церкви, принятие великой схимы есть высшее обещание Креста и смерти, есть образ полнейшего отчуждения от земли во имя горнего существования, образ предвкушения иной жизни и смерти для искушений и страстей.

Преподобный Антоний Великий утверждал: «Смерть для людей, кои понимают ее, есть бессмертие; а для простецов, не понимающих ее, есть смерть. И этой смерти не следует бояться, а бояться надобно погибели душевной, которая есть неведение Бога. Вот что ужасно для души! Жизнь есть соединение и сочетание ума (духа), души и тела; а смерть есть не погибель этих сочетанных частей, а расторжение их союза; все это Бог хранит и по расторжении. Как из матерняго чрева выходит человек, так из тела душа выходит голою, и бывает иная чиста и светла, иная запятнана падениями, а иная черная от многих прегрешений».

Таким образом, великая схима, принятая Иовом, стала своего рода важным мистическим переосмыслением анзерского иночества за последние (для подвижника) столетия. На болезненное и мучительное бытование на «Острове мертвых», где смерть стала уделом «простецов», боящихся ее более, нежели погибели душевной, Иисус ответил знаменитыми словами из Послания к коринфянам: «Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?»

Удивительно, что именно в Петровскую эпоху, которая, как известно, для Русской Церкви стала временем весьма непростым (отмена патриаршества, упразднение монастырей, закрытие храмов), а в чем-то даже и разрушительным, Анзерский отшельник дает соловецкому монашеству новый духоподъемный импульс.

Особенно показательно в этом смысле видение Пресвятой Богородицы, которого удостаивается Иисус Анзерский в июне 1712 года.

Житие старца сообщает, что, подвизаясь у анзерско-го пустынножителя и аскета иеродиакона Паисия, после вечерней молитвы Иисус задремал. В сонном видении ему явились Богородица и преподобный Елеазар.

Приснодева повелела отшельнику, а также двум его ученикам — Матфею и Макарию основать Голгофо-Распятский скит в память Крестных страданий Спасителя: «Эта гора отныне назовется второю Голгофою; на ней будет устроена великая каменная церковь Распятия Сына Моего и Господа и учредится скит... Скит назовется Распятским, соберется к тебе множество монахов, и прославится имя Божие. Я Сама буду посещать гору и пребуду с вами вовеки».

Также Богородица открыла Иисусу, что место это — гора Голгофа на острове Анзер — станет юдолью скорби и гибели многих мучеников и исповедников.

В память об этом чудесном и одновременно страшном видении на вершине горы Иисусом был поставлен крест, на котором иеродиакон Паисий вырезал рассказ о явлении Пресвятой Богородицы и святого Елеазара Анзерского.

Мистический символизм преподобного Иисуса близок к эмоциональному богомыслию патриарха Никона, который (притом что не удостаивался Божественных видений) трудами и служением делал умозрительное видимым и осязаемым — Палестинский крест на Кий-острове, Воскресенский собор Ново-Иерусалимского монастыря.

В 1713 году архиепископ Холмогорский и Важский Варнава благословил основать на острове Анзер Голгофо-Распятский скит в честь Страстей Господних: «И мы благословляем вас... отойти жить на указанную гору... и построить на ней церковь в честь Распятия Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, Успения Пресвятой Богородицы каменные, и зватися ради оной Распятской церкви той горе Голгофой и скитом Распятским».

Известно, что для Анзерского Распятского скита Иисус составил строгий общежительный устав, согласно которому насельникам запрещалось вкушать скоромную пищу, рыбу и вино, а также не разрешалось иметь личное имущество.

Помимо общего иноческого правила полагалось ежедневно в кельях читать пять кафизм Псалтири, 500 молитв Иисусовых и делать 300 поклонов.

Женщины и отроки в скит не допускались.

К 1718 году в скиту жили 13 иноков помимо пустынников, подвизавшихся в уединенных кельях и приходивших в скит каждое воскресенье на богослужение.

