Иван Корейша. — Соловецкие богомольцы. — Соловецкий транспорт. — Яков Мордвинов. — Ладожская сойма. — Петр Челищев. — Монастырский быт. — Трубники, обетники, годовики. — Быт соловецких трудников. — Молитва «по обещанию». — «Обетное»мироощущение. — Михаил Пришвин. — Купальни на Святом озере. — Люди искусства на острове. — Елизавета Феодоровна. — Открытие судоходной канальной системы. — Монастырская радиостанция. — Феликс Юсупов. — Упразднение Соловецкой тюрьмы. — Смута 1913 года. — Архимандрит Иоанникий. —Массовые пострижения в монашество. — Архимандрит Вениамин

7 мая 1806 года выпускник Смоленской духовной семинарии и академии 23-летний преподаватель Закона Божия в Поречском духовном училище Иван Яковлевич Корейша совершенно неожиданно прервал урок. Какое-то время он просто молчал, потом закрыл книгу и, не говоря изумленным питомцам ни единого слова, вышел из класса.

Так, ни с кем не попрощавшись, не заходя домой, без денег и вещей Иван Яковлевич отправился паломником в Соловецкий Спасо-Преображенский монастырь.

На остров Корейша прибыл в сентябре.

Будучи совершенно восхищен монашеской жизнью в одной из величайших обителей Русского Севера, Иван Яковлевич пробыл здесь год в качестве послушника и уже было собрался принять иноческий постриг на острове, но неожиданно вспомнил о своем намерении непременно посетить Киево-Печерскую лавру и столь же неожиданно, как это было в Поречье, отбыл на материк

Впоследствии имя этого человека, который 44 года из 77 лет своей жизни провел в стенах Преображенской психиатрической больницы в Черкизове, станет хорошо известно в Москве и Петербурге. А такие классики русской литературы, как Ф. М. Достоевский, А. Н. Островский, Н. С. Лесков и Л. Н. Толстой, сделают его героем своих произведений.

В историю Русской Церкви Иван Яковлевич Корей-ша, придумавший себе странное прозвище «студент хладных вод», вошел как юродивый Христа ради. Его подвиг был высоко оценен митрополитом Московским Филаретом (Дроздовым), хотя ни местного, ни общецерковного прославления он так и не получил.

Нашу главу о повседневной жизни Соловков рубежа XVIII—XIX веков мы не случайно начали с короткой заметки о легендарном московском юродивом. Тот факт, что Иван Яковлевич посещал остров и даже жил на нем в течение года, во многом позволяет добавить известные краски к такой теме, как соловецкие паломники.

Следует заметить, что со второй половины XVIII века приток богомольцев на остров заметно возрос.

Причин тому было две.

Во-первых, решительным образом изменилась транспортная инфраструктура.

Соловецкий монастырь стал значительно более доступен для обитателей материка. Сюда можно было добираться через Онегу, Сумской посад, Кемь и Архангельск. Более того, в Архангельске, Кеми и Сумпосаде были построены монастырские подворья (в Архангельске два), решавшие среди прочего задачи по централизованной отправке паломников на остров.

Филолог, фольклорист Наталья Михайловна Ведерникова пишет в своей статье «Соловецкие паломники»: «Заметное увеличение числа богомольцев после 1861 г. заставило монастырь приобрести собственные суда для грузовых перевозок и перевозки паломников. Во второй половине XIX в. из Архангельска на Соловки ходили соловецкие суда “Вера”, “Надежда”, купленные монастырем в 1860-е гг., и пароходы “Соловецкий” и “Михаил Архангел”, приобретенные монастырем в 1880-х гг. Самые бедные богомольцы нанимали на Летнем берегу кормщиков и переправлялись на лодках до Голгофы, а оттуда далее в монастырь... Наибольшее число паломников добиралось в монастырь через Архангельск. Этот путь, казалось бы, наиболее простой, был самым тяжелым. Пароход “Михаил Архангел”, осуществлявший перевозку пассажиров и груза от Архангельска, не справлялся с потоком богомольцев. О тяжелых условиях, в которых оказывались паломники из числа простого люда, вспоминают многие. “Трюмы и палубы вмещают только 60 человек, но туда сажают еще сверх комплекта, и получается цифра 850 человек, что для такого парохода, как ‘М. Архангел’, является колоссальной. Людей грузят в трюм, как каменный уголь или мучные мешки. О сидении не может быть и речи. Стоят, плотно прижавшись друг к другу плечами. Смесь человеческого пота, овчинных и валеных одежд, специфический запах больных, которых масса среди богомольцев... Тем не менее даже такой скотской переправы добиваются тысячи...” (из книги К Дерюгина «Путешествие на Соловки по Мурманскому берегу и из Колы в Кандалакшу через Лапландию», 1899)»-

В конце XIX века ежегодный приток паломников доходил до пятнадцати тысяч человек

Также известно, что на острове были разработаны местные маршруты: посещение Филипповской пустыни, Вознесенского скита на Секирке, Савватиевского скита, где поклонялись главной святыне скита — иконе Богоматери Одигитрии, принесенной на остров преподобными Савватием и Германом, а также острова Анзер (через Реболду) в Троицкий Елеазаров и Голгофо-Распятский скиты.

