Чтобы прояснить значение, которое греки придавали соблюдению режима, общий смысл, который имела у них диететика и свойственную им манеру связывать практику диететики и медицину, можно упомянуть два предания, в которых рассказывается о происхождении диететики и медицины. Одно из них мы находим в гиппократовском корпусе, другое — у Платона.

Автор трактата «О древней медицине» не рассматривает режим как некую смежную с медицинским искусством практику — как одно из его приложений или как еще одно развившееся из него искусство; согласно его описанию, наоборот, медицина родилась из первичной и важнейшей заботы о правильном режиме[173]. Человеческий род, по его версии, отделил себя от животной жизни посредством своего рода разрыва в типе питания. Вначале пища людей была похожа на пищу животных — мясо, растения в сыром виде и без всякого приготовления. Такой образ питания, который физически крепких людей мог сделать еще более выносливыми, оказывался тяжелым испытанием для менее крепких; иными словами, человек умирал или молодым, или старым. Поэтому люди попытались найти такой режим питания, который лучше соответствовал бы «их природе»; именно этот режим питания, полагает автор трактата, сегодня по-прежнему характеризует жизнь людей. Но благодаря этому более мягкому питанию болезни стали нести с собой меньший риск смертельного исхода, и люди обратили внимание на то, что пища здоровых часто совершенно не годится для больных, которым нужны другие продукты. Медицина, таким образом, сформировалась как «диета» для больных и на основе изучения проблемы подходящего для больных специфического режима питания. В этой версии происхождения медицины первичная роль отводится диететике; медицина появляется как один из частных случаев применения этой последней.

Платон — который относится к диететической практике с недоверием, или, по меньшей мере, к крайним ее формам, вызывающим у него опасения в связи с политическими и моральными соображениями, о которых речь пойдет ниже, — Платон полагает, напротив, что проблема режима и правильного питания возникла вследствие изменения в характере медицинских практик[174]. В начале бог Асклепий обучил людей лечить болезни и раны с помощью сильнодействующих лекарств и операций, дающих немедленный результат. По мнению Платона, на эту практику простых методов лечения указывает Гомер, когда описывает излечение Менелая и Еврипида под стенами Трои: у раненых из раны отсасывали кровь, а затем посыпали рану смягчающими средствами и давали им выпить вина, в которое добавляли муки и тертого сыра[175]. И лишь много позже, когда люди отдалились от суровой, простой и здоровой жизни древности, они начали практиковать длительное «шаг за шагом» лечение болезней и стали с помощью специального длительного режима поддерживать больных с расстроенным здоровьем — расстроенным как раз потому, что они живут не так, как им следовало бы жить, и вследствие этого страдают от продолжительных болезней. В этой версии происхождения диететики последняя предстает как своего рода медицина для эпохи слабости и изнеженности; она была предназначена для тех, кто плохо руководил своей жизнью, стремясь при этом одновременно продлить свое существование. Но в то же время, нетрудно убедиться, что если для Платона диететика и не является первичным искусством, то вовсе не потому, что режим, диета — diaite — есть нечто неважное; причина, по которой в эпоху Асклепия и его ближайших преемников люди не думали о диететике, заключается в том, что «режим», которого они на деле придерживались, то, как они питались и упражняли себя, соответствовал природе[176]. В такой перспективе диететика предстает, конечно, как ответвление медицины; но стала она этим продолжением искусства врачевания только начиная с того Момента, когда режим как определенный образ жизни отделился от природы. И если диететика по-прежнему является необходимым дополнением к медицине, то происходит это постольку, поскольку нет и не может быть человека, которого можно было бы вылечить, не внося исправлений в образ жизни, сделавший его больным[177].

В любом случае, в независимости от того, соглашаемся ли мы видеть в диететическом знании некое первичное искусство, или же рассматриваем его как позднюю деривацию, ясно, что сама по себе «диета», режим, является фундаментальной категорией, с помощью которой может осмысляться человеческое поведение. Она характеризует способ, каким человек организует свое существование; она позволяет задавать в отношении поведения определенную совокупность правил. Это — тип проблематизации поведения, имеющий в виду некую природу, которую необходимо предохранять и которой следует соответствовать. Режим представляет собой целое искусство жизни.