В первой трети XIX века соловецкий архимандрит Досифей, комментируя Анзерский устав, писал: «Служба Божия должна отправляема быть не леностно, не скоро, но чинно, читать не торопясь, единогласно службу Божию исполнять, яко пред Самим Лицем Божиим».

Интересно обратить внимание на достаточно редкое посвящение скита и соборного храма Святым Страстям Господним, Распятию Спасителя на Кресте на горе Голгофе (известны Распятская церковь-колокольня в Александрове, середины XVI века, и Распятский монастырь в Серпухове, 1665 года).

Можно утверждать, что исполнение завета Богородицы было для преподобного Иисуса дерзанием глубоко личностным. Мы помним, что еще в Москве иерей Иоанн Иоаннович (духовник царской семьи) служил в Распятском храме (вероятно, домовом), имея особое душевное стремление к почитанию Спасительных Страстей, к состраданию и сопереживанию Им.

В святоотеческом наследии существует такой термин — «сопровождение», то есть физическое ощущение боли и страданий, которые испытывал Спаситель на Кресте, ревностная готовность следовать за Христом, которую следует воспринимать как особый дар, гениальную способность отсекать волю, искушение и страсть, но в то же время трепетать от собственного несовершенства перед Тем, кто Совершенен. Так, пророчество Пресвятой Богородицы, вне всякого сомнения, было воспринято Иисусом Анзерским со страхом и сердечным горением одновременно, потому что в этих словах — «скит назовется Распятским» — аскет услышал то, к чему стремился душой всю свою жизнь.

Путь, уготованный Иоанну Иоанновичу (Иову, Иисусу), был весьма и весьма тернист, в достатке предоставляя возможность впасть в отчаяние, в уныние ли, отказаться от задуманного, вернуться в Москву, купившись на посулы изменчивого самодержца.

Но этого не произошло.

Преподобный сделал свой выбор, найдя в неволе (ссылке на остров и насильном пострижении) проявление воли Божией, явленной именно таким образом, а посему требующей смирения и предельного самоотречения.

По сути, на Анзере сложилось уникальное иноческое сообщество, совместившее «особный» тип жития преподобного Елеазара в Троицком скиту (по крайней мере на его начальной стадии) и строгого общежития Иова (в схиме Иисуса) в Голгофо-Распятском скиту. Подвизались на острове и отшельники-анахореты, совершенно прообразуя таким образом всю полноту монашеского служения времен Древней Церкви. Однако, по мысли Иисуса, в этом не было ничего выдающегося, ибо только полностью умерев для мира (в частности, преподобный старец запретил присутствовать на его похоронах светским лицам), возможно достичь того уровня бесстрастия и самовластия, который позволит иноку хоть на шаг приблизиться к Тому, подражание Которому и составляет смысл истинной аскетической жизни.

«Нет ничего великого в том, если мы сделаемся праведными, ибо в таком случае мы станем такими, какими мы созданы от Бога в начале», — утверждает преподобный Нил Синайский (ум. 450). Эти на первый взгляд парадоксальные слова в полной мере объясняют причину той труднодоступной, но в то же время очевидной Божественной простоты, когда «возвращение к себе», по мысли святых Отцов Церкви, становится первосмыслом, а праведная кончина — закономерным результатом победы над грехом, страхом и тлением.

6 марта 1720 года преподобный Иов (в схиме Иисус) Анзерский умер в возрасте восьмидесяти пяти лет.

Через три года после ухода преподобного Святейший синод определил: «Распятский скит приписать к Анзерскому Троицкому скиту, а имение, деньги и все вещи, даже и келейное имущество строителя Иисуса прислать в Московскую канцелярию Синода».

«Таким образом, прежняя независимость Распятского скита и средства к многолюдному в оном обитанию иночествующих кончились», — с сожалением резюмирует «Соловецкий летописец».

В 1826 году соловецкий архимандрит Досифей направил в Святейший синод прошение о восстановлении к тому времени полностью пришедшего в упадок Голгофо-Распятского скита. Прошение было удовлетворено, и через два года на вершине горы Голгофы была возведена пятиглавая каменная церковь в честь Распятия Господня.