Интересную информацию о паломнической логистике мы обнаруживаем и в статье Сергея Яковлева, помещенной в 11 -м выпуске «Соловецкого сборника» (Архангельск, 2015):

«В XVIII — начале XIX в. каждый паломник должен был иметь специальный билет-разрешение, выданный властями по месту жительства, на совершение путешествия в Соловецкий монастырь...

Билеты на соловецкие пароходы продавал монах; в июне, июле, августе на суда стремилось попасть множество людей, выстраивались очереди, создавалась давка. С середины XIX в. перевозкой богомольцев стал заниматься в основном Соловецкий монастырь, но в более ранние времена это было не так. В XVI—XVIII вв. их (наряду и с монастырскими парусными судами) перевозили архангелогородские мещане, купцы и крестьяне окрестных деревень. На борт пассажиров брали ладьи, гукоры и карбасы... Поморские суда были заполнены до отказа, так как кормщики получали деньги за каждого перевезенного богомольца».

Поездка на острова часто была сопряжена с опасностями, порой приводившими к трагическим последствиям.

Так, 25 июля 1873 года произошло крушение парохода «Вера». Он сел на коргу (каменный отвал с высокой береговой линии, входящий в воды) рядом с тоней «Овсянка» на берегу Большого Соловецкого острова.

Очевидцы того крушения писали: «Помощь ему могла быть подана не скоро, так как монастырь отстоял водяным путем за 40, а сухим не ближе 25 верст... Между тем, настала ночь, и, к несчастью, бурная; волны бушевали со всею силою; пароход в течение нескольких часов ежеминутно поднимался вверх и, опускаясь, ударялся о каменистый грунт. Наконец, железный корпус парохода, прослуживший уже больше 25 лет (с 1847 года) и немало, в течение своего существования, претерпевший различных приключений, не выдержал борьбы: кормовая часть его в одном или двух местах проломилась и пустила воду».

Понятно, что доставка паломников на остров и обратно на материк была важной статьей монастырского дохода. В середине XIX века трудами соловецких архимандритов на острове была создана достаточно развитая по тем временам техническая база по строительству, ремонту и обслуживанию судов, а также обширная инфраструктура по обслуживанию богомольцев.

Второй причиной роста посещений Соловецкого Спасо-Преображенского монастыря на рубеже XVIII— XIX веков следует назвать появление разного рода светских путевых записок (заметок), посвященных острову.

По праву начало соловецкому, если угодно, трэвел-жанру положил капитан Яков Яковлевич Мордвинов (1729—1799), написавший «Журнал о походах на Соловки и Валаам».

Мордвинов посетил остров четыре раза, причем между первым и последним путешествием капитана прошло ровно 40 лет.

На Соловки Мордвинов ходил на двух видах судов: на карбасе по морю и на ладожской сойме по рекам (материковая часть путешествия).

О втором виде судов стоит сказать несколько слов отдельно.

Сойма — двухмачтовая парусно-гребная лодка; скорее всего, она восходит к древнефинскому судну, впоследствии освоенному карелами и новгородцами.

Исследователь Валаамского и Соловецкого монастырей, историк Андрей Епатько, пишет: «Быстрые на ходу, легкие под парусами и хорошо лавировавшие соймы были незаменимы в коварных водах Приладожья и Прионежья».

Поморские и ладожские хождения Якова Яковлевича также были сопряжены с многочисленными трудностями и опасностями. Так, последний поход 1784 года чуть не закончился для Мордвинова и его людей трагедией, когда их карбасы были затерты льдами и у них кончились запасы хлеба.

Но что представляется совершенно удивительным — так это то, что, невзирая на все эти перипетии, капитан настойчиво продолжал вести свой журнал.

Журнал Якова Яковлевича выглядит предельно скупо: лишь сухая информация о количестве храмов, приделов, святынь, а также о качестве крепостных сооружений, что, впрочем, можно понять — военный человек, начавший свою службу в Ингерманландском пехотном полку солдатом, участник многих баталий и походов, Мордвинов, видимо, не был склонен к романтическим восторгам по поводу древней обители или же почитал сдержанность и немногословность за изрядную добродетель.

Вот записи от 1784 года:

«Июня 15-го утреню слушали в соборной Преображенской церкви, а раннюю обедню в больничной церкви у Филиппа митрополита, позднюю обедню в соборе, и после обедни был у наместника монастырскаго по его приглашению и подчиван водкою, обедал в гостином дворе присланныя из монастыря кушанья, как и в вечеру, только прибавлена штука семги, а по обеде был у казначея и отдал ему посланныя от подполковницы Натальи Михайловны Вындомской деньги на поминовение умершей тетки ея госпожи Скобельциной 100 р., да записал в литию имя свое и жены своей Варвары Степановны, и отдал ему с имени по 10 р., и подчиван от него монастырским пивом, а после ходил с ним в ружерную палату и видел тут разныя вещи, как и прежде, дачи Бориса Петровича Шереметьева и весьма длинныя винтовки подаяния Царя Ивана Васильевича, а потом были в ризничей и видели все то же, как описано под № 2-м; прежняя колокольня изломана, а построена вновь над Успенскою церковною трапезою, не малой высоты, на которую и колокола подняты, а совершена 1777-го в сентябре месяце, такоже и часы перенесены; 1-й большой колокол, называемый Преображенский, 1100 пуд, лит в Соловках на монастырском коште из стараго, Борисовича (имеется в виду большой колокол, подаренный Борисом Годуновым. — Прим, изд.), да к тому прибавлено покупной меди и олова; мастер был санкт-петербургский купец Петр Дмитриев сын Евдокимов; 2-й литейный, весом 527 пуд; 3-й полиелейный, весом 284 пуда, а лил вышеписанный мастер Евдокимов, и множество других малых колоколов, а прочее все описано под № 2-м. И пред вечернею служили соборные молебны, и слушали в соборе вечерню, и возвратились в гостиный двор, где и ужинали присланное с трапезы кушанье.

