Холмогорский и Пертоминский лагеря. — Лагеря смерти. — Спецкомиссия ВЧК. — Перевоспитание, а не уничтожение. — Создание Соловецкого лагеря принудительных работ. — Революционные настроения среди монахов. Вениамин и Никифор. — Убийство отшельников. — Изъятие церковных ценностей на Соловках. — Матрица пенитенциарной системы СССР. — Совхоз «Соловки». — Пожар 1923 года. — Митрополит Мануил. — Пострижения в монастыре в начале 20-х годов. — Иночество в лагере. — Церковь Святого Онуфрия Великого. — 1923 год

Начало лагерному освоению Русского Севера было положено в 1920 году учреждением Холмогорского и Пертоминского концентрационных лагерей, которые по праву можно считать предтечами Соловецких Лагерей Особого Назначения.

Вскоре после бегства из Архангельска английских войск и входа в город частей РККА в феврале 1920 года ВЧК был развернут террор, который точнее было бы назвать актом возмездия. В первую очередь ликвидации подлежали офицеры, которые не смогли уйти из города морем вместе с остатками частей Северной армии генерал-лейтенанта Евгения-Людвига Карловича Миллера и Сибирской армии адмирала Александра Васильевича Колчака. Также тотальным репрессиям были подвергнуты гражданские лица, уличенные или просто подозреваемые в коллаборации с интервентами, — крестьяне, зажиточные горожане, дворяне, духовенство.

Местами концентрации и уничтожения более 25 тысяч арестованных стали уже бывший на тот момент Успенский женский монастырь в Холмогорах и бывший мужской Преображенский монастырь в Пертоминске.

В своей книге «Адский остров. Советская тюрьма на дальнем Севере» С. А. Мальсагов писал: «После поражения генерала Деникина и Врангеля (соответственно в конце 1919-го и в 1920-х) взятые в плен белые офицеры и солдаты, а также гражданские лица с отвоеванных у белых территорий — мужчины, женщины и дети — ссылались в Холмогоры этап за этапом. А после подавления Кронштадтского восстания в апреле 1921 г. все матросы, взятые под стражу большевиками в количестве около 2000 человек, тоже были присланы туда. Остатки колчаковской армии, различные сибирские и украинские атаманы, крестьяне из Тамбовской губернии, примкнувшие к антоновскому движению, десятки тысяч представителей интеллигенции всех национальностей и вероисповеданий, кубанские и донские казаки — все стекались широким потоком в Холмогоры и Пертоминск».

Анализ немногочисленных источников позволяет утверждать, что Холмогорский и Пертоминский лагеря, находившиеся в ведомстве Архгубчека, использовались исключительно как «лагеря смерти», иначе говоря, здесь изначально не предполагалось использование труда заключенных, а также их более или менее длительное содержание.

Способы уничтожения этапов варьировались от расстрелов с применением тяжелых станковых пулеметов (от 10 до 100 человек в расстрельной партии) до потопления на баржах в Северной Двине или близ восточного берега Унской губы Белого моря.

И вновь читаем в книге «Адский остров. Советская тюрьма на дальнем Севере»: «Высшее начальство в этих лагерях назначалось Москвой и исполняло предписания, полученные оттуда. Средний и низший персонал состоял из арестованных чекистов, которые были сосланы по причине слишком очевидного грабежа, взяточничества, пьянства и других нарушений. Эти ребята, потеряв выгодные должности в Чрезвычайных комиссиях центральной России, свою неимоверную злость с неописуемой жестокостью вымещали на лагерных заключенных».

Информация о том, что происходит в Холмогорах и Пертоминске, разумеется, поступала в Петроград и Москву.

Сохранилось письмо некоего Степанова «многоуважаемому тов. Ленину В. И.» от сентября 1921 года:

«Многоуважаемый тов. Ленин В. И.

Известно ли Вам о творимых безобразиях на Севере, которые как раз дают обратные результаты в укреплении социалистического строя. Совершенные же преступления на Севере Вашим уполномоченным Михаилом Кедровым, его сподвижником бывшим председателем АрхЧК Смирновым останутся вековым памятником и укором в истории советского строительства. Таковой памятник неизбежно будет на острове Ельники в верстах 70 от Архангельска, где зверски расстреляны привезенные на баржах из Холмогорского лагеря, Москвы и Кубани беззащитные люди, свыше 7000 граждан, из пулеметов, голодных, истерзанных, большинство из которых люди образованные, могущие принести своему отечеству в строительстве лишь пользу. Известно ли Вам, что вместо бывшего древнего Холмогорского женского монастыря учрежден концентрационный лагерь, где люди мрут от голода и холода... Пора одуматься. Довольно крови, горя и сирот... Товарищи, остановитесь. Дайте Северу вздохнуть».

Бессмысленная и варварская ярость победителей, уничтожавших собственный народ, видимо, даже в столицах (Москве и Петрограде) вызвала настороженность. Так, в начале лета 1922 года в Архангельск прибыла специальная комиссия ВЧК с целью выявления нарушений социалистической законности, а также злоупотреблений лагерного руководства. По результатам проведенного расследования коменданта Холмогорского лагеря расстреляли, а прочий персонал был арестован и отправлен на Лубянку для проведения дальнейшего расследования.