В это же время в скиту подвизались, пожалуй, последние продолжатели молитвенных трудов и скитской дисциплины преподобного Иисуса — схимонах Зосима и пустынник Феофан.

В 80-х годах XIX века в скиту находилось 18 человек братии: три иеромонаха, иеродиакон, монахи и послушники.

Едва ли они могли помыслить о том, что произойдет здесь, на месте, указанном Богородицей, в ближайшем будущем.

Из материалов следственного дела № 885 «О контрреволюционной деятельности надзорсостава в лагерном пункте Анзер и на командировке Голгофа», июнь 1930 года:

«Картина, которую я застал по прибытии своем на командировку Голгофа, была ужасна, название Голгофы вполне оправдывалось. В тесных помещениях, битком набитых людьми, стоял такой спертый воздух, что само пребывание в нем продолжительное время казалось смертельным. Большая часть людей, несмотря на мороз, была совершенно раздета, голые, в полном смысле этого слова. На остальных — жалкие лохмотья. Истощенные люди, лишенные подкожного жирового слоя, скелеты, обтянутые кожей, голыми выбегали, шатаясь, из часовни к проруби, чтобы зачерпнуть воды в банку из-под консервов. Были случаи, когда, наклонившись, они умирали...

Я видел в окно, как из четвертого барака голых людей в двадцатиградусный мороз гнали с горы вниз, к озеру, где находилась баня, и после бани обратно в гору. После этого часть из них попадала в лазареты. В день умирало до двадцати человек. Также я помню ужасную картину, когда из командировки Капорская, находящейся в трех километрах от Голгофы, в морозный день, в феврале, гнали голых людей на Голгофу, в четвертый барак. В бараке № 4 жителей его, не имевших одежды, другие заключенные называли “песцами”. На двор они выбегали оправляться совершенно голые. Часто этих “песцов” в виде наказания выставляли на мороз голых, где они на пронизывающем ветру плакали, кричали и просили пустить их обратно в барак... За октябрь месяц 1929 года, по сведениям стационара, умерших было 22 человека, за декабрь — 80, за январь 1930 года — 135 человек, за февраль — 246 человек, за март — 245, за апрель — 145, за май — 82. Итого: за восемь месяцев — 979 человек По диагнозу и отчетности большинство случаев смерти относится к истощению, поносу от недоедания и туберкулезу. Из 360 человек, болевших сыпным тифом, умерли 64 человека, которые входят в число 979...

Насколько мне известно, порядок зарывания тел был установлен еще до моего приезда на Анзер и существовал в том же положении до последнего времени. Заполнялись они трупоносами по указанию стационара. Могилы в течение зимы не зарывались, а были прикрыты лишь слоем веток. Зарыты они были с наступлением тепла, когда стаял снег...

Кладбище на командировке Голгофа состоит из семи больших и девяти малых могил. При вскрытии одной большой могилы было обнаружено, что она наполнена трупами до одной четверти аршина от верхнего основания и трупы прикрыты еловыми ветками, а сверху присыпаны землей. Толщина слоя, покрывающего трупы, не более одной четверти аршина. Следствием установлено, что на протяжении зимы 1929/30 года большие могилы, в которых помещалось до восьмисот трупов, были доверху наполнены таковыми и оставались открытыми. Эти могилы расположены на видном месте, на противоположной горе, через овраг от основных корпусов размещения заключенных».

В 1923 году в Голгофо-Распятском скиту были устроены женское отделение и больничный стационар Соловецкого Лагеря Особого Назначения, куда из монастыря (кремля) и лагерных командировок Большого Соловецкого острова свозили больных и немощных заключенных (здесь их было принято называть «доходягами»).

