О совместимости повседневных работ с величием призвания. О персональности Божественной и человеческой. Усвоение принципа ипостаси чрез хранение заповедей в монашестве. О слове Христа и спасении. Наша задача – стать святыми. Величие – в смирении. Об исходе. Не снижайте объем откровения Христа. О триедином богоподобии человека

Когда я прихожу беседовать с вами – кто стали для меня ближайшими и самыми дорогими, у меня странное чувство, что жизнь ваша проходит в суете, что у нас все плохо организовано. У нас нет времени по-настоящему держать ум в Боге и делать все наши работы: кухню, уборку, прием гостей и так далее. Мне кажется, что, когда вы замучены всякими мелкими работами повседневности, говорить при этом о самых великих предметах нашей веры и нашего стремления как-то не получается: такой контраст, как будто бы нельзя «соединить».

Но с чем бы хотел я бороться, так это с идеей, что если организовать жизнь иначе, то станет более возможным богословский подход к каждому моменту, к каждому акту. Здесь было бы большой ошибкой думать, что для проникновения в тайны Божии возможно организовать какую-то школу.

Моя формация духовная всецело зависела от моей встречи с блаженным Силуаном. Этот человек, пришедший в монастырь совсем скоро после военной службы, работал на мельнице, где надо было приготовлять муку на тысячи людей. Братство монастыря достигало всецело двух тысяч, и сотни паломников постоянно приезжали и жили месяцами и годами. В этой суматохе он жил, и в этой суматохе явился ему Господь. Он не освободился от этой повседневной сутолоки, но все-таки он пережил явление Христа, и как-то сочеталось одно с другим. Его жизнь была не менее трудной, чем каждого из нас здесь. Мы видим себя в повседневности больными, усталыми, разбитыми телом. Можем ли мы сочетать это с действительным богословием? – Да, можем, если только понимать богословие как должно, а не в порядке школьной науки.

Из примера старца мы видим, что даже если организовать жизнь безмолвную, о которой так прекрасно говорит прп.Исаак Сирин, то еще не обязательно, что будет явление Бога нам. В этой страшной напряженной борьбе – принять сотни, многие сотни людей в монастыре и накормить их – старец мог жить одновременно идею, которую получил от видения Господня, – молиться за всего Адама, как за самого себя. Вы все отлично понимаете, что молиться за всего Адама, как за самого себя, – это есть предел совершенства на земле. Как сочеталось это величие призвания с повседневной работой – я сам не знаю.

Я жил и молился, рыдал годами, но у меня было четырнадцать мелких функций на моих плечах в монастыре. И эти четырнадцать поручений не мешали мне жить непрестанно в Боге умом, потому что все я делал за послушание: добросовестно, но бесстрастно. Я не был привязан ни к чему, и мой ум мог быть свободным в Боге при всей этой массе мелких обязанностей и работ. Все это возможно, и я молюсь об этом, конечно, но и вы молитесь о том, чтобы Бог дал нам эту возможность сочетать видение Его величия и жизнь в атмосфере Его смиренной любви.

Так что если я сегодня коснусь вопроса о предельном в аскетическом мире православного монаха, то это не будет какой-то искусственной материей, но совершенно допустимой жизненной программой. Я хотел бы видеть, что ваши сердца это приняли.

Итак, перейдем к тому, что есть человек, какие его отношения с Богом, где последние возможности для твари.

В основе нашей христианской антропологии лежит идея, откровенная от Бога свыше, – идея богоподобия7, причем богоподобия полного, а не частичного. Бог – надмирный, и человек, пребывая в Боге, становится надмирен. Образ и подобие Абсолюта, он носит в себе самом сознание, трансцендирующее все, что он видит в пределах земного существования. Бога христианин живет как Отца и как Персону. И себя самого осознает как личность-ипостась. По той благодати, которую мы получаем от Бога, теперь мы знаем, что Абсолютное Бытие может быть только персональным. Ибо Бог наш есть Бог Живой, Сущностный, а не отвлеченная философская идея. И человек-персона в своей персональности видит образ-отражение абсолютности Божией, еще не вполне актуализированной, но все же – глубоко осознанной.

Между Богом и человеком есть и должна быть некая соизмеримость при всей несоизмеримости. Если бы мы отвергли сие откровение, то стало бы совершенно невозможным какое бы то ни было истинное познание, то есть соответствующее действительности Божественного Бытия.

Мы всегда говорим о христианском персонализме. Этот персонализм христианский свое наиболее совершенное выражение имеет в молитвенном движении всеобъемлющей любви. В акте сей Христоподобной любви христианин отдает себя без остатка другим – возлюбленным. Прежде всего – Богу, а затем, силою Духа Святого, – всему прочему. В этой кенотической любви он трансцендирует самого себя. Любовь живет в другом, а не в себялюбии. И возлюбленные составляют жизнь христианина. Но, живя в другом, персона-любовь не перестает быть сама собою. Через этот выход из своих эгоистических пределов любовь приходит к обладанию всем, к единению всего в самой себе внутренне. Эгоистический индивидуализм неизбежно вносит обособление и разделение через борьбу за свое временное бывание.