Хотя обольщаться на сей счет не следует, в том смысле, что у руководства страны вдруг «открылись глаза» на творимые на севере РСФСР средневековые зверства. Просто политика партии в этом направлении к тому времени изменилась, а палачи в Холмогорах и Пертоминске не знали об этом.

Так, распоряжением СНК от 25 июля 1922 года все места заключения в РСФСР были переданы в ведение НКВД, что означало кардинальный пересмотр всей советской пенитенциарной системы: отныне на отечественные концентрационные лагеря возлагались не только задачи по обеспечению исполнения наказаний, наложенных на граждан в соответствии с советским законодательством, но и глобальные экономические задачи. Полуразрушенная за годы Гражданской войны страна нуждалась в рабочей силе, и многотысячная армия заключенных вполне подходила на роль трудовой армии, укомплектованной дешевой или вообще бесплатной рабочей силой.

Ленинский лозунг: «Мы должны во что бы то ни стало сначала убедить, а потом принудить» — при всей его очевидной (на фоне событий 1918—1920 годов) демагогичности обрел новое звучание. Учение В. И. Ленина о сочетании убеждения и принуждения как важнейшем принципе государственного руководства обществом в эпоху социализма, а также о двуединой роли наказания, выполняющего в условиях социалистического общества задачу как принуждения, так и перевоспитания лиц, совершивших преступления, получило абсолютно прикладной характер, что во многом способствовало принципиальному изменению самой идеологии деятельности советских карательных органов — не уничтожать, а перевоспитывать, не теряя при этом, разумеется, революционной бдительности перед лицом внутреннего и внешнего врага.

При этом следует понимать, что термин «перевоспитание» таит в себе известные разночтения, потому как убеждать и перевоспитывать можно по-разному — кнутом и пряником, расстрелами и каторжным трудом. А также совершенно непонятно, кто и каким образом установит ту грань, которая покажет, что заключенный навсегда порвал со своим криминальным (а в нашем случае контрреволюционным) прошлым. Хотя в те годы ответ на данный вопрос был очевиден и не вызывал нареканий — партия большевиков и есть истина в последней инстанции; именно она решает, кому жить, а кому умереть, кому трудиться на лесоповале, а кому создавать гимны партийным вождям.

Таким образом, система лагерного социализма опиралась на парадоксальную идею созидания и порабощения, угнетения и освобождения в труде одновременно. ГУЛАГ же как порождение этой системы предоставлял таковую возможность.

Первые шаги в данном направлении были сделаны в октябре 1923 года.

Согласно протоколу № 15 заседания Совета народных комиссаров СССР от 13 октября 1923 года СНК постановил: «1. Организовать Соловецкий лагерь принудительных работ Особого Назначения и два пересыльно-распределительных пункта в Архангельске и Кеми. 2. Организацию и управление указанными в п. 1 лагерем и пересыльно-распределительными пунктами возложить на ОПТУ. 3. Все угодья, здания, живой и мертвый инвентарь, ранее принадлежавшие бывшему Соловецкому монастырю, а равно Пертоминскому лагерю и Архангельскому пересыльно-распределительному пункту, передать безвозмездно ОПТУ».

Под сим документом подписались — зампредседателя Совета народных комиссаров Рыков и управляющий делами Совета народных комиссаров Горбунов.

Предыстория возникновения лагеря особого назначения на Соловецком острове такова.

29 апреля 1920 года на Соловки прибыла комиссия во главе с начальником Особого отдела ВЧК М. С. Кедровым и председателем Архангельского губисполкома С. К. Поповым на предмет ознакомления с обстановкой в Соловецком Спасо-Преображенском монастыре. На тот момент в обители находилось 612 человек: 410 монахов и послушников, а также 202 трудника.

По результатам визита комиссаров в мае того же года монастырь был упразднен, а его имущество передано трем организациям: островному совхозу «Соловки» (полное название «Управление советского хозяйства на Соловецких островах»), судоремонтному затону Белмортран и лагерю принудительных работ Архангельского губчека (полное название «Лагерь принудительных работ для заключения военнопленных Гражданской войны, осужденных на принудительные работы»).

Тогда же Архгубчека официально сообщила, что «высадка на Соловецкие острова... воспрещается вплоть до особого распоряжения. Архгубчека выдает разрешения на право высадки в Соловецкие острова только в исключительных случаях. Высадившийся без разрешения Архгубчека, какой бы пост он ни занимал, будет задержан Комендантом Соловецких островов и направлен в г. Архангельск в распоряжение Архгубчека».

Для охраны режимного объекта, в который были превращены острова, прибыли дополнительные силы ВЧК из Архангельска и Кеми.

«Известия Архангельского губернского ревкома и Архгубкома РКП/б» от 4 мая 1920 года сообщали: «Монастырь без советской власти прожить не сможет. Советская власть не будет разрушать хозяйство монастыря, она его будет всеми силами поддерживать, расширять. В ближайшем будущем предлагается организовать в Соловках трудовой лагерь. Условия для этого очень благоприятные, природная обстановка, трудовой режим, борьба с природой будут хорошей школой для всяких порочных элементов».

В июне заведующим по хозяйственной части Соловецких островов был назначен Герасим Алексеевич Алексеев, который во исполнение решения особой комиссии губревкома приступил к изъятию монастырских ценностей, а также запасов продовольствия и прочего имущества.

