Он сговорился назавтра в одиннадцать часов встретиться с одним долговязым парнем постарше себя, с которым он познакомился на рынке. Рынок был сегодня пуст, долговязый запоздал. В ожидании Карл пошел бродить по соседним кварталам.

Были улицы, внешне как будто обычные, с рядами домов по обеим сторонам; а на самом деле это были — крепости, показывающие лишь свои передовые форты. Пройдя ворота, ты попадаешь в первый тесный двор, где этаж над этажом живут люди; они выставляют на окна цветочные горшки, белье развевается по ветру, в углу стоит мусорный ящик, валяются пустые коробки, в подвалы спускаются люди, они живут в утробе этого каменного мешка, женщины перекликаются из окна в окно. Широкие ворота ведут из этого двора во второй, где снова со всех четырех сторон глядят отвесные стены, раскрыты окна и повсюду — люди, люди, они спускаются по темным винтовым лестницам во двор, они сидят во дворе на стульях. Как вспугнутые крольчата носятся по дворам рои ребят. На задних дворах расположены склады и конюшни. С улицы, через ворота, проезжая насквозь дворы, тарахтят большие и малые экипажи и пролетки, кучера кричат на ребят, не уходящих с дороги. И церковь тоже вклинилась сюда, она зажата между домами. Около нее — ни травки, ни деревца, она стоит стена к стене в одной линии с мрачными человеческими строениями. Церковь заперта. Трудно себе представить, чтобы люди сидели тут на церковных скамьях и возносили свои голоса к господу-богу, восславляя его. Они замарали бы всю церковь — пришлось бы все окна раскрыть, они, наверное, никогда и не заходили в божью обитель.

Пришел, наконец, долговязый, — это был рослый и веселый парень. Рабочий костюм на Карле удивил его. Карл рассказал, что он недавно из деревни, что он хочет начать зарабатывать, но здесь, в городе, он не знает, как к этому приступиться. Собеседник Карла был человек бывалый, восемнадцати лет, он курил папиросы, свертывая их у себя на коленке, был белокур и свеж, видимо, смел и насмешлив. Звали его Пауль. Карл ему понравился. То, что Карл, деревенский житель, собирается зарабатывать здесь деньги, забавляло его. Карл рассказал ему о дяде и о том, что отец умер и что у них ничего нет. Пауль сказал, что дядьку попросту надо взять в работу. Карл пожал плечами.

Пауль работал в бойко торговавшей фруктовой палатке зазывалыщиком и продавцом. Он выполнял свои обязанности великолепно. Он выводил такие удивительные гаммы и рулады, что прохожие в изумлении начинали смеяться и останавливались. Хозяин Пауля был им доволен, торговля шла хорошо. Но Пауль, когда ему надоедало, переходил на другие рынки или же, поссорившись с хозяином и желая ему насолить, нанимался к его конкуренту — визави, чтобы посеять между ними рознь. Карл не отличался ловкостью, но был силен и устраивался там, где торговали женщины помогая перетаскивать тяжести. Зарабатывал он очень плохо, это его угнетало, он ломал себе голову, как бы выколотить побольше.

На рынках случалось много всякой всячины. Как-то подвечер Карл присоединился к большой компании мальчуганов, собиравшихся на рыночной площади одной из городских окраин. Разговор шел о том, что нужно посовещаться. Свора мальчуганов милостиво приняла к себе Карла.

— Мы идем, — сказали они ему, — к тетушке Берте.

С четверть часа они шагали по широким улицам, затем свернули на пустырь, в глубине которого строились новые дома. Пустырь был частью обнесен забором, местами порос травой, местами даже разбит на участки и засажен овощами и подсолнухами. Около каменных построек тянулись ряды бараков и шалашей. Здесь кишмя-кишело народом. Из дранки и ящичных досок воздвигались шалаши с торчащими черными жестяными шеями печных труб. Зачастую такое жилье представляло собой попросту старую повозку, колеса которой были наполовину вкопаны в мусор, составлявший здесь грунт. Парни, к которым присоединилось несколько девушек-сверстниц, миновав бараки, подошли к стоящему на отлете фантастическому строению, на котором красовалась жестяная вывеска с надписью«Отель», а ниже «Свежее пиво и чай».