Июня 16-го раннюю обедню слушали на кладбище в церкви Преподобнаго Онуфрия Великаго, а позднюю в соборе, обедали на гостином дворе и, по обеде, взяли благословенные монастырские хлебы и, помолясь у Преподобных в церкви и простясь с казначеем, ибо архимандрита Иеронима в то время еще не было, и находился в Суме, под вечер поехали из монастыря в море между льдами ж к помянутым островам Кузовы, и ехали мимо луды Топы, на оной деревянная часовня и монастырские кельи, от монастыря 15 верст; ко оной не приставали, и до Кузовов от оной луды 15 верст, а как проехав луду, стали выезжать изо льдов, то лед весьма был стеснившись, так что принуждены были, вышед на лед, стягами и шестами очищать проезд, и едва из онаго выбрались, и ехали к Суме тем же трактом, коим и в Соловки ехали, а Кузова остались вправе, верстах в осьми».

Доскональное описание соловецкого быта таит в себе любопытную информацию, в частности, о том, что в монастырской звоннице хранились колокол, подаренный обители Борисом Годуновым, а также уникальные «два маленьких глиняных колокольчика, которые употребляемы были при жизни преподобных Зосимы и Савватия».

В 1791 году Соловецкий монастырь посетил секунд-майор, однокашник по Пажескому корпусу и Лейпцигскому университету А. Н. Радищева Петр Иванович Челищев.

Оставленные им путевые заметки — «Путешествие по Северу России в 1791 году Белым морем от приморской деревни Сорокиной до Соловецкого монастыря» — по стилю чем-то напоминают радищевское «Путешествие из Петербурга в Москву».

Читаем такие строки:

«Того же 22 числа июня в воскресение после обеда оного ж крестьянина Петра Лукьянова нанял, чтобы он довез меня с людьми и экипажем в большой своей лодке до города Кеми, 50 верст за два рубли пятьдесят копеек, а если доставит в Соловецкий монастырь, до которого от деревни Сорокиной 90, а от города Кеми 60 верст, то за пять рублей; и сделавши на той лодке простую, на скорую руку для защиты от дождя и морского холодного ветра каюту и склавши в нее экипаж, не могши в двое суток дождаться благополучного попутного ветра, а при небольшом противном ветре дождавшей идущей обратно в море нам попутной прибылой воды, в восемь часов по полудни поехали с четырьмя гребцами греблею...

Подъезжаючи к Соловецкому монастырю и острову, проезжали мимо небольших островов Бабья, Воротня, Песья Корги, три Сенные да две Парусинные лудицы; из них на Бабьей Корге, когда князь Мещерин покорял живших в Соловецком монастыре монахов и бельцов, тогда их на ней наказывал и многих казнил смертию, кои там и погребены; а против Воротней Корги, во означение для приезда к монастырю фарватера двумя поставленными в воду большими крестами, между которыми ездят, сделаны ворота. Проехавши от Немецких островов или Кузовов 30, от города Кеми 60, а всего от деревни Сорокиной морем 134 версты, того ж 25 числа июня в среду в восемь часов по полудни, приехав к Соловецкому монастырю, стали квартерою во отведенных за монастырской стеною в деревянных гостиных кельях».

Воображение тут же рисует картину, вполне узнаваемую по известным описаниям Александра Николаевича Радищева из его «Путешествия...» и при этом самым удивительным образом совпадающую с приключениями Петра Ивановича Челищева: «Не успел я войти в почтовую избу, как услышал на улице звук почтового колокольчика и чрез несколько минут вошел в избу приятель мой Ч. (Петр Иванович Челищев. — М. Г.). Я его оставил в Петербурге, и он намерения не имел оттуда выехать так скоро. Особливое происшествие побудило человека нраву крутого, как то был мой приятель, удалиться из Петербурга, и вот что он мне рассказал: Версты с четыре плыли мы благополучно. Шум весел единозвучностию своею возбудил во мне дремоту, и томное зрение едва ли воспрядало от мгновенного блеска падающих капель воды с вершины весел. Внезапу острый свист возникающего вдали ветра разгнал мой сон, и отягченным взорам моим представлялися сгущенные облака, коих черная тяжесть, казалось, стремила их нам на главу и падением устрашала... Но ветр усиливался постепенно, понуждал думать о достижении берега. Небо от густоты непрозрачных облаков совсем померкло. Сильное стремление валов отнимало у кормила направление, и порывистый ветр, то вознося нас на мокрые хребты, то низвергая в утесистые рытвины водяных зыбей, отнимал у гребущих силу шественного движения. Следуя поневоле направлению ветра, мы носилися наудачу»

Описание Соловков у Челищева, с одной стороны, исполнено пунктуальной педантичности и в этом схоже с заметками Якова Мордвинова. Но с другой стороны, мы встречаем в тексте оригинальные описания и самобытные сравнения. В частности, на себя обратили внимание такие строки Петра Ивановича: «Во оный монастырь каждый год в марте месяце большие чайки прилетают, и живут внутри и около монастыря до августа месяца, и выводят в монастыре и около на крышах и возле дорог своих детей, и во все оное с марта до августа месяца время так смелы и не боязливы, что их можно ловить руками. А в августе месяце прилетают вороны и, выгнав из монастыря чаек, живут всю зиму до марта месяца, а в марте опять прилетают чайки и выгоняют воронов».