Однако уже через месяц тов. Алексеев жаловался комиссару Кемского уездного продовольственного комитета: «Хаотическое положение сложилось на Соловецких островах, куда съехалось со всех сторон много разнообразной власти, и каждая власть контролирует, берет без разрешения то, другое и третье. Не знаешь, кому и как подчиняться. Приезжают, делают что хотят, отбирают учетные книги из всех кладовых, делают распоряжения к полной дезорганизации».

Следует признать, что с приходом новой власти на остров хаос поразил все стороны местной жизни, начиная от гражданских служб, продовольственного обеспечения Соловков и кончая хозяйственными службами и службами режима.

1 июля 1920 года на острове был открыт клуб Карла Маркса, все храмы закрыли, а престарелые монахи были выселены в Савватиевский скит, где организовали Инвалидный дом. Остальная же часть братии перешла в подчинение Управления Соловецкими островами наряду с остальным гражданским населением Соловков.

Можно утверждать, что все эти административные и кадровые пертурбации не могли не стать причиной раскола среди бывших насельников обители.

Впрочем, начало конфликту было положено еще при прежнем настоятеле архимандрите Иоанникии (Юсове) — человеке решительном, жестком и требовательном. Как известно, жалобы на Иоанникия дошли до Святейшего синода, и он был отстранен от занимаемой должности как раз накануне революции.

Избранный братией в 1917 году новый настоятель архимандрит Вениамин (Кононов) лишь на время затушил новый соловецкий пожар, который, однако, к 1920 году разгорелся с новой силой.

Из прошения иеродиакона Соловецкого монастыря Вячеслава на имя заведующего по хозяйственной части Соловецких островов Г. А. Алексеева:

«Благодаря перевороту в России нам удалось отстранить от власти тирана — настоятеля Иоанникия. Но, к сожалению, в выборе нового настоятеля мы ошиблись, как видите, он уже скоро три года управляет, а ничего на пользу общества не сделал... при таком ведении дел воровство, мошенничество и неравенство достигли крайних пределов... Верится, что Ваша Советская власть действует по промыслу Божественному, и если Вы найдете возможным хотя бы маленькое произвести расследование, то мы можем дать Вам черновики бумаг, которые писали в разное время, с фактами преступлений».

Мы не можем утверждать, что именно этот донос стал причиной тотальных проверок деятельности соловецкого духовенства со стороны Архгубчека. Однако именно в это время (о совпадениях тогда говорить не приходилось) на остров прибывает уполномоченный губисполкома на Соловецких островах председатель тройки ВЧК Ваганов, который докладывает в Архангельск, в частности, о расколе в среде духовенства — между «монахами-тружениками» и «начальниками-буржуями», а также просит разрешения на «вскрытие мощей так называемых “соловецких святых”».

Деятельность чекиста Ваганова поддержали труд-ники монастыря, а также послушники и некоторые рядовые монахи, на которых и были рассчитаны горячие речи о неравенстве и несметных богатствах монастырских старцев.

В ответ на надуманные обвинения соловецкий настоятель архимандрит Вениамин написал в Кемский уездный продкомитет развернутое письмо, в котором детально разъяснил, каким образом он ведет монастырское хозяйство. Из письма явствует, что все претензии в его адрес есть не что иное, как клевета.

Ответ на письмо пришел незамедлительно...

Но не из Кемского продкомитета, а из Архгубчека.

По обвинению в хранении оружия и сокрытии ценностей последний соловецкий настоятель, а также его келейник иеромонах Никифор (Кучин) были арестованы, вывезены с острова и этапированы в Холмогорский концентрационный лагерь.

Однако, как ни странно, через два года их освободили.

Прожив какое-то время в Архангельске, изгнанники перебрались в лесную пустыню на берег реки Лодьма, что близ Волкозера (Пинежский район Архангельской области), в 40 километрах от ближайшего населенного пункта.

Трудно себе представить, что в середине 20-х годов XX века, когда Русский Север сотрясал красный апокалипсис и Поморье подвергалось новой властью тотальному разорению, а местное население уничтожению, соловецкие подвижники остались верны аскетическим традициям Северной Фиваиды.

Здесь, в Архангельской глуши, архимандрит Соловецкий Вениамин и иеромонах Никифор построили деревянную келью, где, соблюдая традиции преподобных Савватия, Зосимы и Германа, установили аскетическое житие, полностью удалившись от мира и лишь два раза в год принимая бывшего послушника Соловецкого монастыря Степана Антонова.

Когда читаешь сейчас весьма краткое жизнеописание преподобномучеников Вениамина и Никифора, возникает ощущение, что время остановилось и описанные в житийных источниках рубежа XV—XVI веков иноческие подвиги преподобных Соловецких начало-положников свершаются в 20-х годах XX века, а стало быть, слова Святых Евангелистов Луки, Матфея и Марка: «Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у Него все живы» наполняются особым смыслом и звучанием.

Отшельники Вениамин и Никифор проводили дни в молитве и трудах, питаясь исключительно трудом рук своих: работали на огороде, собирали грибы и ягоды, ловили рыбу в Волкозере.