1. Область, которую должен покрывать надлежащим образом продуманный режим, определяется перечнем, приобретающим со временем значение почти канона. Мы находим этот перечень в книге VI «Эпидемий». В него входят: «упражнения (ponoi), продукты питания (sitia), напитки (pota), виды сна (hupnoi), половые отношения (aphrodisia)» — все, что следует практиковать «с правильной мерой»[178]. Диететическая мысль развила этот список. Упражнения подразделяются на естественные (ходьба, прогулки) и на связанные с большим напряжением сил (бег, борьба); описываются упражнения, которые следует практиковать с соответствующей интенсивностью в то или иное время суток, в определенное время года, в зависимости от возраста человека, в зависимости от того, что человек ел перед занятиями. К упражнениям можно добавлять баню, более или менее горячую; ее применение также зависит от времени года, от возраста, от того, чем человек занимался и что он ел до бани и чем собирается заниматься после. Режим питания — еда и питье — должен учитывать природу и количество того, что человек потребляет, общее состояние тела, климат, вид деятельности, которому человек себя посвящает. Очищение организма — с помощью слабительных или рвотных средств — позволяет корректировать отклонения в практике питания и выправлять крайности. Сон также характеризуется рядом параметров, которые могут варьироваться с помощью режима: отводимое на сон время, момент отхода ко сну, тип кровати, степень ее жесткости, ее прогретость. Режим, таким образом, должен учитывать множество элементов физической жизни человека, по крайней мере, свободного человека, и при этом охватывать всю продолжительность дня, от восхода солнца до заката. Режим, расписанный подробно, приобретает характер настоящего распорядка дня. Так, режим, предлагаемый Диоклом, очень подробно следует за обычным течением обычного дня, с момента пробуждения до вечерней трапезы и отхода ко сну; в этот интервал попадают самые первые утренние упражнения, умывание и растирание тела и головы, прогулки, личные занятия и занятия в гимнасии, обед, послеобеденный отдых, опять прогулка и гимнасий, натирание маслом и растирания, ужин. С учетом переменной времени и в применении к любой человеческой деятельности, режим проблематизирует отношение к телу и конструирует определенный образ жизни, формы которого, выбираемые варианты и параметры определяются заботой о теле. Но не одно только тело является здесь предметом внимания.

2. В различных областях, где следует практиковать режим, его функцией является установление меры. «И свинье ясно», — говорит один из собеседников в платоновском диалоге «Соперники»[179], — «что умеренные труды приводят тело в здоровое состояние» — т. е. полезным является то, что берется в соответствии с правильной мерой, а вовсе не то, что берется в большом или в малом количестве. Между тем, меру, о которой идет речь, следует понимать не только в применении к телу, но и в моральном отношении. Пифагорейцы, которые, по всей видимости, сыграли важную роль в развитии диететики, придавали большое значение корреляции между уходом за телом и заботой о сохранении чистоты и гармонии души. Полагая, что медицина должна способствовать очищению тела, а музыка — очищению души, они считали также, что пение и игра на музыкальных инструментах оказывают благотворное влияние на равновесие организма[180]. Многочисленные запреты, которые они устанавливали для себя в отношении питания, несли культовые и религиозные значения, а критика, которой они подвергали любые злоупотребления в отношении пищи, питья, упражнений и половой жизни, имела вес одновременно морального предписания и практического совета по поддержанию здоровья[181].