В течение восемнадцатидневного пребывания на острове (с 25 июня по 13 июля) Челищев посетил все соловецкие достопамятности и весьма подробно описал их. Особенно интересны заметки путешественника, касающиеся удаленных и уединенных островных тоней и скитов, которые посещают далеко не все богомольцы (как, впрочем, и сейчас).

«Отъехавши от монастыря Соловецким островом пятнадцать верст, остановились в сделанной возле моря на берегу того же острова монастырской пристани, называемой Ребалды, — читаем в «Путешествии по Северу России». — В ней живут монастырские промышленники, которые ловят морских разных зверей, рыбу и перетапливают морских зверей сало. Строения в оной пристани деревянного — для приезда архимандрита кельи и часовня; салотопня; для жительства промышленников и работников, — во одной связи, две черных избы, и для прибору звериных и рыболовных снастей и кож три амбара... Едучи же (в простой монастырской лодке) салмою или плесом, видны были вдали в правой стороне два Муксалмских острова (на которых прежде был довольно для монастыря достаточный коровий двор); они расстоянием один от другого не более полуверсты, оба во окружности до тридцати верст, а в левой, вблизи два небольших низких и ровных острова, Замошня и Золотуха; они по тамошнему обыкновению, по низкости и ровности называются коргами; на них промышленники бьют морских зверей: белух, нерп и зайцев».

Кроме Анзерских скитов в ту поездку Челищев посетил Филиппову и Савватиеву пустыни, а также Исаково, Сосновку и Секирную гору

На материк Петр Иванович вернулся через Онегу, оставив о городе следующие характерные воспоминания: «Купечество и мещанство сего города главный торг и собственный свой промысел имеют морскими рыбами... Самый оного города богатый первой гильдии купец Иван Михайлович Дьяков каждый год собственных своих для звериного и рыбного промысла на Мурманский берег и прочие помянутые места и к Шпицбергену отправляет от четырех больших лодий и кочмаров. Один год отведывал он ловить китов присланными ему от графа Александра Романовича Воронцова голландскими инструментами, которыми он по голландской методе оного и поймал; но поелику изготовление снаряду поручил он простым своим работникам, которые из простого корыстолюбия испортили всю ловлю, ибо вместо хорошей пеньки положили пакалья, отчего снаряд не стал держать, то они порастеряли инструменты, упустили зверя и потеряли к ловле китов охоту».

Вполне естественно, что подобного рода путевые заметки, а также живые воспоминания и рассказы очевидцев о Соловецком монастыре сыграли значительную роль в привлечении на остров паломников.

Причем были это люди разных возрастов, представители разных сословий и разного уровня образования: крестьяне и столичное дворянство, духовенство и работный люд, военные и городские сумасшедшие, калеки и беглые арестанты.

Церковь понимает паломничество по святым местам как один из видов проявления благочестия, вызванного желанием увидеть великие святыни, помолиться в местах, особо значимых для христианина, воздать таким образом Господу, Божией Матери, святым угодникам Божиим видимое поклонение. С древности паломники отправлялись в странствие, чтобы увидеть места, связанные с земной жизнью Спасителя, помолиться у Гроба Господня. Позже к местам массового богомолья прибавились известные монастыри, лавры, места погребения подвижников, а также чудотворные иконы.

Изначально паломничество воспринималось как своего рода духовный и аскетический подвиг, не являющийся обычным путешествием, но видом послушания, налагаемого на богомольца его духовником. В паломничестве обычному мирянину предоставлялась возможность, отринув мир, следовать за Христом в прямом смысле этого слова — пешком, преодолевая трудности, невзгоды, многие километры, отлагая всякое попечение о себе, совершенно при этом полагаясь на волю Божию и на помощь «добрых самаритян», которые могут встретиться (а могут и не встретиться) на его долгом пути к святыне.

Кроме паломничества во Святую землю (что позволить себе могли немногие) русский богомолец считал своим долгом посетить Киево-Печерскую лавру, Троице-Сергиев монастырь, древние соборы Московского Кремля, а также Валаамскую и Соловецкую обители.

Анализируя паломнический поток на остров, известный исследователь Соловков писатель А. А. Сошина выделила две основные категории богомольцев, приезжавших в Спасо-Преображенский монастырь: «трудники», «обетники» или «годовики», которые подвизались в обители длительное время (год и более), и паломники, приезжавшие в монастырь на несколько дней в летний период.

В своей статье «Соловецкое богомолье» (Соловецкий вестник, 1993) А. А. Сошина пишет:

«Первые богомольцы-трудники появились в монастыре едва ли не с его основания. Это были жители беломорских селений, зачастую входивших во владения монастыря.