Однако бегство от мира, по мысли теоретиков аскетической жизни, лишь усиливает ярость начало злобного демона, мечтающего погубить отшельника. В этой связи вспоминаются слова преподобного Иоанна Кассиана о том, что «пустыню искать должно совершенным, очищенным от всякого порока, и по совершенном очищении от пороков в обществе братий уходить в нее не по малодушию, а для Божественного созерцания, с желанием высшего ведения, которое может быть приобретено только в уединении и только совершенными. Ибо какие пороки не уврачеванные мы перенесем в пустыню, они будут скрыты в нас, но не истреблены... Отшельник дотоле кажется себе терпеливым и смиренным, пока не сталкивается в сношении ни с каким человеком. А когда встретится какой-нибудь случай к раздражению, то он тотчас возвращается к прежней страсти, ибо тотчас обнаруживаются пороки, которые скрывались, и как необузданные и от продолжительного покоя утучневшие кони с рвением вырываются из своих затворов и с большим стремлением и неистовством влекут своего всадника к погибели...».

Великим постом 1928 года в пустыне Вениамина и Никифора неожиданно появились два человека, назвались бездомными и попросились на ночлег. Откуда они узнали о соловецких монахах, давно прервавших общение с миром, особенно с тем «миром», который бушевал на Севере начиная с 1919 года, неизвестно. По долгу христианского странноприимства отшельники пустили незнакомцев, которые, впрочем, вскоре исчезли так же внезапно, как и появились.

Мы можем лишь предполагать, какие внутренние переживания и страхи испытали аскеты, почувствовав, что незваные гости пришли неспроста и действуют по дьявольскому наущению.

Предчувствия, увы, не обманули Вениамина и Никифора.

Накануне Пасхи незнакомцы вернулись вновь и убили старцев, после чего сожгли их келью, а также трупы преподобномучеников.

Лишь в июне 1928 года трагедия была раскрыта, убийцы были найдены (ими оказались комсомолец Иванов и рецидивист Ярыгин) и арестованы. На допросе они признались, что убили монахов в поисках сокровищ Соловецкого монастыря, которые Вениамин и Никифор якобы хранили в своей пустыни.

Ничего, кроме двух обгоревших келейных икон и убогой деревенской посуды, на пепелище найдено не было.

Рассказывая сейчас эту трагическую историю, вновь и вновь приходишь к убеждению, что время не просто остановилось на Соловках, его здесь как будто и нет. Ведь ровно таким же образом (или почти таким же) четыре века назад оборвалась жизнь святителя Филиппа (Колычева). Те же лживые обвинения и клевета, те же зависть и затаенные обиды, та же лютая жестокость и та же страшная смерть.

Драматический раскол соловецкой братии, о котором мы уже говорили, описывая события 1667—1676 годов, так и не был исчерпан. Болезнь была загнана глубоко, и любое социально-политическое потрясение лишь активировало процесс.

Так произошло и на сей раз.

Разорение монастыря по сути было начато руками части его же недавних насельников, искренне уверенных в том, что таким образом на острове будет восстановлена справедливость и «начальники-буржуи» будут наказаны.

Читаем показания бывшего ризничего Соловецкого монастыря Климента (Амосова): «...были представлены ценности Соловецкого монастыря представителям соввласти товарищам Тетерину и Павлову. Ценности были скрыты в двух местах: в стене — в проходе Преображенского собора и над алтарем Никольской церкви, откуда были перенесены в ризницу. Вещи, не принадлежащие к богослужению, были отобраны упомянутыми выше товарищами Тетериным и Павловым для доставления в Архгубчека».

Разумеется, это была не вина находившихся в безвыходном положении монахов, но их беда.

Весной—летом 1922 года, в соответствии с постановлением ВЦИКа об изъятии церковных ценностей, из Соловецкого монастыря было вывезено 158 пудов (2,5 тонны) драгоценных камней, золота и серебра.

Газета «Трудовой Север» от 4 июня 1922 года довольно подробно сообщает об этом:

«Изъятие прошло при полной поддержке и сочувствии монахов и настоятеля (непонятно, о каком настоятеле идет речь, ведь последний соловецкий настоятель Вениамин (Кононов) в то время находился в Холмогорском концентрационном лагере. — М. Г), которые еще до приезда комиссии устроили собрание с целью содействия изъятию. Изъято всего: серебра 84 пуда, золота 9 фунтов, серебряных крестов в золотой оправе — 11 штук, митр разноцветных с камнями — 9 штук, драгоценных камней: бриллиантов — 384, аметистов —120, топазов — 80, альмонтинов — 557, гранатов — 70, рубинов — 294, бирюзы — 190, изумрудов — 246, алмазов — 5, аквамаринов — 27, сапфиров — 4, жемчуга — 10, опалов — 1, всего 1988 шт. Вес камней от 1 до 30 карат...

Раки с “мощей” тоже сняты...

Все изъятое тщательно описано, упаковано и отправлено в центр...

В Соловецком монастыре остались неизъятыми до 500 парчовых и бархатных риз, которые монастырю сейчас совершенно не нужны».

Однако реставратор П. Д. Барановский оставил совсем иные воспоминания о том мероприятии: «В Преображенском соборе сняты в иконостасе складни. На иконах ободраны басменные обкладки — висят в некоторых случаях клочьями. Я прямо назвал сотрудникам Управления такой образ действия возмутительным варварством. Разрушен складень с литым образом Благовещения. Работа производилась так поспешно, что пол усеян серебряными гайками от риз. Снаружи разрушена фреска Знамения над входом в собор, которую разбили ломами вместе с каменной кладкой для того, чтобы снять серебряную ризу».