К входу в «Отель» вела деревянная лестница. Наверху сидела злая плешивая собака. Но парень, собиравший у лестницы с каждого из своих спутников по нескольку пфеннигов, медленно, посвистывая, прошел мимо пса, почесав ему мимоходом шею. Очень быстро парнишка снова появился в дверях, вынырнувшая из глубины повозки женщина в отрепьях придержала пса, и компания в восемь ребят — среди них две девочки — вошла внутрь. Миновали «ресторан» — пустое низкое помещение с двумя столами и несколькими табуретками — и по досчатым мосткам, под которыми зияла яма, издававшая жуткое зловоние, прошли в узкую комнату. Это была вторая, вплотную придвинутая к первой, повозка. Одна стена этой «комнаты» прорезана была широким оконным отверстием, заклеенным бумагой. Ребята живо разместились, — кто остался стоять, кто уселся на табуретке или на край стола. Жалкая железная койка была предоставлена обеим девочкам и предводителю оравы. Первым делом закурили. Хозяйка поставила на стол несколько кружек пива и немедленно потребовала уплаты. Карл не высидел долго на этом удивительном совещании, где говорили о торговлишке, пели срамные песни, друг с другом о чем-то шептались, а вожак был поглощен своими дамами, из которых одна, устроившись у него на коленях и болтая в воздухе ногами, ссорилась с другой.

Во второй раз (мать неохотно отпустила его) Карл сидел среди ребят, подавленный, в надежде услышать что-нибудь, что научило бы его, как заработать больше денег. Он очень мало зарабатывал. На этот раз «окно» плотно занавесили чьим-то пиджаком, на столе горела кухонная лампа, десять парней и две девочки сидели тесным кружком.

И Карлу стало вдруг ясно, что он присутствует на настоящем собрании какого-то ферейна. Шел горячий бесконечный, перерываемый многочисленными возгласами спор по «докладу», сделанному одним из парней постарше. Парня этого принимали сегодня в ферейн, и ему полагалось представить доказательства, что он достаточно силен. Карл, с которым, снисходя к его деревенской наивности, обращались бережно, мало понимал из того, что говорилось. О чем, например, толковал этот маленький коренастый парень с толстыми губами и большими выпученными глазами, такими глупыми на вид? О какой-то старухе, в прошлом очень богатой, затем потерявшей все как будто потому, что она уже не была такой красивой.

— Она не могла больше, — взвизгнула одна из девочек.

А затем, конечно, она стала болеть, но у нее есть богатые родственники, и она морфинистка, впрыскивает себе морфий.

С видом бывалых людей, неистово куря, слушала новичка банда юнцов. Морфия старушке теперь никто больше не дает, аптекаря знакомого у нее тоже нет, и вот она принялась воровать, она умеет это. Но только не морфий, а когда платье сопрет, когда книги. Вот только некому их продавать.

Общее «ага, вот оно что!», перешептывание, каждый припоминает аналогичную историю. Затем происходит проба сил испытуемого, борьба с вожаком. Но уже никому ничего не видно, — спасая лампу, пришлось вынести ее, а стол поставить на кровать. Зрители, столпившиеся у двери, спасаясь от ярости борьбы, отступали на мостки, в конце концов большинство из членов «совещания» оказалось в ресторане; ребята теснились между столиками, за которыми теперь сидело много пожилых женщин, изображавших юных дам. «Совещательная» комната затрещала, хозяйка, сидя у двери перед буфетом, откуда она время от времени вытаскивала бутылки цветных водок и стаканы, отнеслась к этому с полным равнодушием. Вслед затем возня стала утихать, ребята ринулись обратно, чья-то рука, поднимая лампу над головами, пронесла ее назад, хозяйка поплелась, волоча ноги, вслед. Ни на кого не глядя, она проверила, цела ли постель, стулья, стол. Борцы, разгоряченные, в одних брюках и нижних сорочках, доложили: никаких поломок! Хозяйка прошлепала над ямой обратно к своему верному буфету. Затем, по приказанию вожака, снова занявшего со своими двумя дамами кровать, испытуемый двумя рывками стянул с себя сорочку и брюки и, щеголяя своей боксерской фигурой, предстал голый перед своими судьями (два парня дежурили у дверей). Одна из девочек, вихляя бедрами, приблизилась к нему, он усмехнулся, пот градом катил по его смуглому телу. Карл вне себя, сказав, что он идет за пивом, выскользнул вон.