В XIX в. число “обетников” достигало 5—6 сотен, а иногда достигая 1000 человек Богомольцы-трудники работали в монастыре бесплатно, получая за труд только питание, одежду и койку в общежитии».

Из воспоминаний историка Архангельских земель А. И. Фомина от 1789 года: «Безденежные трудники, коих бывает в год от 20 до 50 человек, по вступлении их в монастырскую службу получают всю полную одежду монастырскую, отдав свое платье в сохранение чиновнику, дабы при выходе, окончив обет, опять его получить. Больше они уже не имеют попечения, как одеться в сие платье по годности, переменять изодравшееся, изветшалое и замаренное: им нет нужды ни в игле с нитками, ни в шиле с вервами. Всегда магазины отворены для перемены, и никогда нет в том затруднения. С топорами и другими орудиями то же делается, а испорченное особенные люди поправляют. И так всякий трудник ни о чем не заботится. Назначенное ему без отягощения дело составляет прогулку от праздности; жилище дают ему пространное и топленое; к столу садится, набранному яствами, с нарезанным обилием хлеба; постелю имеет покойную; одной недостает роскоши, коя в здешних мало щекочет, кроме опийства, но в прочем какое отдохновение от всех попечений и какое блаженство для склонных к флегматической жизни».

Морской врач, основоположник отечественной военной стоматологии Петр Федорович Федоров, посетивший Соловки в 1889 году, на жизнь монастырских трудников взглянул несколько иначе: «Стол, на стене образ, на койках разбросанное платье, под койками грязное белье, а ночью на печке потные портянки и мокрая одежда — вот и вся обстановка училищного и конного корпусов, обстановка грязная, бедная, неприглядная, запущенно-казарменная. В любой крестьянской бедной избушке больше уютности, чистоты, порядка, чем здесь. Посещая эти комнаты, я всегда выносил такое впечатление, как будто я входил в какой-нибудь ночлежный приют столичного отребья и бедноты. Зимой комнаты эти освещаются керосиновыми ночниками без стекол, отчего воздух переполняется массой копоти и вредных газов. Проспавший ночь в такой комнате встает с головной болью, а выделения рта и носа принимают черный, сажеобразный цвет».

Особую группу соловецких трудников составляли мальчики-подростки, или, как их называли на острове, «безбрадные трудники».

Изначально юные паломники жили в монастыре только летом, но в 1860 году по благословению архимандрита Порфирия (Карабиневича) (1813—1865) на острове было учреждено двухклассное училище. С этого момента пребывание «безбрадных» в монастыре увеличилось до двух лет. Мальчики не только работали (в летние месяцы), но и учились — осваивали какое-либо ремесло, обучались грамоте, а также постигали богослужение и церковное пение.

Как правило, отправка ребенка мужского пола на Соловки совершалась родителями «по обещанию» или «по обету».

«В русской традиции, особенно в народной культуре Русского Севера, “обещаться”, давать “оветы” (“обеты”) — составляет неотъемлемую часть духовной жизни, — пишет Н. М. Ведерникова. — “Обет” — это то, что должно быть неукоснительно соблюдено. Понятие “обета” (завета) включает в себя принесение своего рода жертвы в знак благодарности за ожидаемое или дарованное Богом исцеление, спасение (на войне, от бури, пожара, наводнения, засухи и пр.). В литературе и устных рассказах одним из наиболее непреложных обетов было обещать ребенка, т. е. послать в монастырь на послушание.

Помолиться “по обещанию” являлось серьезным доводом для совершения паломничества. Брать “обещание” становилось добровольным наложением на себя определенных обязательств: этических или физических запретов или же приношение даров Богу как вещественных (узорного полотенца, платка, одежды, денег и др.), так и связанных с понятием “потрудиться” во славу Божью. Паломничество на Соловки — это главным образом паломничество по обету. Преодоление моря, сопряженное с опасностями, тоже заставляло помнить о святых покровителях этих мест — Зосиме и Савватии. “Преподобные Зосима и Савватии, несите нас на святые острова”, — с такой молитвой обращались кормщики, выходя в море. В Поморье повсеместно бытует поговорка: “Кто на море не бывал, тот Богу не молился”. Немало существует устных рассказов, как молитва утишает бурю. Таким образом, море также представало как испытание на пути к святости и принесения “обета”».

Вообще следует заметить, что «обетное» мироощущение было (и остается) своего рода реализацией мистического сотрудничества человеческого и Божественного, того, что преподобный Максим Исповедник называет «синергийностью», соучастием, посильным опытом стяжания Божественной благодати.

Достаточно вспомнить о весьма распространенной практике установки обетных крестов с последующим воплощением обета, обещания в жизнь. Подробно изложенная выше история Кийского креста патриарха Никона на острове Кий во спасение от морской бури становится еще одним подтверждением того, что обет является важным связующим морально-этическим элементом, когда верность данному слову сохраняется сквозь годы и дает возможность ощутить неспешное и величественное течение времени, совершенно увериться в правильности поставленной перед собой цели, в ее Богоугодности.

Путешествуя в 1907 году по Русскому Северу, фотограф и писатель М. М. Пришвин (впоследствии его путь — творческий, разумеется, — повторят Б. Шергин и Ю. Казаков) выделил две группы богомольцев, совершавших паломничество в Спасо-Преображенский Соловецкий монастырь: «обетники» и «по усердию».

