§8 Основание христианской надежды лежит в Царстве Божием, а не в царствах мира сего. Церковь не надеется «на князей, на сынов человеческих, в которых нет спасения» (Пс. 145[146]), но на Сына Божия, вошедшего в историю, чтобы освободить творение от всех разлагающих падший мир практик и структур греха, угнетения и насилия. На протяжении своей истории христиане жили при разных формах правления – империях, тоталитарных режимах, либеральных демократиях, в странах с христианскими институциями или другими официальными вероисповеданиями, в секулярных обществах – из которых одни проявляли дружелюбие к институциональной Церкви, другие враждебность, третьи – безразличие. Однако независимо от того, подданными какого политического режима они являются, в этом мире христиане пребывают у себя дома, прежде всего, тогда, когда совершают (иногда открыто, иногда тайно) Святую Евхаристию, во время которой они призваны «отложить все земные попечения» (Божественная литургия св. Иоанна Златоуста) и войти одновременно и в единство Тела Христова в истории, и во внеисторическую радость Царства Божия. Совершаемая и разделяемая верными, Евхаристия каждый раз заново образует истинный христианский строй и сияет как икона Царства Божия, имеющего осуществиться в искупленном, преображенном и прославленном творении. Евхаристия как таковая также является пророческим знамением, будучи одновременно и критикой всех политических режимов в той мере, в какой им недостает божественной любви, и призывом ко всем народам искать прежде Царства Божия и правды его (Мф. 6:33). На земле мы не имеем постоянного града и вместо него должны искать града грядущего (Евр. 13:14); здесь мы странники и пришельцы (Евр. 11:13). Но здесь мы также наслаждаемся предвкушением окончательного искупления всего общественного порядка в Царстве Божием, и нам доверено явить народам знамение, призывающее их к жизни в мире и любви под покровом Божиих обетований.

§9 Хотя никакие формы человеческого правления не соответствует полностью Царству Божию, Православная Церковь не может считать их равными друг другу. Например, она безоговорочно осуждает любые виды институциональной коррупции и тоталитаризма, зная, что они не могут принести ничего, кроме массовых страданий и угнетения. Более того, Церковь не настаивает на том, чтобы верующие во Христа граждане определенных государств в любой мыслимой ситуации подчинялись властям или соглашались с социальным и политическим порядком, в которых они находятся. Конечно, Сам Христос признал право гражданской власти собирать налоги, когда сказал: «Итак отдавайте кесарево кесарю» (Мф. 22:21). И действительно, при весьма особых обстоятельствах апостол Павел повелел римским христианам подчиниться законно установленным гражданским властям города и империи и даже признал законной власть тех, кто «носит меч» —machairophoroi, то есть солдат, военной полиции, гражданских охранников или сотрудников налоговых органов, уполномоченных сохранять общественный мир (Рим. 13:1–7). Но этот конкретный совет явно не представляет собой некую абсолютную норму христианского поведения во всех мыслимых обстоятельствах. Об этом мы знаем из слов апостола Петра, обращенных к Иерусалимскому синедриону, который был должным образом назначенным органом Иудеи с юридическими полномочиями: когда указы даже законной политической власти противоречат нашему христианскому долгу, «должно повиноваться больше Богу, нежели человекам» (Деян. 5:29). Более того, предостережения Павла, адресованные христианам Рима, касались исключительно положения Церкви, находившейся под властью языческой империи, и сегодня ничего не говорят нам о том, как христиане должны налаживать жизнь общества и содействовать гражданскому миру, когда они сами обладают властью, или о том, чего они могут требовать от народов и правительств, осуществляя свое пророческое призвание возвещать и свидетельствовать о Божией справедливости и милости к миру. Даже Христос, очищая Иерусалимский храм от менял и торговцев, не колеблясь бросил вызов как властям, обеспечивавшим охрану Иудейского храма, так и римским постановлениям против гражданских беспорядков, имевшим универсальный характер. Конечно, Церковь должна стремиться жить в мире со всеми людьми, в какой бы стране она ни находилась, и предлагать этот мир каждому. В большинстве случаев это требует подчинения законам, действующим в этих странах. И все же в некотором смысле Церковь всегда остается инородным присутствием в любом человеческом устроении и признает, что суд Божий в какой–то мере падает на всякую политическую власть людей. Христиане могут и часто обязаны участвовать в политической жизни обществ, в которых они живут, но всегда делать это как служители правды и милости Царства Божия. Таково было предписание самых ранних христианских времен: «Ибо нас учили начальникам и властям, поставленным от Бога, воздавать приличную и безвредную для нас честь»11. Иногда такое участие может проявляться не в абсолютном повиновении, а в гражданском неповиновении и даже восстании – в силу гражданства более высокого порядка. Христианин должен быть верен в первую и последнюю очередь Царствию Божию, тогда как верность чему–либо другому является не более чем временной, преходящей, частичной и случайной.