Это был его первый ночной выход в город. Немного отлегло у него от сердца только на следующее утро, когда он, после тревожной ночи, увидел долговязого Пауля, весело торговавшего фруктами и овощами. Он не мог дождаться обеденного часа, когда закрывали рынок. Наконец, они уселись на скамью закусить принесенными из дому бутербродами. Пауль, весело посмеиваясь, расспрашивал об участниках «совещания». Оказалось, что он знает их всех вместе и каждого в отдельности. Некоторые из них так же, как Карл и Пауль, кормились рынком. Веселость Пауля не унималась, хотя Карл попрежнему зло и сердито хмурился.

— Заснять бы тебя сейчас, парень.

Впрочем, когда они пошли, Пауль здорово разругал эту банду ребят и предостерег от нее Карла.

— Им как раз и нужен такой дурачок. Первый, кто попадется, это — ты.

Но зато, когда Карл рассказал о старухе, которая хотела спустить белье, украденное ею, Пауль стал неразговорчив. Потом сказал:

— Этим они добывают себе средства к существованию.

А когда Карл назвал это своим настоящим именем, гордо произнося слова «воровство», «укрывательство», Пауль покраснел до корней волос, плюнул, велел Карлу — Карл испугался — замолчать и несколько шагов прошел, весь кипя негодованием. Все так же резко заговорил он снова:

— Ты смог бы, например, донести на ребят?

— Что? — Карл запнулся.

— Хоть на том спасибо. Господин изволит быть милостивым. Эх, парень, парень! А что, если я поверну палку другим концом?

Карл побледнел.

— Если я, например, кому-нибудь из парней или девочек шепну, что ты мне все рассказал и кто ты такой есть? Как это похоже на них — не задумываясь, беспечно взять да принять в свою компанию этакого белоручку.

Карл беспомощно бормотал что-то, он ведь ничего никому не собирался рассказывать.

— Чего увязался за мной ты, барчук?

У Карла выступили слезы на глазах. Долговязый свистнул.

— Ты просто осел, и тебе можно поэтому сказать: если им жрать нечего, если у них за душой ничего нет, что им делать? Прикидываться слепцами и выпрашивать за день грош милостыни? Или веревку на шею? Что им делать?

Карл не находил ответа, его положение было не лучше.

— Ты не знаешь, что ответить, а? И никто не сумеет на это ответить. Поэтому лучше прикусить язык, хотя бы те и были жуликами. Тебе-то первому следовало бы молчать, маменькин сынок.