Именно «по усердию» на острове оказался Иван Яковлевич Корейша, о котором мы упомянули в начале этой главы. Усердие в данном случае следует понимать как стремление посетить святое место, о котором много слышал, поклониться чудотворным иконам, святым мощам, ощутить и напитаться той неповторимой атмосферой, которую вобрали в себя тот или иной храм, монастырь, местность. Причем уже сам факт посещения (неблизкий путь, проделанный пешком или на перекладных) становится частью молитвенного трудничества.

Непременным условием всякого богомолья становится обязательное посещение храмов и монастырей, которые встречаются на пути паломника. В данном случае речь идет о храмах Архангельска, Кеми, Онеги.

Интересные воспоминания о соловецких паломниках оставил писатель С. Д. Протопопов, посетивший монастырь в 1903 году:

«Большинство паломников принадлежат к людям очень невзыскательным, имеющим о комфорте и чистоте самое провинциально-русское понятие. Братия Соловецкая, состоящая по преимуществу из крестьян, тоже к удобствам жизни предъявляет минимальные требования... Часов в пять утра по коридорам монастырской гостиницы идет будильщик и неистово звонит. Это сигнал к заутрени. Богомольцы встают и со всех сторон длинными вереницами тянутся к монастырю, внутри стен которого паломникам ночевать не полагается. Большинство богомольцев отстаивают заутреню, раннюю обедню, затем и позднюю. Многие говеют. В полдень все идут в трапезную обедать. Главный паломник — простонародие. Многие из них часть пути делают пешком, безропотно претерпевают все неудобства путешествий в III и IV классах и по “артельным билетам”. В Архангельске они не стесняются зачастую просить милостыню на путь, просить администрацию о даровых билетах... К простонародным паломникам... следует причислить и монахов с монахинями разных других монастырей, а также и чужих послушников, стекающихся в Соловецкий в значительном числе... Эти монахи, монахини, послушники и послушницы, по большей части крестьяне и крестьянки по происхождению, не только крайне невзыскательны, но еще и принципиально считают за грех на что-либо роптать во время паломничества. Привычка к бедной и грязной обстановке, к лишениям, к отсутствию элементарнейших удобств усугубляется идеей аскетизма, глубокими корнями засевшей в русском православном монастырском подвиге. По прибытии в Соловецкий эти люди, несмотря ни на какую погоду, часто пронзительно-холодную, сырую, туманную и ветреную, немедленно спешат искупаться в расстилающемся близ монастыря “Святом” озере».

Для той надобности на берегу озера были устроены купальни — мужская, женская и детская. Здесь же искупавшимся выдавали специальные ярлычки для прохода на территорию монастыря.

В начале XX века на острове появилась еще одна группа посетителей — туристы.

Читаем в книге К. Труша «Соловки в августе 1905 года»: «Соловецкий монастырь посещается главным образом богомольцами, которых в год перебывает до 24 000 за навигационное время. Помещение и пища предоставляются от монастыря, пароходный тариф невысок, да, кроме того, практикуется и бесплатный провоз совсем безденежных пассажиров; репутация монастыря давнишняя и прочно установившаяся; отношение монахов к посетителям доброжелательное. Все это из году в год поддерживает приливную волну богомольного люда на обычной высоте, а приношения, которые в том или другом размере, но каждый посетитель обязательно сделает, являются для монастыря солидной доходной статьей. Затем посещают монастырь экскурсанты-воспитанники гимназий, семинарий и других учебных заведений, преимущественно северяне. Собственно, турист, т. е. человек, который ничем не занят и всем интересуется, здесь редок. Его доставят, правда, с некоторым комфортом на мурманском пароходе, но на островах он попадет в общую массу “трудовиков” и не получит от монастыря никаких особых удобств. Мы говорим, конечно, о рядовом туристе; в единичных случаях есть и исключения.

В июне 1903 г. приезжал в Соловецкий монастырь французский посланник Бомпар. Стояла чудная погода, море было спокойно. Бомпар останавливался в покоях настоятеля, имел у него стол из лучших даров Белого моря, его возили по островам в экипаже архимандрита и всё показывали. Перед отъездом Бомпар высказал, что нигде во время своих путешествий он не чувствовал себя так хорошо, как на Соловках, и подарил архимандриту свой портрет с подписью...

В партии 8—9 августа был один турист, который прошел пешком по Кольскому берегу и потом на мур-майском пароходе приехал на Соловки. Серые дни, монахи да богомольцы, травы да квас за трапезой, а главное чайки, эти неугомонные, бессонные, прожорливые чайки произвели на него впечатление даже более гнетущее, чем качка обратного пути. Он искренно радовался, когда от этих неприятностей мог отдохнуть в вагоне, и говорил, что за все свои путешествия он не видел более скучного и утомительного места, чем Соловецкие острова».

Может быть, тогда впервые на остров стали приезжать люди, лишь отчасти связывающие свой визит на архипелаг с духовно-религиозными мотивами. Их более влекла экзотическая природа Соловков, а также возможность погрузиться в живую атмосферу русского Средневековья, но при этом отдавая себе отчет в том, что на дворе XX век — время электричества, аэропланов, паровозов и синематографа.

Так в начале века архипелаг стал местом паломничества людей искусства.