Человек-ипостась по образу и по подобию Человеку-Христу в своей конечной завершенности явится носителем всей полноты Божественного и тварного бытия. То есть он становится богочеловеком. Во Святой Троице каждая Ипостась имеет в Себе всю абсолютную полноту двух других, не уничтожая Их, не сводя Их только к содержанию Своей жизни, но и Сама сия Ипостась входит всецело в Их бытие, утверждая тем Их ипостасность.

Так и во многоипостасном бытии человеческом каждая личность призвана вместить в себе всю полноту всечеловеческого бытия, никак не устраняя прочих личностей, но входя в их жизнь как существенное содержание ее. И этим движением она утверждает персональность и других. Таким образом создается единое бытие, выраженное в догмате о единой Сущности в трех Ипостасях. Человечество должно явиться единым естеством во множестве ипостасей. Такова творческая идея Бога, сотворившего человека по образу Своему и по подобию.

Чрез полную веру и долгий подвиг человек должен достигнуть подобия Богу даже до тожества, сначала уразуметь и затем реализовать в своей свободе предвечный замысел о нас Творца. Таков смысл заповеди Христа:«Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный»8. Уклоняясь от того труда (чтобы не сказать – распятия), с которым связано осуществление богоподобия в нас, мы унаследуем могильную тьму. По данной нам свободе самоопределения мы, конечно, можем игнорировать столь высокое призвание, требующее от нас всех сил нашего существа. Но нельзя нам изменить предвечную идею, предвечный замысел Бога о нас, свести нашу природу до уровня животных, то есть временного бывания вне вечного света Божества.

В этих формулировках сказано о самом существенном, что есть в жизни нашей. Но усваивается эта жизнь чрез хранение заповедей Христа. Условия монашества с его принципом послушания создают человека способным обнять всех в своей любви. И это мы должны сохранить в нашем монастыре. Моя молитва все время о том, чтобы каждый из нас осознал, что эта маленькая семья есть моя жизнь. И страдание или болезнь кого бы то ни было из нас есть действительно наша общая болезнь.

Господь сказал апостолам: «Имейте любовь между собою, через это узнают, что вы Мои ученики»9. Никто кроме Христа не говорил о такой любви, о которой Он принес нам богатые откровения. И будем помнить эти слова Христа и жить ими. В таком случае и мы, скромные, маленькие, нищие люди, станем подобными апостолам первых времен. Это жизнь единая, со времени пришествия Христа на землю: она сохраняется до сих пор каждым человеком, который хочет постичь заповедь Божию.

Читая Евангелие, мы стоим перед загадками, которых никак не можем понять, в которые никак не можем проникнуть. Но наша цель – понять, о чем идет речь... Можно быть простым человеком, без рефлексии на происходящее с нами, и, живя глубоко в Боге, не давать себе настоящего отчета. Я часто встречал на Афоне: монах весь в Боге, Бог с ним, но он живет просто и естественно, потому что эта жизнь для него единственная, естественная жизнь. Когда мы получаем такого порядка откровения от Бога, то мы понимаем слова Евангелия: кто отвергает Христа, будет прощен, но тот, кто отвергает слово Его, будет осужден этим словом10. Потому что самый великий грех, самое страшное падение – отвергнуть любовь Отца и Творца нашего, «Который так возлюбил мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную»11, дабы в Нем и чрез Него, Христа, соделать каждого из нас возлюбленным сыном Отца Небесного. Все те, кто устремляются к Божественному образу бытия помимо Христа, в сущности не понимают, что влекутся они к тому небытию, из которого вызваны волею Бога. А те, кто всем лицом обратились к плоти мира сего, разлагаются заживо в крушении своих судеб или в гигантских катастрофах мировых войн и в подобном сему.

