Сотворение по образу Божию есть становление наше как богоподобных персон. Реализация в нас персонального начала чрез жизнь по заповедям Христа. Богословие школьное и бытийное: как состояние и как молитва. О памяти Божией на всякий шаг. Задача – найти богословско-догматическое выражение опыта прп. Силуана. Как «держать ум во аде» и иных путях. О сравнении с прп.Максимом Исповедником

Вновь и вновь я воздаю хвалу Господу, Который мне дает радость общения с вами. Сегодня я вижу и чувствую в моем сердце присутствие гостей, и я вынужден предупредить их, что наши внутримонастырские беседы в настоящий момент адресованы новопришедшим. Мне кажется, вы уже довольно прочно усвоили, что наш путь и вера строится на откровении свыше и никак не является постулатом нашего интеллекта. Бог открылся в Своих Персонах как «Аз есмь Сущий». После этого идет другой момент Откровения: будучи персональным, Бог-Троица ставит пред Собой задачу сотворения человеческого бытия по Своему образу и подобию. Момент сотворения по образу Божию и по подобию значит, что человек есть существо, по природе своей весьма близкое Богу. Наша природа сотворена логически необъяснимым образом: мы приведены в бытие как потенция, а не как уже реализованные существа. И если Сам Христос сказал, что «Бог есть дух»163, то и человеческая персона должна пониматься как дух. Для сотворения такого «бога» необходимо, чтобы наше существование начиналось в материальном теле. И как мы уже говорили, лучше не задаваться вопросом, «почему» и «как», но можно только констатировать факт. Как, будучи сотворенными как потенция, мы можем стать персонами, подобными Самому Богу? И как можем мы построить наше спасение, актуализируя изначальное желание Бога о нас: «Сотворим человека по подобию Нашему»?

Как можем мы стать персонами из таких, каковые мы есть? – Наш путь есть жизнь по заповедям Христа. И божественный характер заповедей открывается нам по мере нашего аскетического стремления воистину стать «богоносными».

В прошлый раз мы остановились молитвой нашей на предвечном факте бытия Бога. И Сей безначальный Абсолют благоволил создать нас с целью, чтобы мы вошли в Его вечность как Его дети и Его друзья. Когда мы встречаемся с богословием в условиях богословской школы, то стоит проблема, как в логическом синтезе создать некую непротиворечивую систему, чтобы преподнести откровение Бога.

Подходить к проблеме богословия можно под разными углами. Первое богословие – детское: «Есть Бог, Боженька». И ребенок ощущает и воспринимает Бога неким образом, который мы уже не помним, давно пройдя этот период. И поскольку Бог создал нашу природу согласною с Его природой, постольку в нас есть особое чувство – интуиция, через которую мы ощущаем прикосновение Божиего Духа.

Школа монашеская отличается от школы богословской, организованной в исторических условиях жизни мира. Монашество есть особая школа, где каждый день, каждый момент и каждое слово ставятся в связь с бытием Бога чрез жизнь по заповедям Его. И если богословские школы приводят к возможности «научно» выражать содержание Откровения Божия, то в монашеской жизни богословское образование никак не может быть организовано подобно школе.

Мы напрягаемся в нашей молитве «дотронуться до одежды нашего Бога», образно говоря, и Бог отвечает на наши движения различно. Нашему покровителю, отцу Силуану, Он открылся в более совершенной форме, чем многим и очень многим академическим богословам! Как будто бы совершенно опрокинутый порядок: вот, человеку открылся Бог с первого момента так, что потом всю жизнь свою он пытался сохранить в духе данное ему откровение без слов. Итак, если для Бога возможно сообщить Себя одному человеку, то, значит, это возможно Ему и с каждым из нас.

Создав человека по образу Божию, то есть как существо, которому свойственна свобода в высшем смысле слова, Бог не насилует человека и не делает ничего с ним без самого человека, а бережно присутствует на пути его. И то, что человек способен воспринять, то Бог и дает. Итак, в монастырском бытии мы все-таки ближе подходим к восприятию Бога, чем в логической структуре богословского образования в школах. Наша «школа» идет только по линии соблюдения заповедей Божиих. В этом отличие системы монашеской от системы школьной. В школах разрешается жить как хочешь; достаточно лишь, чтоб ты интеллектуально освоил положения учения. А у нас прежде всего стоит вопрос, как «провести день без греха».