Из воспоминаний бывшего соловецкого заключенного Михаила Никонова: «Поверок на Голгофе никаких... Бесполезное дело — не выстроить. Большинство на ногах не стоят от цинги. Ротный каждый день приходит и заставляет всех лечь. Потом считает по ногам. Сколько пар ног, столько и пайков хлеба, супа и каши. Иной день ротный придет и начнет нюхать воздух. “Опять, — говорит, — вы мертвецов тут держите!” Начнет искать по запаху трупному и найдет штук пять-шесть мертвецов... Живые спят с мертвыми и получают их паек. Начнут санитары стаскивать мертвецов с нар, некоторых просто за ноги волокут — только башка по полу стучит. Братские могилы там полны телами погибших. Подвозят мертвецов в ямы каждый день, и, конечно, всю зиму эти полные трупами ямы не закапываются. Вот представьте себе такие ямы, наполненные голыми, застывшими трупами. Кругом бегают песцы. Что им искать мышей и всякую мелкую живность, коли тут столько человеческого мяса?»

Также на остров в «командировку» Троицкая, что находилась в бывшем на тот момент Троицком Елеазаровом скиту, ссылались штрафники.

В октябре 1928 года здесь оказался архиепископ Петр (Зверев), отправленный на Анзер за то, что крестил в водах Святого озера заключенную эстонку (по другой версии, в келье преосвященного собиралось лагерное духовенство и вело контрреволюционные разговоры; также есть сведения, что причиной отправки владыки на Анзер стало проведенное им отпевание некоей заключенной Валентины Карловны, прислуги императрицы Александры Феодоровны).

Преосвященный так описывал свое пребывание у подножия Соловецкой Голгофы: «Слава Богу за все, что пришлось мне за это время пережить и переживать. Нынешний раз как-то особенно грустно и скорбно я встретил и провожу праздники — ведь шестые праздники провожу вне дома, не с теми, с кем бы желалось. Но все это решительно надо терпеть. Ну, что делать. Не так живи, как хочется, а как Бог велит. У нас, по-видимому, настала настоящая зима, с ветрами и метелями, так что ветер едва не валит с ног. Живу в уединенном и пустынном месте на берегу глубокого морского залива, никого не вижу, кроме живущих вместе, и могу воображать себя пустынножителем».

На Соловки владыка Петр был этапирован весной 1927 года. Здесь его определили в шестую рабочую роту четвертого отделения, которая находилась в кремле, а затем он был переведен в четвертую роту первого отделения, где архиепископ Петр работал сторожем на продовольственном складе, где, следует заметить, трудилось одно духовенство (это было сделано лагерным руководством специально во избежание воровства и спекуляции продуктами).

Интересные воспоминания о Петре (Звереве) в СЛОНе оставил писатель, бывший соловецкий заключенный Олег Васильевич Волков: «Он и с метлой в руках, в роли дворника или сторожа, внушал благоговейное уважение. Перед ним тушевались сами вохровцы, натасканные на грубую наглость и издевку над заключенными. При встрече они не только уступали ему дорогу, но и не удерживались от приветствия. На что он отвечал, как всегда: поднимал руку и осенял еле очерченным крестным знамением. Если ему случалось проходить мимо большого начальства, оно, завидев его издали, отворачивалось, будто не замечая православного епископа — ничтожного “зека”... Начальники в зеркально начищенных сапогах и ловко сидящих френчах принимали независимые позы: они пасовали перед достойным спокойствием архиепископа. Оно их принижало. И брала досада на собственное малодушие, заставлявшее отводить глаза... Преосвященный Петр медленно шествовал мимо, легко опираясь на посох и не склоняя головы. И на фоне древних монастырских стен это выглядело пророческим видением: уходящая фигура пастыря, словно покидающего землю, на которой утвердилось торжествующее насилие».

Свою пересылку на Анзер владыка воспринял с радостью, прекрасно помня о том, что это место было благословлено Богородицей: «Я Сама буду посещать гору (Анзерскую Голгофу) и пребуду с вами вовеки».

Хотя, конечно, преосвященный не мог не знать о том, что творится на острове, превращенном лагерным начальством в огромный морг, из которого никто не возвращается живым.

