Таким образом, греки, в поле существовавших у них и признанных практик (практика диеты и режима, практика управления домом и домашним хозяйством, практика «ухаживания» за молодыми людьми) и на основе разных форм рефлексии, занимавшейся разработкой этих практик, задавались вопросом о половом поведении как важном моральном факторе и старались определить форму умеренности, которая оказывалась здесь необходимой.

Это не означает, что греки в целом интересовались половыми удовольствиями только на основе этих трех точек зрения. В литературе, которую они нам оставили, мы можем найти множество свидетельств, доказывающих существование у них других тем и других предметов беспокойства. Но если ограничиться рассмотрением только прескриптивных дискурсов, с помощью которых греки стремились осмыслять и регулировать свое половое поведение — как я попытался сделать в этой книге — то эти три очага проблематизации оказываются гораздо более важными, чем все остальное. Вокруг них греки развили искусства жить, вести себя и «использовать удовольствия» в соответствии с принципами, отличающимися требовательностью и строгостью.

На первый взгляд, может сложиться впечатление, что эти разные формы рефлексии вплотную приблизились к тем формам строгих ограничений, которые мы находим позднее в христианских западных обществах. Во всяком случае, у нас может возникнуть соблазн внести исправления в до сих пор признаваемую и весьма широко распространенную оппозицию между языческой мыслью, «толерантной» по отношению к практике «половой свободы», и мрачными ограничительными формами морали, которые позднее придут ей на смену. Действительно, следует признать, что принцип строгой и тщательно практикуемой половой воздержности [temperance sexuelle] в качестве устойчивого предписания появляется, конечно, не с христианством, и не в поздней античности, и даже не с теми ригористическими движениями, которые, например, мы можем наблюдать благодаря стоикам в эллинистической и римской античности. Начиная с IV века, мы находим у греков очень ясно сформулированную мысль о том, что половая активность [activite sexuelleJ сама по себе является достаточно опасной и дорогостоящей, достаточно сильно связанной с потерей витальной субстанции, и что ее нужно ограничивать тщательной экономией, когда она не является необходимой; мы находим у них также модель матримониальных отношений, которая требует от обоих супругов равного воздержания от любых «внебрачных» удовольствий; мы находим, наконец, тему отказа мужчины от любой физической связи с юношей. Всеобщий принцип воздержности, подозрение, что половое удовольствие может быть злом, схема строгой моногамной верности, идеал неукоснительной чистоты и целомудрия — греки, естественно, жили не по такой модели; и тем не менее, не сформулировала ли сложившаяся у греков философская, моральная и медицинская мысль ряд фундаментальных принципов, которые последующие морали — и особенно морали, которые мы находим в христианских обществах, — просто унаследовали у нее и взяли на вооружение? Не следует, однако, спешить и ограничиваться подобным выводом. Предписания вполне могут быть формально похожими друг на друга; это, в конечном итоге, доказывает лишь бедность и однообразие запретов. Способы, какими половая активность представляется, признается, организовывается в качестве моральной цели, не могут считаться идентичными на основании того и только того факта, что разрешаемые или запрещаемые, рекомендуемые или не рекомендуемые вещи оказываются идентичными.

Мы имели возможность убедиться: в греческой мысли половое поведение конституируется как область моральной практики в форме aphrodisia, актов удовольствия, относящихся к агонистическому полю сил, с трудом поддающихся контролированию [difficiles a maitriser]; эти акты, для того чтобы они могли принять форму допустимого с рациональной и моральной точки зрения поведения, требуют применения определенной стратегии меры и момента, количества и благоприятности ситуации; а эта стратегия ведет к детальному владению собой [une exacte maitrise de soi], в котором субъект оказывается «сильнее» самого себя, в том числе и в той власти [pouvoir], которую он осуществляет над другими. Но одновременно, требование строгого отношения к себе [l'exigence d’austerite], связанное с конституированием этого субъекта, властвующего над самими собой [sujet maitre de lui-meme], не имеет форму некоего обязательного для всех и каждого универсального закона, которому необходимо себя подчинить; оно выступает скорее в качестве определенного принципа стилизации поведения для тех, кто хочет придать своему существованию как можно более прекрасную и совершенную форму. Если мы хотим определить происхождение тех нескольких главных тем, благодаря которым смогла оформиться наша половая мораль (принадлежность удовольствия к опасной области зла, обязательство моногамной верности, исключение однополых партнеров), их не только не следует считать порождением той игры воображения [fiction], которую называют «иудео-христианской» моралью, но — что еще важнее — в них не следует искать вневременную функцию запрета или постоянную и устойчивую форму общего закона.

Строгая сдержанность в вопросах пола [l’austerite sexuelle], которую в столь ранний период уже рекомендует греческая философия, не уходит корнями во вневременную вечность некоего закона, последовательно принимающего исторически варьирующиеся формы подавления; она относится к истории, к той истории, которая для понимания трансформаций морального опыта является более определяющей, чем история кодексов, — к истории «этики», понятой как выработка определенной формы отношения к себе, позволяющая индивиду конституировать себя в качестве субъекта морального поведения.

С другой стороны, в каждом из этих трех важнейших искусств вести себя, в каждой из этих трех важнейших технологий себя, получивших развитие в греческой мысли, — Диететика, Экономика, Эротика — предлагалась если и не особая половая мораль, то по меньшей мере специфическая модуляция полового поведения. В этой разработке требований строгой сдержанности греки не только не стремились учредить и зафиксировать некий кодекс обязательного для всех поведения, но они, кроме того, не стремились и к тому, чтобы организовывать половое поведение как область, во всех своих аспектах относящуюся к одной и той же совокупности принципов.