Итак, богословие может быть различных форм. Самое первое богословие, начиная с детских лет, есть то, что составляет содержание наших молитв. Процесс развития этого содержания может и должен совершаться в течение всей жизни.

В другом виде богословие есть состояние человека. Вчерашний вечер мы провели с профессором богословия из Греции. Он подчеркивал, что наша вера и жизнь основаны на Откровении, а не на догадках человеческих. Приведя нам маленький отрывок из Евангелия от Иоанна, он замечательно сказал: «Иоанн просторассказывает, и его рассказ для нас – это сплошь Откровение».

Одним из наилучших примеров богословия как молитвы является ЛитургияВасилия Великого. Ее анафора – сплошь богословие и все время напряжение молитвы. Но Евангелие от Иоанна – еще более высокое богословие, когда состояние человека уже совпадает с Божественным проявлением. И пример тому – Иоанн Богослов. С богословием такого порядка мы встречаемся в писаниях Святых Отцов: они рассказывают о том, что было дано от Бога. Их богословие не носит характера логически выстроенных терминов. Нет! – Они «рассказывают». И, простите, я тоже поступил так, потому что нет другого пути. В моих книгах я описываю только то, что сам пережил по воле Бога, когда предался этой воле. Видите, я поставил условие: «когда предался этой воле».

Так, я умолял вас много раз: молитесь друг за друга, соединяйтесь в этом усилии, чтобы каждый из вас имел возможность посвятить как можно больше времени молитве и богословию. Та жизнь, которая начинается с послушания (если это послушание понято должным образом), по виду простая, но раскрывает сердце человека до беспредельности. Когда человек живет по заповедям Божиим, то в нем раскрываются возможности нашей природы: эти возможности не имеют границ. Мы так близки к Богу, настолько родные Ему, что наша жизнь должна была бы быть с самого начала сплошным пребыванием в сфере несозданного Божества. Каждый раз, когда мы не соединены с Богом, мы выпадаем из этого духовного мира и становимся «плотью»164, в которой Бог не благоволит жить. Мы должны научиться тому, как, делая всякую работу, пребывать в Боге. Строим ли мы здание, где можем собраться для Литургии; приготовляем ли место, где человек может отдыхать; готовим ли ему пищу и так далее, – все эти вещи можно свести до страшной нищеты, и, по существу говоря, они никак не должны мешать пребывать в высшем состоянии богообщения.

Когда мы начинаем действительно бороться за то, чтобы ум наш пребыл в Боге день и ночь, тогда вся наша природа меняется и жизнь наша становится совсем другою. Теперь, когда число братии возросло, от прежних форм организации нашей жизни должны мы перейти к тому, чтобы монашеская жизнь в каждом ее дне рождала бы в нас молитву к Богу, соединяющую нас с Богом воедино.

Я предлагаю старшим братьям и сестрам задачу – найти богословское выражение тому опыту, который был дан нашему отцу духовному, великому Силуану. Понесем эту жертву. Писаниям старца свойственны некая неопределенность, нестрого отточенные термины, простые выражения: его записки – простой разговор, но в его простых словах заключена невероятно высокая жизнь. Их можно и нужно формулировать уже как догматическое богословие.

Спасается человек не теоретическим богословием, а посредством моральной, этической жизни, чистой от всякого греха: «Сподоби, Господи, без греха сохранитися нам». А полнота познания возможна в Церкви, и тогда спасение получит более совершенную форму. Господь дал заповедь: «Не ешь от этого древа, потому что когда ты съешь этот плод, то ты смертию умрешь»165.

Итак, значит, по мере нашего напряжения, каждый день и каждую ночь в нас будут происходить какие-то процессы, не подлежащие контролю, но все-таки осознаваемые нами. И придет момент, когда мы ощутим себя действительно связанными с Богом по самому естеству нашему. «Как, из этой плоти выходя, мы будем существовать как личный дух?» – такое сознание личного духа: вот что надо выработать нам ради спасения. Чем больше вы будете стараться жить по заповедям, тем глубже будет проявляться в нас интуиция присутствия Божия.