Но и вне строго пифагорейского контекста режим часто определяется в этом двойном регистре — хорошего состояния здоровья и хорошего состояния души. Потому, конечно, что одно вытекает из другого, но также и потому, что решение соблюдать умеренный продуманный режим и прилежание в следовании ему сами по себе являются выражением обязательной моральной твердости. Сократ у Ксенофонта прямо указывает на эту взаимосвязь, когда рекомендует молодым людям регулярно упражнять свое тело с помощью гимнастики. Такие занятия, с точки зрения Сократа, обеспечивают человеку возможность лучше защищать себя на войне и в качестве солдата не прослыть трусом, они позволяют наилучшим образом служить своему отечеству и удостаиваться высоких почестей (и, следовательно, оставить своим потомкам определенное состояние и статус); Сократ полагает также, что эти занятия могут уберечь человека от болезней и телесной немощи. При этом он подчеркивает, что занятия гимнастикой оказывают одновременно благотворное влияние там, где этого от них ожидают меньше всего: они влияют на мысль, ибо расстроенное здоровье тела влечет за собой забывчивость, уныние, дурное настроение, безумие — вплоть до того, что уже усвоенные познания в конце концов оказываются изгнанными из души[182].

Но кроме того, строгость физического режима (с решимостью, необходимой для его соблюдения) неизбежно предполагает моральную твердость, которая и позволяет неуклонно его придерживаться. С точки зрения Платона, это собственно и следует считать подлинным назначением практик, посредством которых люди пытаются обрести силу, красоту и телесное здоровье. Разумный человек, говорит Сократ в книге IX «Государства», не просто «не подчинит состояние своего тела и его питание звероподобному и бессмысленному удовольствию»; он не просто «не обратит в эту сторону все свое существование»; его задачей является нечто большее: «Даже на здоровье он не будет обращать особого внимания, не поставит себе целью непременно быть сильным, здоровым, красивым, если это не будет способствовать рассудительности [devenir temperent]». Физический режим должен быть подчинен принципу общей эстетики существования, и телесное равновесие должно быть одним из условий правильной иерархии души; разумный человек «обнаружит способность наладить гармонию своего тела ради согласия и гармонии души» и это позволит ему вести себя подобно истинному музыканту (mousikos)[183]. Не следует, таким образом, чрезмерно увлекаться физическим режимом ради физического режима самого по себе.

Нередко считалось, что сама практика соблюдения «диеты» может нести в себе определенную опасность. Поскольку цель поддержания режима заключается в том, чтобы избегать излишеств и крайностей, нельзя исключить, что в ряде случаев этой практике самой по себе может придаваться слишком большое значение и что признаваемая за ней самодостаточность может оказаться чрезмерной. В общем случае эта опасность видится двояким образом. Существует риск того, что можно было бы назвать «избытком атлетизма»; эта крайность связана с постоянными интенсивными тренировками, которые ведут к чрезмерному развитию тела и в конечном итоге усыпляют душу, тонущую в слишком мощной мускулатуре. Платон неоднократно порицает эту форсированную практику и заявляет, что для молодых людей в его полисе она не подходит[184]. Но существует также опасность того, что можно было бы назвать «избытком хворости»; речь идет о ежеминутном неусыпном внимании к своему телу, к здоровью, к малейшему недомоганию. Лучшим примером такой крайности, по мнению Платона, может служить человек, которого считают одним из основателей диететики, педотриб Геродик. Все свое внимание Геродик посвящал тому, чтобы не нарушить ни малейшего правила режима, который он сам для себя установил, и в течение многих лет «влачил» жалкое существование умирающего. Платон порицает такую установку, приводя два возражения. Во-первых, это — позиция праздных людей, не приносящих никакой пользы полису; для сравнения им можно противопоставить тех серьезных ремесленников, которые не будут кутать себе голову под предлогом мигрени, так как им недосуг хворать и обращать внимание на мелкие недомогания. И, во-вторых, это позиция тех, кто, стремясь во что бы то ни стало сохранить жизнь, пытаются как могут отдалить срок, назначенный им природой. Практика режима заключает в себе эту опасность — моральную и одновременно политическую — преувеличенной заботы в отношении тела (peritte epimeleia to и sоmatos)[185]. Асклепий, лечивший с помощью сильнодействующих лекарств и хирургического вмешательства, обладал политической мудростью; он знал, что в хорошо управляемом государстве никто не позволит себе быть постоянно больным и не станет посвящать всю свою жизнь праздному лечению своих болезней[186].