С 1901 по 1917 год тут побывали художник В. М. Нестеров, писатель Е. И. Замятин, поэт С. А. Есенин, фотограф С. М. Прокудин-Горский.

В июле 1913 года древнюю обитель изволила посетить великая княгиня Елизавета Феодоровна.

Об этом посещении Высочайшей особой Соловецкого монастыря следует рассказать особо.

На остров Елизавета Феодоровна прибыла утром 26 июля 1913 года на пароходе «Вера» в сопровождении князя Феликса Феликсовича Юсупова (младшего), казначея Марфо-Мариинской обители В. С. Гордеева, егермейстера Высочайшего двора А. А. Зурова, епископа Нафанаила, архимандрита Трифонова Печенгского монастыря Иоасафа, а также статского советника Н. Д. Козьмина.

После Божественной литургии было принято решение посетить островные скиты и пустыни.

Из письма Елизаветы Феодоровны Государю Николаю Александровичу:

«После завтрака выглянуло солнце, и мы отправились в чудесный маленький скит св. Филиппа (митрополита Московского), с чистым родником у церковки, с фигурой сидящего Христа, сделанной руками святителя, с его маленькой кельей... Такие великолепные виды открываются со стороны скита, такие восхитительные луга, отвоеванные у болот... Затем мы исповедовались и стояли вечернюю службу. Одной из особенностей Соловков являются чайки (по-немецки moven; не помню, как это по-английски; я пишу на английском; может, другим ты позволишь заглянуть в письмо и правильно перевести), которые кричат сутками напролет и в самом монастыре, и за его стенами. Они напоминают ручных цыплят. Милые птицы, сейчас у них уже выводок, коричневатого цвета, который учится летать. Улетают они в сентябре, а возвращаются в марте. В Соловецке и Архангельске никогда не бывает диких холодов, поскольку море в какой-то мере согревает их».

По воспоминаниям современников и свидетелей, визит великой княгини в Соловецкий Спасо-Преображенский монастырь был приурочен к открытию на острове судоходной канальной системы, которая была разработана еще при святителе Филиппе (Колычеве), но лишь в начале XX века трудами архимандрита Иоанникия (Юсова) расширена, оснащена по последнему слову техники того времени и введена в эксплуатацию. Также при преосвященном на острове были построены электростанция, телеграф и открыта монастырская радиостанция, которой был присвоен свой позывной сигнал — «RSL».

Итак, «Ее высочество после совершения молебного чина изволила перерезать ленточку, тем самым обозначая открытие канала, названного по сему случаю Елисаветинским» («Архангельские епархиальные ведомости»), Архимандрит Иоанникий, присутствовавший на мероприятии, имел с великой княгиней душеполезный разговор и, по словам Феликса Юсупова, объяснил Елизавете Феодоровне, почему Соловецкий монастырь называется ставропигиальным (ставропигия — статус, который присваивается монастырям или лаврам и обозначает их подчинение непосредственно патриарху или Святейшему синоду).

Из письма Великой княгини Елизаветы Феодоровны Государю: «Мы совершили чудесную поездку в скит Секирная гора... вид прелестный, напоминает Байдарские ворота (сооружение близ Фороса в Крыму, 1848 года постройки. — М. Г.), только здесь уйма леса, гладь озер, настоящее дивное море. Трудно сказать, что из них прекраснее! В церкви есть две часовни, одна над другой, есть и маяк, который светит на 60 верст. Я поднималась на самый его верх. Затем мы отправились на вечернюю службу в скит св. преп. Савватия (он первым прибыл на остров). Преп. Зосима прибыл туда позже и основал монастырь. Святитель Филипп начал его обустройство. Эти трое и множество других принесли на этот дивный остров Божие благословение. Их миссионерские труды суть бесконечное добро, которое они оставили в наследство годовикам, постигающим глубины веры, ученикам, жаждущим благочестивой жизни».

Сопровождавший Елизавету Феодоровну в этой поездке князь Феликс Юсупов тоже оставил весьма любопытные заметки о Соловках, которые, впрочем, отличала столь свойственная автору язвительная надменность:

«Монастырь особенно примечателен был зубчатыми стенами из серого и красного круглого камня. Там и сям над стенами — башни. Места вокруг сказочные. Бесчисленные озера с ясной водой сообщаются меж собой канальцами, и остров сам похож на архипелаг — множество поросших ельником островков... Кельи, отведенные нам, были чисты и уютны. На беленых стенах висели иконы и теплились лампадки. Зато пища оказалась негодной... Великая Княгиня ходила на все службы. Поначалу с ней ходил и я, два дня спустя был сыт по горло и просил уволить меня от сей обязанности, сказав, что монахом не стану наверняка. Об одной из служб сохранились у меня особенно мрачные воспоминания. Пришли на нее четверо черноризцев-отшельников. Клобуки они скинули, виднелись изможденные лица. Босые ноги и голые черепа были словно черной их ризе белая оторочка. Одного из них мы посетили в лесу, в землянке, где жил он. В узкий проход в земле в нее ходили, верней вползали, на четвереньках. В такой вот позе и в монашеской рясе Великую Княгиню я сфотографировал, и после она много смеялась, глядя на карточку. Отшельник наш лежал на полу. Всего убранства в его кельи была икона Иисуса с лампадкой. Он благословил нас, не сказав ни слова».