Лишь немногие знали тогда, что подобным образом шла подготовка территории монастыря и относящихся к нему скитов к устройству на острове лагеря особого назначения, находящегося в ведении ОГПУ НКВД.

Из протокола заседания Архгубисполкома, 1923 год: «Слушали: О Соловецких церквах, не состоящих на учете Главмузея, как не представляющих историко-художественного значения.

Постановили: Признать необходимым ликвидацию всех находящихся в Соловецком монастыре церквей. Считать возможным использование церковных зданий для жилья, считаясь с остротой жилищного положения на островах в связи с переводом туда лагерей... Имущество церквей передать через НКВД Управлению Северных лагерей, за исключением колоколов».

Так, начиная с весны 1923 года перевод всех Северных лагерей на Соловки уже по сути был решенным вопросом.

Зампред ГПУ И. С. Уншлихт рапортовал: «Северные Лагеря принудительных работ ГПУ организуются в целях осуществления необходимой изоляции наиболее опасного в социальном отношении элемента на территории СССР. Лагеря эти имеют специальное назначение — содержание под стражей политических и уголовных преступников, отбывающих наказание по внесудебным приговорам ГПУ, органов упраздненной ВЧК, а также подлежащих содержанию под стражей по постановлению Особой Комиссии по административной высылке».

Таким образом, можно утверждать, что Соловецкий Лагерь Особого Назначения (СЛОН) формировался как своего рода матрица пенитенциарной системы СССР, которая должна была быть взята за основу на всей территории страны.

О скоплении на острове самого разнообразного начальства, чиновников и, как бы сейчас сказали, силовых подразделений ВЧК—ГПУ—НКВД уже сообщалось в письме Г. А. Алексеева. Кардинальное переустройство жизни Соловков требовало, что и понятно, не только руководящих окриков, бесконечных постановлений, приказов и циркуляров, но и значительных финансовых вливаний.

До недавнего времени один из богатейших русских православных монастырей, как уже было отмечено в воспоминаниях П. Д. Барановского, давал изрядное количество поводов к безудержному воровству. Опять же контролировать средства, отпущенные государством на обустройство лагеря особого назначения на Белом море, было делом непростым, а порой так и вообще невозможным.

В ночь с 29 на 30 мая 1923 года в Казначейском корпусе, где располагалось правление совхоза «Соловки», вспыхнул пожар, который продолжался трое суток и охватил Настоятельский, Рухлядный и Квасоваренный корпуса, Трапезную палату, Успенский, Спасо-Преображенский, Троицкий соборы и Никольскую церковь, а также второй ярус колокольни. В результате пожара полностью сгорели монастырская библиотека и архив «Управления советского хозяйства на Соловецких островах».

Для расследования инцидента на остров прибыла комиссия, которую возглавил некто Зорин (увы, никакой подробной информацией об этом человеке, впоследствии соловецком заключенном, мы не располагаем).

Из заключения комиссии: «Было установлено, что загорелось около двух часов ночи на чердаке Казначейского корпуса на потолке канцелярии Совхоза. Кирпичные [стены] предотвратили распространение огня в сторону Благовещенской церкви и Настоятельского корпуса (теперешней столовой). Был третий час ночи, когда все спокойно спали. Стороживший на кремлевской стене монах впервые увидел огонь, пробиравшийся через крышу над горевшим чердаком, и густой дым около галереи-прохода, соединявшего горевший корпус с собором. Он слез со стены и сделал тревогу звоном в набатный колокол. Вскоре были разбужены управляющий и его помощник. Последнего видели около часа ночи близ пожарного депо. Проход-галерея, соединяющая горевший корпус с соборами, имела деревянный крашеный пол и заштукатуренный потолок. На стенах и на потолке были написаны всевозможные картины, и здесь для огня было достаточно пищи. Сильной тягой воздуха тянуло огонь в пустые паперти. В первый момент монахи (всего их во время пожара было около 150 человек) были охвачены сильной паникой. Такая же паника была и среди администрации Совхоза. Распространение огня можно было предотвратить разрушением галереи-прохода, но момент был упущен. Пока привели в порядок паровую машину, развели пары, везли ее к Святому озеру, прокладывали рукава — огонь гулял вовсю на паперти соборов. Принимать какие-либо меры к тушению горящих соборов администрация была бессильна, а большинство монахов, видя такое бедствие, начали спасать свое имущество. Пожар продолжался день и ночь — трое суток. Через несколько дней после нашего приезда была создана комиссия из специалистов, которая определила убытки от пожара».

В том, что это был поджог, сомнения ни у кого не было, но о том, кто и зачем совершил это преступление, ходили разные слухи. По одной версии, монастырь якобы подожгли монахи-фанатики, чтобы древние святыни не достались большевикам (следует заметить, что к этому времени основные ценности уже были вывезены с острова, да и монахов таких на острове к тому времени уже не было). По другой, которая представляется более здравой, пожар устроили новые соловецкие хозяева, чтобы скрыть следы чудовищного воровства и казнокрадства, процветавших на острове с приходом сюда чекистов. В пользу этого предположения говорит тот факт, что сразу после исчисления убытков (а они, по самым скромным подсчетам, составили около 70 562 рублей) дело было закрыто, и виновные не были ни обнаружены, ни, следовательно, наказаны.