3. Настороженное отношение к крайним формам режима показывает, что цель соблюдения диеты заключается не в том, чтобы продлить жизнь, насколько возможно, во времени или насколько возможно возвысить ее в свершениях, но скорее в том, чтобы сделать ее полезной и счастливой внутри установленных для нее границ. Не следует также пытаться установить и зафиксировать раз и навсегда условия своего существования. Плох тот режим, который позволяет человеку жить в каком-нибудь одном и только одном месте, предписывает только однотипную пищу и исключает возможность инициативы и изменений. Режим полезен именно тем, что дает людям возможность чувствовать себя уверенно в разных ситуациях. Именно поэтому Платон противопоставляет режим, практикуемый атлетами — столь строгий, что стоит им нарушить его, как они «сейчас же начинают очень сильно хворать», — и режим, который, с его точки зрения, подошел бы для стражей в его государстве. Последние должны обладать чутьем, как у собаки, и быть всегда наготове; они должны «обладать таким здоровьем, чтобы в походах оно не пошатнулось от перемены воды, разного рода пищи, от зноя или ненастья»[187]. Конечно, у платоновских стражей обязанности, очевидно, не совсем обычные. Но режимы, предписываемые в более общем случае, следуют тому же принципу. Автор трактата «О диете»[188], входящего в гиппократов-ский корпус, специально подчеркивает, что его советы предназначаются не отдельным привилегированным счастливчикам, которые могут позволить себе не заниматься ничем иным, но самому широкому кругу людей, а именно тем, которые «занимаются необходимыми работами, путешествуют по необходимости, плавают по морю для накопления средств к жизни, подвергаются жаре больше, чем надлежит, холоду больше, чем полезно...»[189]. Это место нередко интерпретируют как свидетельство особого интереса к активным и профессионализированным формам жизни. Но скорее здесь следует видеть стремление — общее, впрочем, для морали и для медицины — вооружить человека на случаи возможного попадания в ситуации с самыми разными обстоятельствами. Бесполезно и ненужно ждать, что режим поможет избегнуть неизбежного и позволит противодействовать природе. От него хотят иного; он должен обеспечить человеку возможность реагировать не вслепую на непредвиденные события, какими бы эти события ни были. Диететика есть стратегическое искусство — в том смысле, что она должна обеспечить возможность действовать разумным и, следовательно, полезным образом в соответствии со складывающимися обстоятельствами.

Бдительное отношение диететики к телу и к телесной деятельности требует от человека внимания в двух особых формах. Во-первых, диететика требует того, что можно было бы назвать «сериальным» вниманием, вниманием к последовательностям. Деятельность не бывает хорошей или плохой сама по себе; ценность той или иной деятельности во многом определяется занятиями, которые ей предшествуют, и занятиями, которые за ней следуют; одна и та же вещь (определенная пища, упражнение определенного типа, холодная или горячая баня) может быть рекомендована как желательная или, наоборот, отмечена как нежелательная в зависимости оттого, чем человек предполагает заниматься до и чем он должен заниматься после (следующие друг за другом практики должны взаимно компенсироваться в вызываемых ими последствиях, но контраст между ними не должен быть слишком резким). Практика режима предполагает также бдительность «по обстоятельствам», одновременно очень напряженное и очень широкое «ситуативное» внимание, которое должно быть направлено на внешний мир, на его элементы, на связанные с ним ощущения; это, естественно, климат, времена года, время суток, уровень влажности или сухости, жары или прохлады, ветер, особые свойства той или иной местности, расположение города. И относительно подробные указания гиппократовского режима направлены на то, чтобы обеспечить освоившемуся с ними человеку возможность регулировать свой образ жизни в соответствии со всеми этими переменными. Режим не следует рассматривать как набор универсальных и неизменных правил; скорее, это — нечто вроде учебника, помогающего реагировать на различные ситуации, в которых человек может оказаться; трактат, помогающий человеку корректировать свое поведение в соответствии с обстоятельствами.