Из воспоминаний бывшего соловецкого заключенного, католического священника восточного обряда отца Доната Новицкого: «В двенадцать часов ночи мы прибыли в главный лагпункт острова Анзер и оттуда сразу отправлены дальше. Я был крайне утомлен, так как с семи утра находился в постоянном нервном напряжении, за это время ничего не ел и уже прошел семнадцать километров, но пришлось вновь взять в каждую руку по чемодану весом десять-пятнадцать килограммов и идти с этой ношей еще пять километров. Каково же было мое удивление и внутреннее волнение, когда оказалось, что командировка, куда меня пригнали, носит прекрасное название Голгофа! Сердце тяжелым молотом билось в груди, казалось, уже нет сил для подъема на вершину, а в душе царило невыразимое состояние, и я чувствовал близость распятого Спасителя».

Разрушение многовекового иноческого уклада, который создавался многими поколениями соловецких насельников и мирян, привело к тому, что в 20—30-х годах XX столетия архипелаг вновь погрузился в кромешную тьму Сайво, непригодную для жизни человека, в полной мере напомнив миру живых, что это «Остров мертвых».

История повторялась.

Сотни заключенных переправлялись на архипелаг:

1923 год — 3049 заключенных.

1925 год — 7727 заключенных.

1926 год — 6735 заключенных.

1927 год — 7445 заключенных.

1929 год — 15 000 заключенных.

1931 год — 13 282 заключенных.

И лишь единицам удалось вернуться на материк

В 1429 году сюда, вопреки уговорам и сомнениям поморов, сопротивлению суровой северной природы и свирепого Дышащего моря, пришли на вечное поселение преподобные Савватий и Герман — ведь до них еще никому не удавалось остаться жить на «Острове мертвых».

И вот теперь, спустя пять столетий, старцы, вернее сказать, их духовные потомки и последователи были изгнаны отсюда.

По сути, пятивековая борьба с «началозлобным демоном» увенчалась его временной победой.

Анзерский заключенный Петр (Зверев) стал одним из тех немногих, кто своим присутствием в лагере сохранил для Соловков дух подвижников Северной Фиваиды, молитвенную память о преподобных Савватии, Зосиме, Германе, о святителе Филиппе (Колычеве) и многих других соловецких подвижниках, наполнивших этот дикий архипелаг, расположенный за «окоёмом», жизнью.

В январе 1929 года владыка заболел тифом и был перевезен из Троицкого на Голгофу, где в Распятском скиту был устроен лагерный стационар.

Две недели страдалец провел в тифозном бараке.

По воспоминаниям очевидцев, 7 февраля 1929 года, в четыре часа утра, владыка ощутил великое волнение от внезапного шума, словно произведенного стаей влетевших в барак птиц. Преосвященный открыл глаза — перед его кроватью была великомученица Варвара с предстоящими. Святая подошла к постели Петра и причастила его Святых Тайн Христовых, и таинственное видение тут же исчезло.

«Жить я больше не хочу, меня Господь к Себе призывает» — эта фраза стала последним обращением страдальца к людям, после чего преосвященный скончался.

Духовная дочь архиепископа Петра (Зверева), игумения Иулиания, впоследствии писала: «Владыка умер от тифа последним, после него никто не умирал. Тиф кончился, и настало тепло».

После ухода с Соловков государь Петр Алексеевич с войском «предпринял путешествие до Повенецкой пристани лесами, мхами и болотами, расстоянием от Нюхчи 160 верст, где деланы были мосты Соловецкого монастыря крестьянами из Сумского острога и Кемского городка, которые и с лошадьми продолжали ту работу до зимы. По сей сделанной ими дороге протянуты людьми две яхты до Повенецкой пристани, от которой его величество озером Онегою и рекою Свирью на судах поплыл в область Новгородскую». Поплыл, чтобы осадить шведскую крепость Нотебург (Шлиссельбург); крепость была взята 11 сентября 1702 года.

Посещение царем Соловецкого Спасо-Преображенского монастыря летом 1702 года, что и понятно, не прошло для Поморья бесследно.