Вы простите мне, но опять-таки я все время «кручусь», ища молитвою слово от Бога. Немного нас, но как-то все по-разному воспринимают мое слово, и нельзя найти беспротиворечивый синтез даже в нашем маленьком кругу. Когда отсутствует эта возможность, тогда мы должны действительно молиться: «В чем дело? Почему в нас живет смерть взаимного непонимания?». Ведь в завершенном спасении у людей, миллиардов ипостасей, будет единая воля. А здесь, как говорилиМакарий Египетскийи некоторые другие Отцы, каждый человек имеет свою волю166.Арсений Великийговорил, что на небе у всех единая воля, а здесь, на земле, каждый человек «тянет к себе»167. Так будем учиться жить по-христиански, и тогда познание Бога придет не интеллектуальным путем, а онтологическим, через саму жизнь.

Еще я хотел вас попросить: пожалуйста, когда кто-нибудь из наших братьев или сестер отсутствует, молитесь усиленно за каждого отсутствующего, за каждого болящего. Живите, как единый человек.

И простите меня. Все-таки, несмотря на всю неорганизованность моего слова, вы пребыли час в этом напряжении.

Итак, «что же нам делать и чего не делать?». – Делать любовь. «И чего не делать?». – Не делать греха. Вот и вся программа.

Вопрос: Как преподобные Серафим и Силуан жили состояние «Держи ум твой во аде и не отчаивайся»?

Отец Софроний: Вот Вы затронули один из самых высоких вопросов в нашей православной аскетической культуре. До явления ему Господа Силуан в течение одного часа пребывал отлученным от Бога: Бог покинул его. У него есть страшные слова в описании своего состояния: «И мне ясно было, что я вечно погибаю». Это отлучение от Бога было предельным напряжением: это был, как мы говорим по-гречески, «кеносис», а по-русски «истощание». И когда после этого напряжения явился ему Господь, то не сказал ему никакого слова. Но позднее, когда Господь сказал ему: «Держи ум твой во аде», – слово Его имело отношение к тому страшному часу, который предварил видение Христа. И Силуан получил ответ на свое переживание о вечном аде как откровение от Бога вечного спасения. Каждый раз, когда мы отчаиваемся, по существу говоря, мы совершаем грех против любви Отчей. И когда мы так глубоко будем переживать всякий грех, который разлучает нас от Отца, тогда мы будем рыдать за все человечество. И это приблизит нас ко Христу, умирающему на Голгофе. После такой смерти следует воскресение.

Так, читая Силуана, мы должны понять, почему Господь говорит ему: «Держи ум твой во аде и не отчаивайся».

Почему так творит Господь и почему это есть наивысшая степень и наивысшая форма всей культуры аскетической? – Потому что грехопадение, отлучившее нас от единства с Богом, погрузило нас в страсти, и люди стали жить страстями. А когда человек умом пребывает во аде, тогда ни одна страсть не действует в нем: ни гордость, ни тщеславие, ни властолюбие, ни жадность материалистическая, ни плотская жизнь – ничто. Пред человеком – чистый абсолютный мрак, внушающий страшное отчаяние. И Господь говорит ему: «Держи ум твой во аде, который ты познал, но не отчаивайся», потому что в это время человек живет вне греха и страстей. И если он живет так, то он дает Богу место прийти и быть в нем. Господь дал этот опыт блаженному Силуану, когда он переживал вечное отлучение от Бога, вечную гибель.