Уже на обратном пути, в Архангельске, Феликс Феликсович, желая развеять тоску, приобрел для Елизаветы Феодоровны огромного белого медведя. Вот как он сам описал этот свой более чем спонтанный поступок, мало сочетающийся с паломничеством:

«Затем я отыскал Великую Княгиню. Она уже сидела в своем вагоне-салоне за чаем вместе с церковными сановниками, пришедшими проводить ее. Вдруг снаружи донесся до нас свирепый рык На перроне стали собираться зеваки. Попы тревожно переглядывались. Великая Княгиня была спокойна, однако, узнав, в чем дело, смеялась до слез. “Ты, сумасшедший, — сказала она мне по-английски. — Что подумают священнослужители?” Уж не знаю, что они подумали... Поезд тронулся под крики толпы. Кого приветствовала она (толпа) — Великую Княгиню, медведя ли, мы так и не поняли...»

Появление на острове новых людей и новых веяний удивительным образом совместило на Соловках на первый взгляд несовместимое — аскетические традиции святых соловецких подвижников и европейский стиль туристов-путешественников; простонародные некрасовские типы здесь на Белом море лицом к лицу столкнулись со столичными интеллектуалами, художниками, фотографами (как уже было замечено, Феликс Юсупов тоже делал на острове фотографические карточки). Монахи и монашки из отдаленных обителей с ужасом и удивлением наблюдали за совершенно немыслимыми техническими чудесами XX века — телефоном, телеграфом, радиостанцией, электрическими устройствами.

Вполне закономерно, что именно в это время на остров пришли и новые идеи. Русско-японская война 1904—1905 годов, первая русская революция 1905 года, близость большой войны потрясли многие умы на материке. В 10-х годах XX века это потрясение, или «брожение умов» — так было принято говорить тогда, докатилось и до Соловецкого архипелага.

О монастырской смуте 1913 года на Соловках мало говорят, что, впрочем, и понятно: через несколько лет обитель закроют и превратят в Соловецкий Лагерь Особого Назначения, и о недавних драматических событиях на острове уже никто не вспомнит.

Дело в том, что после Русско-японской войны в православные монастыри (мужские), и в Соловецкий Спасо-Преображенский в том числе, поступило большое количество солдат и матросов, участников трагических событий при Порт-Артуре, Мукдене и Цусиме. Отчасти это было политическое решение — изолировать социально опасный элемент от общества, и без того находящегося во взрывоопасном состоянии.

Интересно заметить, что именно военный министр А. Н. Куропаткин (которого принято обвинять в поражении России в войне с Японией), посетивший Соловки в 1902 году, принял решение об упразднении тюрьмы в Спасо-Преображенском монастыре.

Однако спустя два года на остров начнут прибывать люди, уверенные в том, что Соловки не только место молитвы, но и место их заточения, и в этом смысле здесь ничего не изменилось.

Инвалиды, ветераны с надломленной психикой, страдавшие от многих пороков армейской жизни, не вполне психически здоровые, принимали постриг по обету, что остались живыми, целыми отрядами, а также по специальному указу Святейшего синода быстро рукополагались во священство на особых условиях.

История повторялась. Как и во времена грозного царя Иоанна Васильевича, а затем при Алексее Михайловиче Тишайшем монастырь наводнился людьми, имевшими об иноческой жизни весьма отдаленное представление или вообще его не имевшими. Видя это, архимандрит Иоанникий (Юсов) (1849—1921) был вынужден ужесточить дисциплину в монастыре, что у части братии вызвало негодование. Впрочем, понять этих несчастных, полубезумных и по большей части не вполне здоровых людей было можно: ведь они были уверены, что после того, как они героически пролили кровь за Россию на Дальнем Востоке, теперь никто не может указывать им, что делать и как жить. Ни царь, ни архимандрит. Методы же борьбы с неугодным «буржуазным» владыкой были избраны обычные - прямое неповиновение и доносы в Петербург в Святейший синод.

Иоанникия обвиняли в растратах, мздоимстве, безрассудстве, жестокости к монахам и даже в убийстве. Начатые по этим фактам проверки затянулись вплоть до Февральской революции 1917 года, и все это время Соловецкая смута продолжалась, расшатывая моральные и нравственные устои в древней обители, что, увы, не могло не «выстрелить» в 1923 году, когда на острове был учрежден СЛОН, а бывшие монахи — «борцы за справедливость», заняли должности надзирателей при новом соловецком начальстве.

4 августа 1917 года Святейший синод постановил уволить архимандрита Иоанникия на покой.

Занявший место соловецкого настоятеля архимандрит Вениамин (Кононов), соловецкий воспитанник, до того настоятель Антониева Сийского монастыря, обращаясь к братии, сказал: «Все ли мы хороши сами? Отца Иоанникия не считали ли первым человеком — и его же загрязняли, и заплевали, и заушали. Ныне я кажусь многим из братии хорошим, но боюсь, что скоро придет, и скоро, время, когда и я буду казаться тоже худым и ненужным, и против меня также начнут вести козни и смуты».

Эти слова архимандрита Вениамина оказались пророческими.

Он был убит 17 апреля 1928 года в лесной келии близ реки Лодьмы в районе Волкозера, что в Архангельской области, куда его выслали после закрытия Соловецкого Спасо-Преображенского монастыря.