Оробевший Карл молча шагал рядом. Только бы Пауль не бросил его. Пройдя довольно большое расстояние, мальчики очутились на темной кривой улочке, где увидели большую толпу, почти исключительно из женщин и детей. Гнев толпы направлен был на дом, узкий вход в который загораживали двое дюжих мужчин. Из разговоров, ругани, угроз выяснилось, что произошло. В жалком двухэтажном бараке, еле дышащей хибарке, жили две семьи — наверху семья с четырьмя ребятами, внизу — с двумя. Между этими семьями шла вечная распря из-за пользования общей уборной, из-за места для хранения топлива, из-за мытья лестницы, были и тысячи других ежедневно возникавших поводов. Мужья работали на фабрике, мало бывали дома, они вместе выпивали и вместе ругали потом своих домашних; конечно, и между собой они временами ругались, сцепившись на лестнице. Сегодня же произошло нечто из ряда вон выходящее. Загородившие входную дверь мужчины никакого отношения к этим семьям не имели, это были посторонние, которых позвали на помощь, чтобы оградить жиличку второго этажа от самосуда. Было лето, злосчастные каникулы, — это жестокая выдумка богатых, из-за которой дети бедняков обрекаются на пребывание дома, во дворах, на пыльных улицах. Сегодняшний день принес новое сражение, происшедшее на лестнице между детьми враждующих сторон. Первопричиной послужили шаткие перила. Старшему из верхних ребят удалось отломить кусок перил. Владея этим круглым куском дерева, верхние ребята чувствовали себя в это утро бесспорными победителями. Незадачливые нижние ребята старались угрозами и всяческим поношением принизить величие победы верхних. Неожиданно кусок дерева по недосмотру верхних ребят с грохотом покатился по лестнице и сломанным концом угодил в ногу одному из нижних ребят, основательно поранив ее. Внизу поднялся невероятный рев, верхние испуганно отступили. На место детей выступили матери, которые и встретились на полпути; верхняя вышла забрать своих детей домой, нижняя — с куском дерева в руках — громогласно предъявить обвинение обидчикам. Как всегда при подобных стычках, на непосредственном поводе долго не задерживались, а перешли к перечислению старых, более ощутительных обид — все это, впрочем, были ничтожные мелочи, возникавшие на почве горького нищенского существования. Долго на этот раз ссориться матери не могли, пострадавшему ребенку надо было перевязать рану. Угрожая счетом за врача, заявлением в полицию и домохозяину, нижняя мать, которая теперь, несомненно, была во всех отношениях в выигрышном положении, отступила на территорию своей квартиры. Наверху началась трагедия.

Прежде всего мать заперла своих ребят, предварительно излупив каждого до потери сознания. Особенно ее довели до белого каления угрозы соседки счетом за врача и заявлением домохозяину. Нижние дети, наслаждаясь местью, прислушивались к воплям наверху. Вдруг они услышали какой-то невероятно пронзительный крик матери, вслед за этим испуганный детский писк и глухой звук падения. Верхняя жиличка дала пинком в зад самой младшей — четырехлетней — девочке, нагадившей от страха на пол. Когда ошарашенный ребенок невольно опустился снова на корточки, мать с силой толкнула его ногой в бок. Удар пришелся по животу. Ребенок, тяжело повалившись, так и остался на полу. Остальные дети стояли тут же. Женщина распахнула выходную дверь, чтобы еще раз дать волю своему гневу на соседей, но мгновенно метнулась обратно в комнату на крик детей. Малютка лежала на полу, скулила, извивалась всем тельцем: ее рвало. На вопросы матери она не отвечала. У матери упало сердце. Она положила ребенка на свою кровать, не помня себя, в яром отчаянии помчалась по совершенно затихшему дому, мимо брошенного куска перил, на улицу, за врачом. Врач явился тотчас же и определил разрыв кишек. Ребенок был в безнадежном состоянии. Час тому назад его увезла в больницу карета скорой помощи. Улица была в большом возбуждении, сами дети этой матери, стоявшие рядом с ней у кареты, подтверждали:

— Мама ее ударила. Мими наделала в комнате на полу.

Женщине пришлось бегством спастись в дом.

Пауль и Карл выслушали всю эту историю. Порой казалось, что орущие женщины свалят с ног обоих мужчин, с деловой серьезностью охранявших доступ в дом. Пауль двинулся дальше. На ходу он начал скручивать папироску, фыркая носом и вздыхая. Карл высказал то, что чувствовал:

— Животное это, а не женщина. Теперь еще там стоят эти мужчины и охраняют ее от гнева толпы. Но вечером вернется ее муж, если до того ее не заберет полиция. У нас бы такую женщину давно растерзали, никто бы и не стал ее охранять.

Пауль, дымя папироской, смотрел прямо перед собой.

— А что бы там стали делать?

— Ну, что ты, Пауль! Такую крошку, от того, что она не попросилась, ткнуть в живот так, чтобы она не могла подняться.

— У этих людей ребят достаточно. Куда ни ступи — ребенок.

Он остановился и закричал на Карла.

— В живот ткнуть, в зад ткнуть, в нос ткнуть! Осел! Целый час я слушал твой вздор. Хватит. А женщина эта — не человек, что ли, ее можно толкать?

О чем это Пауль говорит?