Бог есть огонь, и приближаться к этому огню надо с величайшим смирением. Поэтому будьте осторожны с этим огнем. Для нас состояние, которое дано было жить Силуану, еще далеко не есть реальность. От страдания, которое он – Силуан – пережил, родилось состояние, когда он жил жизнью всего Адама. И это было не философское, а духовное состояние человека. Как мы можем держать ум во аде, подобно тому состоянию, в каком был Силуан? – Мы можем познать это в пределах нашего опыта, когда нас отягощает уныние. При унынии Отцы установили как общее правило – самопорицание: во всем обвинять себя. Это состояние ниже того, о котором мы читаем в житии Силуана. Но это – царский путь, оставленный нам Отцами. Итак, когда что-нибудь плохое происходит, человек говорит: «Это я виноват – если бы у меня не было плохих помыслов и если бы я был исполнен любви Христовой, то этого не было бы». И человек тоскует, печалится за себя и так вырастает постепенно в любви к Богу. Но любовь тех степеней, о которой мы читаем в житии Силуана, – это редкое явление в истории Церкви.

Вот, мы говорим о послушании – простое, маленькое дело; а он переживает послушание совершенно иным порядком. И представьте, что когда он встречается в жизни с грехом в людях, то от молитвы за них он затем переходит ко всему Адаму и молится со слезами исцелить и спасти всего Адама. Философски мы можем лишь немного связать этот переход, но как духовное состояние это живется на опыте, о котором пишет сам Силуан, когда о тех, кто не познал Бога, он рыдал больше, чем за самого себя. Мы легко умом можем догадаться, о чем идет речь, но пребыть в этом состоянии почти полвека – это невероятное явление. И это состояние человека уже приближает его ко Христу, Который восшел на Голгофу не за отдельную нацию, скажем, евреев или греков, но за всего Адама. И именно это состояние свойственно Христу как Богу. В таком состоянии человек начинает разуметь, что значит быть персоною. Если Бог открылся как Персона, то в таком опыте мы можем иметь понятие о персоне. Конечно, имеется в виду персона как идеальный образ и подобие Бога. В человеческих терминах говорить о персоне недостаточно. Когда человек становится персоною по образу воплощенного Логоса Отца, это уже естьобожение.

Итак, видите, мы так часто говорим о персоне. Началом опыта персоны является молитва за весь мир с глубоким плачем, молитва, которую можно назвать гефсиманской молитвой. Тогда человек понимает, что такое персона. Так что, видите, от телесной плотской формы, от земли взятой, мы видим дух человека, объемлющего в любви всю тварь, носящего внутри себя Бога. Вот состояние будущего века!

Многие полюбили Силуана, но у него есть одно выражение: «Я молюсь за весь мир, за все человечество, но я буду рад, если хотя бы один человек послушает меня и понесет покаяние»168. И один студент богословского факультета в Афинах сказал: «Почему Силуан говорит:хотя бы один человек? Может быть, даже еще нет такого человека?». Вот, у этого студента была интуиция, насколько предельно высоко напряжение этой культуры аскетической. Она видит в человеке отражение Божественной Персоны и осуществляет в нас в наивысшей форме образ и подобие Бога.

Будем благоговейно носить в себе слова старца Силуана и знать, о чем идет речь. И тогда мы разумно можем отдать себе отчет, насколько мы еще далеки от того, какими должны быть.

Вопрос: А были святые, которые спаслись другим путем и не говорили о том, чтобы «держать ум во аде...»?

Отец Софроний: Трудно мне ответить на Ваш вопрос вот почему: Господь сказал: «Аз есмь Путь», а Вы говорите: «Другой путь»... И нет другого пути ко Отцу, как только чрез Христа. Он говорит: «Никто не приходит ко Отцу, кроме как чрез Меня»169. Но можно сказать, что многие спаслись, не неся такого подвига, как, скажем, Силуан и другие: через жизнь по заповедям, спокойную и мирную, через неделание зла. Когда я впервые выпустил книгу о старце, еще во Франции, митрополит Серафим сказал: «Ну, какой чудак этот отец Софроний, и что он говорит: «Держи ум твой во аде»?! Надо держать ум наш в Боге, а не во аде».