4. Диететика как техника существования является таковой еще и в том смысле, что она не довольствуется функцией передачи советов от врача к тому или иному человеку, от которого требовалось бы эти советы пассивно применять. Не вдаваясь здесь в подробности спора между медициной и гимнастикой по поводу их взаимной компетентности и способности предписывать режим, следует подчеркнуть, что диета не рассматривалась как простое подчинение знанию другого человека; со стороны индивида, она должна была быть обдуманной практикой самого себя и своего тела. Конечно, для того чтобы выбрать подходящий режим и наилучшим образом ему следовать, необходимо прислушиваться к тем, у кого есть нужные знания; но это отношение должно принимать форму убеждения. Для того чтобы телесная диета была разумной, для того чтобы она могла соответствовать, как должно, обстоятельствам, она одновременно должна быть вопросом мысли, рефлексии и осторожности. В то время как лекарства и хирургические операции воздействуют на тело, которое пассивно испытывает их последствия, режим адресуется душе, которую он приучает к определенным принципам. Так, Платон в «Законах»[190]различает два типа врачей: врачи, которые хороши для рабов (сами они тоже чаще всего являются рабами) и которые ограничиваются предписаниями, ничего не объясняя, и свободные по рождению врачи, которые обращаются к свободным. Последние не довольствуются предписаниями и рецептами, они беседуют с больным, расспрашивают его самого и его друзей; они воспитывают больного, увещевают его, убеждают с помощью аргументов, которые, после того как больной позволит себя убедить, помогут ему вести подобающий образ жизни. От ученого врача, кроме средств, направленных на собственно лечение, свободный человек должен получать рациональную основу для всей совокупности своего существования[191]. Режим в аспекте конкретной и активной практики отношения к себе хорошо представлен в небольшом фрагменте «Воспоминаний о Сократе». Мы видим здесь Сократа, стремящегося развить в своих учениках «способность к самостоятельности» в тех обстоятельствах, в которых им выпало жить. Для этого он предписывает им учиться (либо у него самого, либо у другого учителя) тому, что благородный человек должен знать в пределах того, что ему полезно, — и ничему больше; изучить необходимое из области геометрии, астрономии, арифметики. Но, кроме того, он убеждает их в необходимости «заботиться о здоровье». И эта «забота», которая должна опираться на приобретенные знания, должна также постепенно принять форму бдительного внимания по отношению к себе; наблюдение за собой, к тому же сопровождающееся — и это важно — привычкой отмечать и записывать: «Пусть каждый наблюдает за собой и отмечает, какая пища, какой напиток, какое упражнение ему подходит, и как нужно пользоваться всем этим для поддержания идеального здоровья». Чтобы стать искусством существования, правильное обращение с телом должно опираться на письменное наблюдение, осуществляемое индивидом в отношении самого себя; посредством такого наблюдения он сможет обрести автономию и сознательно, с достаточным основанием, выбирать между тем, что для него хорошо, и тем, что плохо; «Если вы будете наблюдать за собой таким образом, — говорит Сократ ученикам, — вам будет трудно найти врача, который лучше вас самих мог бы различить то, что благоприятствует вашему здоровью»[192].

Таким образом, практика режима как искусство существования есть нечто совсем иное, нежели совокупность мер, предназначенных для предупреждения болезней или для доведения до конца лечения в случае заболевания. Это подробно разработанный способ организовать и конституировать себя в качестве субъекта, заботящегося о своем теле правильным — необходимым и достаточным — образом. Эта забота пронизывает повседневную жизнь; она превращает и главные и самые обыденные занятия в важнейший фактор одновременно и здоровья, и нравственности; она задает между телом и тем, что его окружает, стратегию взаимодействия по обстоятельствам; она, наконец, имеет целью вооружить самого индивида определенным рациональным поведением. Какое же место было принято отводить aphrodisia в этом разумном и естественном регулировании жизни?