— Кто ее трогал? Ребенок наделал на пол…

— Это безобразие, слышишь, и женщине этой тоже невмоготу все вместе взятое. Они ее со всех сторон затолкали, потому-то и она толкнула.

— Кто — они?

— Девчонка попалась ей под ноги. Случайно это оказалась она. Мог быть и кто-нибудь другой. Например, ты.

И вынув изо рта папиросу, он сплюнул и постучал Карла по лбу.

— Осел! Катись, пожалуйста, к таким же ослам, как ты.

Он круто повернул обратно, оставив Карла одного. Целый день затем Карл искал его. Мать, которой Карл рассказал о случае с ребенком, страшно возмутилась жестокостью и низостью женщины, но поверила в этот ужасный случай, только прочитав заметку о нем в газете. (Она не хотела верить… Но не так уж много времени пройдет, — и год, чреватый тяжелыми событиями для всей их семьи, обогатится еще одним: она сама нанесет своему старшему сыну, с которым она сейчас так миролюбиво болтает, удар, незаметный удар в сердце, от которого он всю свою жизнь не оправится.)

Назавтра Карл неожиданно встретил Пауля недалеко от своего дома. Это было вечером. После знойного, пыльного дня повеяло прохладой, все высыпали на улицу, и Карл торопился домой, чтобы зайти за матерью и посидеть с ней, может быть, на одной из больших площадей, где вокруг памятников, под жалкими буками, отдыхал мелкий люд и играли нищие музыканты. Но, не доходя до дому, он увидел Пауля, которого выплеснула, ему навстречу людская волна. Карл, оробев, заколебался, но затем все-таки отважился и подошел к нему. Они пошли, редко перебрасываясь словом, по улице. Чудесно было так бесцельно брести прохладным вечером рядом с этим длинным парнем, чудесно! Он не отдавал себе отчета, почему чудесно: мать ведь там сидела одна, и это его беспокоило. Оба шли, заложив руки в карманы, по улице группами слонялась молодежь, и они оба — тоже здесь, они — тоже часть города, вечера, людской толпы. Потом Пауль повел его зигзагами по узким пустынным улицам, он, видимо, наметил себе какую-то цель. Наконец, они остановились перед большим серым зданием, низким и длинным, напоминавшим галлерею. На доме этом лежал отпечаток чего-то сурового и печального. Он был как большой гроб. Низкие ворота были заперты, около них стоял шуцман, а немного поодаль — бедно одетый старичок в форменной фуражке. Шуцман и старик сторожили большой безмолвный дом, перед стариком во весь квартал и еще дальше, загибая за угол, тянулась очередь смирных, терпеливых людей, из них многие были стары, все — бедны, нищенского вида, кое-кто — в шляпах. Прижавшись к стене, люди смирно стояли и ждали сигнала, когда можно будет войти в дом: это было убежище для бездомных. На противоположной стороне, на пороге своих жилищ, стояли мужчины, женщины и дети. Дети гоняли игрушечные обручи, никто не обращал внимания на темную ленту людей, выстроившихся в ожидании перед шуцманом и стариком в форменной фуражке.

Пауль и Карл прошлись медленным шагом вдоль очереди. Пауль кого-то искал, чья-то рука протянулась к нему, когда они почти дошли до угла. Пауль шопотом заговорил с человеком в тяжелой пелерине, уже немолодым; стоявшие за ним сдвинулись теснее, опасаясь, как бы Пауль не втерся в очередь. Через несколько минут Пауль распрощался с человеком в пелерине, тот дал ему какую-то записку и указал на противоположный ряд домов. Вместе с Карлом Пауль перешел улицу. Войдя в дом с многочисленными дворами, Пауль долго кого-то разыскивал, наконец, на одной из лестниц встретил женщину с настороженным взглядом. Пауль что-то шепнул ей, она испуганно подняла на него глаза, но он протянул ей записку, и она улыбнулась изумленно и обрадованно, оглянулась по сторонам; затем они сошли во двор, Карл держался позади. Наконец, молодая женщина, по виду фабричная работница, крепко пожала Паулю руку, бросив мимоходом и Карлу светлый взгляд.