Силуан описывает одного молодого человека, приехавшего с Карпат на Афон. И этот человек сказал: «За мою жизнь я никого не опечалил, не оскорбил». И Силуан, выслушав эти слова, подумал: «Вот, за таких людей Бог хранит землю». Так что внешне пути могут быть разные, не обязательно монашество, но по существу своему другого пути нет: «Если кто хочет спасти душу свою, пусть погубит ее и несет Мой крест»170... Говорить иначе трудно. Так, Господь сказал, что верующий в Него берет крест, добавив: «В мире будете скорбны, но дерзайте: Я победил мир»171. Почему все мы будем скорбны в этом мире? – Потому что, когда появляется в нас жажда, чтобы любовь Христа царствовала в мире, мы видим обратное. Весь мир страдает, и любовь Христова в этом мире неизбежно страдает: вместо проявления любви – проявления ненависти, отвержения, унижения человека. Так, есть такое парадоксальное выражение: «Хочешь видеть святых – иди во ад».

Так что внешне можно говорить о множестве путей: на всех путях можно спастись. Но, по существу-то говоря, все-таки путь есть один – это Сам Христос.

Вопрос: У многих Отцов греческих, например уМаксима Исповедника, есть очень изощренные понятия и развита техника логическая... Делали они это для защиты христианского учения от внешней мысли, или это нужно внутренне, для спасения?

Отец Софроний: Это нужда и для всякого христианина.

– Но старец Силуан обходится без этих понятий!

Отец Софроний: О нет, он говорит о том же, но в других терминах. У Силуана тот же путь, что и уМаксима Исповедника. Но Максим Исповедник, когда его били и резали язык, говорил: «Может быть, Господь простит мне грехи мои». Видите, как он принял страдание? Выражаем мы различно, но все-таки жизнь – единая. И то, о чем говорит Силуан, нисколько не ниже того, что говоритМаксим Исповедник: это та же высшая сфера...

Исторически есть необходимость в богословских школах, но для жизни в Боге вечном это необязательно. Силуан не получил никакого образования. Однако Бог нашел путь сообщить ему Свою жизнь, ибо состояние, которое дано было жить Силуану, было состояние Самого Христа. Это видно из его слов: «Иное смирение аскетическое: «я хуже всех», и иное смирение Христово, неописуемое». Люди, изощренные интеллектуально, выразили бы это как релятивное смирение аскетическое и абсолютное смирение Бога. Последнее «неописуемо», его ничем выразить нельзя, но это было реальное состояние, в котором Силуан жил. Он есть действительно дар Божий нашему веку.

У Максима был необычайно острый интеллект и поразительная интуиция. Он защищал исповедание двух воль во Христе – против монофелитства. Надо сказать, что все богословие Отцов и христология шли по линии того, чтобы разобраться, каким образом во Христе Божество могло соединиться с человечеством. Первые четыре Вселенских Собора занимались, главным образом, христологией. Так что, преимущественно, богословие первых веков было христологией. Но можно выражать это богословие словами и не жить как состояние; а можно не выражать и жить его.

Я думаю (да простит мне Бог, что я говорю о себе), мне дал Бог к Силуану глубокое благоговение. Я целовал умом землю, по которой он ходил. И, быть может, поэтому он говорил со мною откровенно о том, что скрывал от других. Но мой ум, если хотите, занимал «среднее место»: то, что я слышал от Силуана, у меня прелагалось в догматическом мышлении. Но, конечно, я не пришел в меру ни Максима, ни Силуана.

Люди спасаются этической жизнью, а не гностической. И когда тот человек говорит: «Я никого не оскорбил за мою жизнь», то это этика, а не гносис. Но прочнее, когда к этой этике присоединяется и догматическое разумение.

Есть у Силуана слово такое: «А кто не любит врагов, спасение того не достоверно». И Маскаль, богослов англиканский, говорит, что о любви к врагам, как Силуан, никто другой не писал: он не имеет себе параллелей.

Господь Сам говорит: «Любите враги и будете подобны и совершенны, как Отец». Любовь к врагам есть уже совершенство Отца. И святые пребывают в этом состоянии. Силуан жил во время коммунистической революции безбожной. Реакцией на гонение, которому подверглась христианскаяЦерковь, был у Силуана великий плач о непознавших Бога. Когда он говорил: «Дай Тебя познать всему миру», туда входили и эти гонители. И если мы перенесем наше сознание в этот план, то он действительно жил совершенной жизнью. Не может человек писать так, как Силуан, если сам не пережил этого: «А кто не любит врагов, спасение того не достоверно».

Храни Вас Господь.