Что, впрочем, и понятно: к августу на остров должна была прибыть первая партия заключенных; следовательно, штурмовщина, ставшая впоследствии отличительной чертой советской экономики, не оставила времени на разбирательства в том смысле, что в авральной суете было легче всего скрыть следы преступления.

Из записок Зорина: «К моменту передачи Совхоза лагерям ОШУ жилая площадь пожаром была сильно сокращена и для размещения предполагаемых пяти тысяч заключенных была мала. Было решено сразу же отремонтировать большое помещение трапезной и Успенского собора и поместить туда 500 человек Для бесперебойной перевозки грузов с пристани на склады в несколько дней и ночей была проложена узкоколейная железная дорога. Размещение заключенных — серьезный вопрос. Нужно было разместить около 1700 мужчин и триста с лишним женщин. О переброске заключенных в другие скиты и думать не приходилось — отсутствие военной охраны и недостаточно надзора. В силу этого все монахи из кремля были выселены сначала в Архангельскую гостиницу, а в кремль поместили заключенных, в т. ч. и женщин. Потом монахов переместили в Петроградскую гостиницу, а в Архангельскую переселили женщин. Конечно, больше всего забот в организационных вопросах доставалось начальнику управления тов. Ногтеву. Все было поставлено и шло по-боевому. Трудность работы осложнилась тем, что среди заключенных половина была уголовников, которые не только не работали, [но] производили хищения. Заключенных не удерживали никакие замки. Партий заключенных из Архангельска прибывало все больше и больше. Вскоре их собралось около двух тысяч. Была опасность побегов. В свое время каторжане совершали побеги из Сахалина за сотни верст на двух-трех бревнах, а здесь до материка 60 верст (а на озерах было много монастырских лодок). Кроме того, дней через десять были получены сведения, что уголовниками руководил некоторый КаэР (контрреволюция). Они собираются обезоружить небольшую охрану, арестовать администрацию, захватить первый прибывший пароход и уехать. Но подозреваемые заговорщики были арестованы».

Интересную оценку пожару, его причинам и последствиям дал бывший соловецкий заключенный, церковный историк, писатель, митрополит Мануил (Лемешевский): «Пламя выбросилось в разных местах и церквах одновременно. Но страшно то, что пожар начался в храме (по версии владыки) Успения Божией Матери. Царица Небесная испепелила Свою святыню за нечестие братии и в предупреждение еще большего и неизбежного кощунства со стороны властей. Вскоре после пожара Успенская церковь была отведена под жилое помещение нового лагеря особого назначения ГПУ, заполнилась отбросами и отщепенцами мира и осквернилась, как и другие храмы. Монахи были изгнаны из кремля, потеряли святыню, потеряли свои кельи, уют; большая часть их (главным образом смутьяны, бунтовщики) были вывезены на берег за ненадобностью. И так, по слову Царицы Небесной, они рассеялись. По Промыслу Божию наиболее крепкие, трудолюбивые и менее виновные в сих смутах остались при святой обители на разных хозяйственных должностях для обслуживания лагеря и сохранения последней монастырской святыни — кладбищенской Онуфриевской церкви».

Эти слова владыки Мануила интересны в свете наших размышлений о глубинных корнях конфликта на острове, конфликта, которому советская власть лишь добавила новых красок. Митрополит Мануил (Лемешевский), известный своей непримиримой позицией по отношению к обновленческому движению в Русской Церкви, как и подобает монаху, причину соловецкой трагедии видел в первую очередь в «нечестии братии», в том, что иноки отпали от благодати и Духа Животворящего, и «вся святость монастырская осквернилась... и плач обуял кельи и храм, ибо великий некогда... Израиль исшел из Иерусалима, дабы с гор окрестных вздыхать и плакать о грехах своих и потерянных, и поруганных святынях».

Вполне естественно, что в те годы подобный взгляд на проблему ничего, кроме усмешки, у большинства новых соловецких хозяев не вызывал, но именно в нем, как представляется, кроется глубокий онтологический смысл апокалипсиса на «Острове мертвых».

«Бесы боятся, если увидят, что кто-либо, будучи подвержен оскорблению, бесчестию, ущербам и всяким другим неприятностям, скорбит не о том, что он подвергся сему, но о том, что, подвергшись, не перенес того мужественно, ибо уразумевает из сего, что он вступает на истинный путь и имеет твердое желание ходить в совершенстве по заповедям Божиим», — говорит преподобный Зосима Палестинский (460—560). Речь в данном случае идет, как мы понимаем, о выборе, об умении мужественно переносить унижения и клевету, не впадая при этом в осуждение, гневливость и умственную суету, когда всем своим слабостям стремишься найти оправдание.

Владыка Мануил обличает островную братию как ветхозаветный пророк, усматривая в разрушении соловецкого иночества не столько дьявольские козни новой власти, сколько отсутствие молитвенной крепости и дерзновенного мужества монахов, выбравших путь пространный и широкий, ведущий, по словам преподобного Ефрема Сирина, «в пагубу».