Будучи поклонником европейского судостроения, царь с негодованием замечал, что основу русского северного торгового флота составляют поморские кочи, лодьи, карбасы и шняки.

28 декабря 1715 года император направил архангельскому вице-губернатору указ, в котором выдвинул следующее требование: «По получении сего указу объявите всем промышленникам, которые ходят на море для промыслов на своих лодьях и кочах, дабы они вместо тех судов делали морские суды галиоты, гукары, каты, флейты, кто из них какие хочет, и для того (пока они новыми морскими судами исправятся) дается им сроку на старых ходить только два года».

Понятно, что указ был встречен беломорскими мореходами «в штыки», потому что во исполнение августейшего постановления разрушению подлежала веками отлаженная система поморского судостроения, проверенная и абсолютно отвечающая требованиям местного климата и условиям навигации.

В ответ на высочайшее имя была направлена жалоба, что «для мореплавания им (поморам) велят строить речные лодки». Петр ответил разрешением оставить уже имевшиеся карбасы и кочи, но новые строить запретил под угрозой отправки на каторгу — «дать на тех заорленных (специально отмеченных. — М. Г) доходить, а вновь отнюдь не делали б, а буде кто станет делать после сего указу новые, тех, с наказанием сослать на каторгу, и суда их изрубить».

Также царь запретил отправлять из Архангельска грузы на судах «прежнего дела».

Однако, как это часто бывает в России, за пределами Архангельска, на Карельском, Поморском и Лямицком берегах Белого моря судостроительные указы Петра I практически не выполнялись, потому что предписанные конструкции и размеры «правильного» голландского судна совершенно не соответствовали условиям Беломорского мореходства. И лишь в 1730 году по ходатайству соловецкого настоятеля архимандрита Архангелогородского и Холмогорского Варсанофия (1694—1759) был издан указ, разрешающий строить «староманерные суда».

Харизматичный епископ Варсанофий, прибывший на Соловки в 1720 году из Александро-Невской лавры, в полной мере воплотил в себе черты священнослужителя и монаха Петровской поры: участник морских сражений со шведами на фрегатах «Арендаль» и «Ингер-манланд» в сане обер-иеромонаха, строгий ревнитель благочестия, вплоть до рукоприкладства и пыток, поборник духовного образования, активный противник южнорусских и малороссийских влияний в российском просвещении, впоследствии (с 1734 года) член Святейшего синода в сане архиепископа.

На острове Варсанофий в первую очередь занялся упорядочением хозяйственной и торговой деятельности обители. Всегда и везде (в Москве, Петербурге, Архангельске) он со свойственными ему резкостью и нетерпимостью к возражениям отстаивал интересы Спасо-Преображенского Соловецкого монастыря. Так, «Соловецкий летописец» сообщает: «От Санкт-Петербургской конторы Соляного правления требованы были подробные ведомости о всех поморских монастырских варницах, с тем чтобы обязать настоятелей соловецких увеличить соляные промыслы и поставлять в казну соль по назначаемой от оной конторы цене. Архимандрит Варсанофий на это объявил, что по возвысившейся цене на жизненные потребности и по недостатку дров заводить вновь варницы монастырь не в состоянии».

Частые посещения столицы Империи сблизили соловецкого настоятеля со многими придворными вельможами (в частности, из Верховного тайного совета), а в 1730 году Варсанофий был лично представлен императрице Анне Иоанновне. Скорее всего, именно это обстоятельство позволило начать в Соловецкой обители строительные и реставрационные работы, а также открыть свое канатное производство.

Однако высокие знакомства (особенно в эпоху дворцовых переворотов) оказались делом опасным. О жестоких действиях архиерея по отношению к духовенству вдруг стало известно в Святейшем синоде, и на Варсанофия было заведено дело. Припомнили ему и связи с нежелательными на тот момент политическими персонами. В результате владыка Варсанофий был вынужден уйти на покой и вскоре скончался в возрасте шестидесяти пяти лет.