Когда мы носим в себе, в нашем сознании, эти евангельские слова, то всякую мысль и всякий помысл, которые соответствуют этому состоянию, мы принимаем, и все, что противоречит, мы отвергаем. И так, проникая в духовное познание не только какинтуицию, но и какуразумение, мы создаем более прочную почву для того, чтобы строить наше спасение. Перед нами открывается содержание всей космической жизни, и то, что не угодно Богу, мы должны немедленно отвергать. Господь в пустыне был искушен дьяволом. И мы видим, что Господь не остановился ни на одном предложении дьявола, но немедленно отверг их12. И Он наш Господь, и Учитель, и Бог. Он нам пример13. Вот так мы будем строить нашу жизнь, наше спасение. Все, что не соответствует сему Примеру, мы отвергаем, и все, что соответствует, мы принимаем, и это становится нашей жизнью. Если Силуану после того, как явился ему Господь, было дано иметь видение всего человеческого бытия, свойственное Христу, то и нам как ученикам его должно быть нормальным иметь это сознание. Мы сами не можем пережить явление Бога. Это слишком сильно для нас и даже для такого гиганта, как Силуан, – он говорит, что если бы продлилось видение еще один миг, то он бы умер. Эта мысль, которую сегодня хотел высказать перед вами, не усваивается за короткий момент. Если у вас будет желание слушать дальше, то я готов говорить еще и еще о том же: потому что жизнь эта настолько велика, глубока и прекрасна, что ум наш, когда увлечется этим видением святости Бога, сам становится святым.

Прославление старца связано именно с тем, что его ум был вечно в Боге, в Боге святом, и сам он стал святым. И наша задача здесь – «стать святыми». И когда перед нами стоит эта задача, тогда многие мелочи проходят незаметно. Как только теряем мы это видение Бога, так все эти мелочи принимают характер раздражительный, человек начинает отягощаться, отвергать и так далее и в конце концов теряет мысль о Боге. А если удерживать мысль о Боге, то те условия, в которых мы живем, возможны для спасения.

Я тороплюсь теперь, будучи уже немолодым, передать это вам прежде моего ухода... И я молюсь, чтобы Бог дал всем вам (и, конечно, прежде всего тому, кто несет общую жизнь на своих плечах: игумену) – мудрость и силу на усвоение этой жизни. Я хочу сказать вам такое слово: «Никому, никому на земле не дайте снижать христианскую идею! Удержите полноту видения православного!»

Пример старца Силуана для меня обязательный. Вчера я говорил об этом с англичанином, посетившим нашу обитель. И он спросил:

– Не гордость ли это?

Я ему ответил:

– Пример Христа, Который Сам есть Бог, нам говорит о возможности быть носителем полноты Божественной жизни и оставаться смиренным, как смирен сам Бог, давший нам заповедь учиться у Него смирению14.

Итак, величие жизни сохраняется в смиренном духе, а не в гордом. Любовь гордая, снисходительная оскорбляет человека. И Господь любит нас не гордой любовью, а любовью, пример которой мы можем видеть в матерях. Мать – рабыня своего ребенка, и всякое служение своему ребенку она совершает без чувства унижения. Этот пример помогает понять, что содержание нашей жизни, как бы оно ни было богато, не должно изменить в нас смиренного духа.

Да даст мне Господь силу беседовать с вами и оставить вам как наследство, чтобы это было написано на ваших сердцах: не дайте снижать объем откровения через Христа никому. Но сознание, что ничего нет выше Христа, не должно нас сделать гордыми и снобами, ибо это никак не соответствует характеру Божией любви. Так мы должны вместить в себя то, что дал нам Господь, – это есть единственно подлинный свет вечной жизни. И мы никого «другого» не знаем и не имеем нужды знать на земле для нашей жизни, хотя можем об этом знать интеллектуально и помогать другим.

При этом не надо никогда переходить на установку, как бы сказать, «комплекс преимущества», самопреувеличения и так далее. Мы должны быть свободны от этого. И надо удержать разумное сознание того, что дал нам Бог и от чего были в восторге наши отцы. ИВасилий Великийв своей Литургии говорит: Ὁ ὄντως Ὤν Θεός. В этом выражении высказывается его дух-сознание: «Вот, мы обрели, действительно, вечного Бога» – «обретохом веру истинную, нераздельней Троице покланяемся».

У всех нас есть интуиция, что Бог – единый и нет другого Бога, кроме истинного Творца всего этого космоса. Единый, но три Лица... Как говорится в СимволеАфанасия Великого: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой, но не три Бога, а один Бог.И сказал Бог: СОТВОРИМчеловека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими...15,«СотворимЧЕЛОВЕКА» – это единственное число, и потом:«и да владычествуютОНИ» – множественное. Бог единый, и Он сказал: «СОТВОРИМ». И это характерно для принципа персоны. Персона не живет в себе. Отец всего Себя излил в Сына и Духа Святого. Итак, человечество становится многоипостасным, но это единый человек. И опыт нашей молитвы дает нам возможность усвоить это логически не усвояемое положение. Мы живем это через Христа, через ту молитву, которую дает Христос, распятый за всего Адама. И мы начинаем уразумевать единство человечества не потому, что это соответствует или не соответствует логике Аристотеля, а потому, что это соответствует логике бытия самого. И тогда мы переходим от обычной отвлеченной логики к логике самого бытия, как оно открывается нам. Итак, христианин не может жить в пределах логики формальной.