Настроение у Пауля сразу переменилось к лучшему, впервые за сегодняшнюю встречу он взглянул на Карла. Выйдя за ворота, они снова стали наблюдать за очередью перед ночлежкой. Пауль заговорил.

— Между прочим, я узнал о той — вчерашней — женщине, она уже в тюрьме, а дети в сиротском доме, так как у отца нет времени возиться с ними. Нынче о людях заботятся…

Он усмехнулся.

Карл никогда не видал ночлежки и спросил:

— Их там и кормят?

— Отчего же, за несколько пфеннигов там и кормят. Можешь даже кутить. Вшам тоже оказывается особое внимание. В ночлежку не смеет проникнуть ни одна вошь, иначе она будет арестована. Теперь строят новое огромное убежище, — его только и нехватает, — целый дворец, он будет выложен, наверное, мраморными и каменными плитами, великолепный замок, просто самому хочется заделаться бездомным.

Какую неуверенность испытывает Карл перед этим парнем! Он думает, что это на самом деле было бы неплохо, но он едва осмеливается что-либо сказать.

— Я никогда не был внутри, — говорит он осторожно.

— О, там не так плохо. Мне приходилось ночевать в гораздо худших условиях. Все очень аккуратно, шуметь нельзя.

Карл кивнул. Пауль расхохотался.

— Те, что там ночуют, большинство, — спроси их, — тоже думают, что там хорошо. Если бы они так не думали, они бы не стояли здесь и всего этого огромного дома не было бы. В большинстве случаев они еще глупее, чем вчерашние женщины. Ты видел когда-нибудь мусорный ящик? Если ты его долго будешь рассматривать, то поймешь, что такое ночлежка. Но нужно долго рассматривать и хорошенько внюхаться. Поднять крышку.

Со смехом повернул он обратно во двор. Карл нехотя шел за ним, Пауль, видимо, намерен был подвести его к мусорному ящику. Уже почти совсем стемнело. Карл уперся — ему было обидно.

— Да чего ты, Карл, я просто хочу, чтобы ты понял, зачем они строят ночлежки. Они стараются убрать с улицы навоз. А навоз сам смиренно говорит: «Это верно, вид у меня неказистый». И он стекает по канавам, которые те построили.

Пауль стоял, прищурив глаза, и что-то соображал. На широком дворе, где одинокий красноватый огонь газового фонаря боролся с быстро опускающимися сумерками, прыгали две десятилетние девочки. Они перескакивали с места на место по начерченным ими на каменных плитах квадратам с фантастической настойчивостью. Пауль посвистел, одна девочка подбежала к нему, другая осталась сторожить квадрат. Пауль взял девочку за косы, что-то шепнул ей на ухо, она кивнула и понеслась в глубь дома, крикнув подружке:

— Сейчас приду, только передам кое-что.

Пауль и Карл побрели, не торопясь, по вечерним, уже стемневшим улицам. Они углублялись в центр столицы — в лице у Пауля была какая-то ледяная ясность — движение становилось все оживленнее, и вот, на небе показалось нечто, чего Карл никогда еще не видел. Многие прохожие глядели туда. Вдалеке, на фоне алеющего светлого неба, чернел силуэт. Это были очертания горделивых, господствующих над городом королевских дворцов и Галлерея побед. Всех, кто на шумной улице смотрел на них, на несколько секунд охватывала тишина. Пауль обвил рукой плечи Карла

— Фата-Моргана. Странник в пустыне умирает от жажды и видит в облаках озеро, окруженное пальмами. Они сидят там на вершине горы, а мы здесь копошимся в болоте. Но нас даже в болоте не оставят. Начнется чистка, и мы вымрем. Ты и сам видел, они ведь нам ничего не делают, они позволяют нам жить.

С глубоким волнением слушал Карл.

— Время от времени они спускаются вниз с горящими факелами и выжигают нашего брата. Это, когда у нас здесь становится очень уж тяжко, очень уж гнусно. Мepa эта необходима, потому что ночлежек нехватает, и навоз, в конце концов, перестает покорно выстраиваться в очередь у стены и затопляет улицы.

Теперь Карл понял выражение лица Пауля: это была холодная вражда.

Рука Пауля лежала на плече у Карла.