Вслед за святым Учителем Церкви митрополит как бы мысленно повторяет: «Пойдем путем узким и тесным, любя сокрушение, чтоб пребывало в нас памятование смерти, и чтобы освободиться нам от осуждения, ибо сказано: горе... смеющимся ныне: яко возрыдаете и восплачете (Лк б, 25). Блаженни же плачущие ныне: яко тии утешатся (Мф. 5, 4). Заглянем в могилу и увидим тайны нашего естества — кучу лежащих одна на другой костей, черепа, обнажаемые от плоти, и прочие кости. Смотря на них, увидим в них себя самих. Где красота настоящего цвета? Где доброзрачность ланит? Размышляя о сем, откажемся от плотских вожделений, чтобы не быть нам постыженными в общее воскресение мертвых».

Этот призыв митрополита Мануила в те годы на Соловках услышали немногие, но все-таки услышали!

Невероятно, но факт — в 1922 году в монашество на острове постригаются семь послушников с именами Никон, Даниил, Панкратий, Феофан, Пантелеймон, Аристарх, Ионафан. А в 1924 году в сан иеромонаха были рукоположены иеродиаконы Симон, Киприан и Ювеналий.

Оказавшись в соловецком заключении, владыка Мануил не только соблюдает (по возможности) монашеский обиход, но и создает духовные сочинения. В частности, «Соловецкие письма об епископстве», «Соловецкий Некрополь» и «Соловецкий цветник». Последний труд, составленный в классических традициях патериков, представляет собой сборник жизнеописаний монастырских подвижников начала XX века.

Из «Соловецкого цветника» мы узнаем о иеросхимонахе Зосиме (Феодосиеве) (1841 — 1920), обладавшем даром прозорливости. В монастыре старец проживал с 1865 года. Архимандрит Иоаникий (Юсов) так охарактеризовал этого инока: «Ведет строгую аскетическую жизнь, постоянно стремится мыслить о Боге, о вечности и о бессмертии души».

В обители Зосима выполнял послушание «гробного монаха», то есть молился у гробов преподобных Савватия, Зосимы и Германа, подавая благословение паломникам и помазывая их лампадным маслом.

«Уже в последние годы своей жизни, — читаем в «Соловецком цветнике» Мануила (Лемешевского), — приблизительно лет за восемь, духовно прозревая надвигающееся грозное будущее своей Родины и святой обители Соловецкой, стал отец Зосима иногда прикровенно, а большею частью немногими словами открывать завесу грядущих событий, и не только братии монастырской, но и богомольцам, приблизительно в следующих выражениях: “Настанет такое время, что не дай Бог нам до него дожить”. Когда же его спрашивали, что именно случится, то он со вздохом говорил, что всю Россию победят. В монастырь наедет множество нечестивых людей, а монахи разбегутся в разные стороны... Раннею весною 1920 года отец Зосима говорил окружающей его братии отрывочно, односложно, порою более прикровенно о грядущих скорбях, ожидающих насельников святой обители: “Кто вытерпит сие житие, тот венцы получит”».

Спустя три года пророчества Зосимы (Феодосиева) начали сбываться, но ни самого старца, ни многих из тех, кто мог слышать его, уже не было в живых или не было на Соловецком острове.

Оказавшись в СЛОНе в 1928 году, писатель Олег Васильевич Волков с удивлением обнаружил, что вопреки всему (лагерь особого назначения тогда уже существовал на острове пять лет) иноческая жизнь на Соловках не угасла; она, конечно, видоизменилась, почти растворилась в лагерном быту, но не погибла окончательно.

В своей книге «Погружение во тьму» О. В. Волков писал: «На пустынном Соловецком морском берегу мне довелось видеть небольшую артель рыбаков-монахов, заводивших тяжелый морской невод. Делали они всё молча, споро и слаженно — десяток бородатых пожилых мужиков в подпоясанных подрясниках и надвинутых до бровей скуфьях. Самодельные снасти, карбасы, на каких плавали еще новгородцы; исконная умелость этих рыбаков, слитых с набежавшими студеными волнами; каменистая полоска прибоя и за ней — опушка из низких, перекрученных ветрами березок... Все в этой картине от века: древний промысел, отражающий прочные связи человека с природой, да еще освященный Евангельским преданием... Нет, не суждено этим мирным русским инокам стать апостолами Оставались считаные дни до изгнания их с острова. И — кто знает? — не ожидали ли их там, на материке, как прославленного Соловецкого игумена преосвященного Филиппа, современные Малюты Скуратовы?»

Читая эти слова, вновь убеждаешься в том, что древние иноческие традиции, заложенные на острове преподобными Савватием, Зосимой и Германом, а впоследствии укрепленные и приумноженные святым Филиппом (Колычевым), никуда не делись, ибо только они и были смыслом существования монахов и мирян на Соловецком острове. Верность традиции в данном случае следует воспринимать не как механически заученные фразы, движения и поведенческие стереотипы, но как естественное течение жизни в этом диком Поморском крае.