Со стороны Диететики мы находим форму воздержности [temperance], которую определяет осмотрительность и своевременность в использовании aphrodisiac осуществление этой воздержности было связано с необходимостью внимания, центрированного в первую очередь на проблеме «подходящего момента» и на корреляции между переменными состояниями тела и специфическими свойствами времен года; в самой основе этой обеспокоенности проявлял себя страх перед насильственностью и необузданностью акта, боязнь истощения и двойная забота одновременно о выживании индивида и о поддержании рода. Со стороны Экономики мы находим форму воздержности, определяемую не взаимной верностью супругов, но определенной привилегированностью положения, сохраняемого мужем за законной супругой, над которой он осуществляет свою власть; задачей во времени здесь является не использование подходящего момента, но поддержание на протяжении всей жизни определенной иерархической структуры, присущей организации дома; именно для того, чтобы обеспечить это постоянство, человек должен опасаться излишеств и практиковать власть над собой [maitrise de soi] во власти [maitrise], которую он осуществляет над другими. Наконец, воздержность, которую предписывает Эротика, — это еще один тип воздержности, отличающийся от двух предыдущих: она хотя и не требует простого и однозначного воздержания, но, как мы видели, к нему тяготеет, неся в себе идеал отказа от какой бы то ни было физической связи с юношами. Эта Эротика связана с восприятием времени, которое существенно отличается от восприятия времени, связанного как с телом, так и с браком; здесь это опыт краткого и быстротечного времени, с неизбежностью ведущего к близкому пределу. Что же касается энергии морального внимания, то здесь это обеспокоенность, связанная с необходимым уважением к мужественности подростка и к его будущему статусу свободного мужчины. Речь здесь идет уже не просто о том, что мужчина должен быть господином над своим удовольствием [mattre de son plaisir]; необходимо определить, каким образом можно оставить место для свободы другого внутри отношений власти [maitrise], которую мужчина осуществляет над самим собой, и истинной любви, которую он адресует юноше. И в конечном итоге, именно в рамках этой рефлексии по поводу любви к юношам платоновская эротика сформулировала вопрос о сложных взаимосвязях между любовью, отказом от удовольствий и доступом к истине.

Можно напомнить, что в связи с этим недавно писал К. Довер: «Греки не унаследовали веру в то, что некая божественная сила сообщила человечеству кодекс законов, управляющий половым поведением, и сами они не культивировали такую веру. Не было у них и институтов, наделенных властью, способной заставить уважать запреты в области пола. Соприкасаясь с более древними, более богатыми и более развитыми культурами, греки сохраняли за собой свободу выбирать, приспосабливать, развивать и, главное, вводить новшества»[463]. Рефлексия в отношении полового поведения как моральной области не была у греков способом интерьеризировать, оправдать или обосновать в принципе общие запреты, обязательные для всех; она была скорее средством выработать — для очень небольшой части населения, состоящей из взрослых и свободных мужчин, — определенную эстетику существования, продуманное искусство свободы, понятой как игра власти [jeu de pouvoir]. Половая этика, которая в определенной степени является источником нашей этики пола, покоилась на очень жесткой системе неравенств и принуждений (в частности, в отношении женщин и рабов); но она проблематизировалась в мысли как характерное для свободного мужчины соотношение между осуществлением его свободы, формами его власти и его доступом к истине.

Ограничиваясь очень беглым и схематичным взглядом на историю этой этики и ее трансформаций на хронологически протяженном отрезке ее развития, мы можем, прежде всего, отметить сдвиг акцента. Очевидно, что в классической греческой мысли наиболее деликатный момент и наиболее активный очаг рефлексии и разработки практических принципов — это тема отношений с юношами; именно здесь проблематизация вызывает к жизни наиболее изощренные формы моральной строгости. Между тем, в ходе долгой эволюции этот очаг сдвигается, и мы можем наблюдать, как постепенно основная проблематика начинает выстраиваться вокруг женщины. Это не означает, что любовь к юношам больше не будет практиковаться, или что она больше никак не будет себя выражать, или что над ней перестанут размышлять. Но именно женщина и отношение к женщине станут отличительным знаком для периодов наиболее интенсивной моральной рефлексии в отношении половых удовольствий — будь то в форме темы девственности, темы возросшей значимости супружеского поведения или темы ценности, приписываемом отношениям симметрии и взаимности между супругами. Кроме того, мы можем видеть новый сдвиг очага проблематизации (на этот раз от женщины к телу) в интересе к сексуальности ребенка и, в общем случае, к связи между половым поведением, нормальностью и здоровьем, который начинает проявляться в XVII и XVIII веках.

Но одновременно с этими сдвигами будет происходить определенная унификация элементов, которые можно было встретить в различных «искусствах» использования удовольствий. Произойдет доктринальная унификация — одним из операционных звеньев которой был Блаженный Августин — создавшая возможность помыслить в едином теоретическом ансамбле совокупность отношений смерти и бессмертия, института брака и условий доступа к истине. Но также будет иметь место унификация, которую можно было бы назвать «практической» — эта унификация переориентировала различные искусства существования в направлении расшифровывания себя, процедур очищения и борьбы с вожделением. В результате, вместо удовольствия и эстетики его использования в центре проблематизации полового поведения теперь оказывается желание и его очистительная герменевтика.

Это изменение будет результатом целой серии последовательных трансформаций. Об этих трансформациях в самом их начале можно судить по свидетельствам, которые мы находим в рефлексии моралистов, философов и врачей первых двух веков нашей эры.