Говоря о бывших насельниках монастыря, оставшихся на острове и занявших «разные хозяйственные должности для обслуживания лагеря», митрополит Мануил поднимает весьма важный и неоднозначный для рядового восприятия вопрос. Речь идет о том, достойно ли сотрудничать с богоборческой властью, с людьми, разорившими Спасо-Преображенский монастырь и превратившими его в концентрационный лагерь? Ответом на этот вопрос была сама судьба владыки, которого связывали весьма непростые отношения с патриаршим местоблюстителем митрополитом Сергием (Страгородским), а жесткая позиция по обновленцам и прочим раскольникам того времени снискала ему славу человека сурового и непримиримого. Отбрасывая разного рода политические симпатии и антипатии, сиюминутную конъюнктуру и те самые личные обиды, о которых говорил преподобный авва Зосима Палестинский, во главу угла владыка ставил служение Богу, свершение Божественной литургии, иноческий путь, ради которых можно и должно идти на любые жертвы, вплоть до жертвы собственной жизнью. Это принципиальный момент, как представляется, в служении и молитвенном подвиге тех немногочисленных монахов, которые остались на острове, сохранив (до поры) действующим Онуфриевский кладбищенский храм (он, к сожалению, ныне не существует).

Бывший соловецкий заключенный Борис Леонидович Седерхольм писал: «Оно (духовенство. — М. Г.) держится с большим достоинством и мужеством, не высказывая недовольства, на какую бы работу его ни послали. Закончив карантин, духовенство получает должности счетоводов, конторщиков, библиотекарей и т. д. Духовенство ходит одетое сообразно сану и при встрече с лицами более высокого сана подходит под благословение, а с равными обменивается троекратным поцелуем — словом, не отступает от установленных для него правил. Случаи смерти от голода или цинги едва ли заметны, т. к. многие священники получают в достатке продуктовые посылки от родных и прихожан. Церковная служба (в церкви св. Онуфрия) разрешена духовенству лишь по субботам вечерами, после работы. Воскресных богослужений не бывает, т. к. на Соловках нет дней отдыха для заключенных и каждый из них занят от 5 ч. утра до 8 ч. вечера».

Известно, что церковь во имя святого Онуфрия Великого была единственным действующим храмом в СЛОНе. Службы здесь совершались вплоть до 1930 года. Однако после того, как в 1931 году с Соловков был вывезен последний представитель православного духовенства, храм был закрыт, а в 1940 году разобран на кирпич советскими военными моряками Соловецкого учебного отряда Северного флота (по другой версии — разобран заключенными Соловецкой Тюрьмы Особого Назначения (СТОН) в 1939 году).

Пожалуй, это был абсолютно уникальный храм в советской лагерной системе. По воспоминаниям заключенных, Пасхальную заутреню у Святого Онуфрия могли совершать 13 епископов (разумеется, все они были заключенными СЛОНа). Также следует заметить, что взаимоотношения между немногочисленными представителями соловецкого духовенства (заключенными), оставшимися на острове, и этапированными сюда священниками и священномонахами были предельно уважительными и, невзирая на давление чекистов, строились сообразно сану и церковной субординации.

Обязанности настоятеля на тот момент уже несуществующего монастыря с ведома и одобрения лагерного начальства были возложены на архимандрита Феофана (Окулова). Именно благодаря усилиям этого человека вплоть до конца 20-х годов XX века на острове удалось сохранить, пусть и в усеченном виде, подобие монашеской жизни древнего Беломорского монастыря.

Так, по воспоминаниям бывшего соловецкого заключенного И. М. Зайцева от 1925 года, «иноки говорят, что они работают не на ГПУ, а по-прежнему состоят на послушании у святой обители».

Об архимандрите Феофане известно, что в Соловецком монастыре он проживал с 1888 года, с 1893 года стал послушником, через три года был пострижен в монашество, а в 1899 году был рукоположен в иеромонахи. В 1914 году Феофан стал духовником монастыря, а в 1927 году был возведен в сан архимандрита. То есть к моменту назначения исполняющего обязанности настоятеля бывшего Соловецкого монастыря Феофан был рядовым иеромонахом (или игуменом, но информации об этом нет). В 1929 году он был вывезен с острова на материк и через три года скончался.

Сорок один год, проведенный в островной обители, вне всякого сомнения, свидетельствует о том, что Феофан (Окулов), как никто другой, знал жизнь северного монастыря, причем именно в переломные годы, когда смуты и конфликты внутри братии достигли известного предела, а светская власть подвергала обитель преподобных Савватия, Зосимы и Германа беспрецедентному давлению.

Из статьи в журнале «СЛОН» — органе Воспитательно-Трудовой части Управления лагерями: «Никому не нужный, утративший всякий смыл своего существования, рассадник векового дурмана и религиозного фанатизма Соловецкий монастырь превращен в трудовую колонию. Соловецкие Лагеря Особого Назначения резко оживили до того малообитаемые острова; многие сотни людей явились на смену их прежним немногочисленным обитателям. Жизнь забила ключом; жизнь эта растет, создает новые вопросы, разрешает их и мощным движением движется вперед. Соловки перестали быть прежними Соловками; монастырь, монахи — область истории; Соловецкие лагеря — действительность, надежда на будущее».

Итак, к осени 1923 года, когда Соловецкий Лагерь Особого Назначения был официально введен в эксплуатацию, на острове уже содержалось более трех тысяч заключенных.

Первым начальником Управления Соловецких Лагерей Особого Назначения (УСЛОНа) ОГПУ был назначен Александр Петрович Ногтев.

В бывшем Соловецком Спасо-Преображенском монастыре и его скитах начиналась совсем другая жизнь.

Особого назначения...