§10 В наши дни во многих странах мира гражданский порядок, свобода, права человека и демократия – это реалии, которым граждане могут доверять; и эти общества ощутимым образом предоставляют людям фундаментальную для их достоинства свободу искать и преследовать благие цели для себя, своих семей и общин. В контексте всей истории человечества это действительно очень редкое благословение, и со стороны христиан было бы неразумно и немилосердно не испытывать искренней благодарности за особый демократический дух современной эпохи. Православные христиане, которые пользуются немалыми преимуществами жизни в таких странах, не должны относиться к этим ценностям как к чему–то должному, а, напротив, активно их поддерживать и работать над сохранением и расширением демократических институтов и обычаев в правовых, культурных и экономических рамках своих обществ. Среди православных христиан существует своего рода опасный соблазн поддаться изнурительной и во многом химерной ностальгии по некоему давно минувшему золотому веку и вообразить, что он представлял собой нечто вроде единственного идеального православного государственного устройства. Такое представление может привести к особо пагубному виду ложного благочестия, когда преходящие политические формы православного прошлого, такие как Византийская империя, ошибочно принимаются за сущность Апостольской Церкви. Особые преимущества, которыми Церковь пользовалась при христианском правлении, возможно, и позволили созреть и сформироваться особому православному этосу на политических пространствах, населенных православными христианами, но они также имели печальный побочный эффект, связав Церковь некоторыми парализующими ограничениями. Слишком часто Православная Церковь допускала смешение национальной, этнической и религиозной идентичностей, до такой степени, что внешние формы и язык веры – напрочь лишенные своего истинного содержания – стали под видом христианских использоваться в качестве инструментов продвижения национальных и культурных интересов. И это часто препятствовало Церкви в ее призвании возвещать Евангелие всем народам.

§11 Именно поэтому Константинопольский собор 1872 года осудил «филетизм», то есть подчинение православной веры этническим идентичностям и национальным интересам. Любовь к собственной культуре – высокое чувство, если оно искренно и сочетается с готовностью признавать красоту и благородство других культур, приветствовать межкультурные обмены и плодотворное взаимообогащение всех. Также и патриотизм может быть положительным и полезным чувством, если не принимать его за добродетель в себе или за моральное благо, даже когда страна становится глубоко несправедливой или разрушительной. Но христианам категорически запрещается создавать из своей культурной, этнической или национальной идентичности идолов. Для христианской совести неприемлемы ни «христианский национализм», ни любая другая форма национализма. К сожалению, в настоящее время это следует подчеркнуть в связи с неожиданным распространением во многих развитых странах мира наиболее коварных идеологий идентичности, включая воинственные формы национализма и кощунственные расовые философии. Преступления, порожденные расовой несправедливостью, – от возрождения работорговли по расовому признаку в раннее Новое время до позднейших режимов южноафриканского апартеида или правовой сегрегации в Соединенных Штатах Америки, которые все осуществлялись с помощью как организованного, так и случайного насилия, – безусловно, являются частью всей современной западной истории; но расовая идеология как таковая – это токсичный пережиток суеверий псевдонауки конца XVIII – начала ХХ веков. И хотя подлинные научные достижения (в таких областях, как молекулярная биология, особенно геномика) разоблачили саму концепцию отдельных рас или отдельных генетических клад внутри человеческого вида как порочную фантазию, не имеющую никакого основания в биологической реальности, ядовитое понятие расы остается частью мира идей позднего модерна. Не может быть большего противоречия с Евангелием. Есть лишь один человеческий род, к которому принадлежат все люди, и все как один призваны стать единым народом в Боге–Творце. Нет иного человечества, кроме единого и универсального, воспринятого Сыном Божиим, ставшим Человеком, которое охватывает всех людей без различия и дискриминации. Однако, к сожалению, появление новых форм политического и националистического экстремизма привело к проникновению лиц, приверженных расовой теории, даже в различные православные общины. Православная Церковь безоговорочно осуждает их взгляды и призывает их к полному раскаянию и покаянному примирению с Телом Христовым. И если в православной общине становится известно о таких людях и она не может побудить их отречься от поощряемого ими зла, она обязана их разоблачить, осудить и исключить. Всякая церковная община, которая не может этого сделать, предает Христа.

§12 Независимо от политического порядка, в котором они находятся, каждый раз после совершения Святой Евхаристии православные христиане должны заново входить в мир как свидетели вечного Царства Божия. Встречаясь с теми, кто не разделяет их веры, они должны помнить, что каждый человек – живая и незаменимая икона Бога, написанная Им для Себя в глубинах человеческого естества. Никто не должен пытаться продвигать христианскую веру с помощью политической власти или юридического принуждения. Этот соблазн часто был – и в некоторых случаях остается – особенно острым в православных странах. Одним из наиболее разрушительных с нравственной точки зрения аспектов современной демократической политики является тенденция порочить и оскорблять – по сути, даже демонизировать – тех, с кем мы не согласны. По–видимому, ни в каком другом пространстве современный христианин не должен бороться с господствующими тенденциями эпохи и, напротив, стремиться к послушанию заповеди любви так усердно, как в пространстве политического. Православные христиане должны выступать в поддержку языка прав человека не потому, что он полностью соответствует Божиему замыслу о Его творениях, а потому, что он сохраняет чувство неприкосновенной уникальности каждой личности и приоритет блага человека перед национальными интересами, а также обеспечивает законодательную и этическую грамматику, на основе которой все стороны, как правило, могут прийти к определенным базовым соглашениям. Язык прав человека предназначен для исцеления разделений в тех политических сообществах, в которых приходится сосуществовать людям с очень разными убеждениями. Он делает возможными общую практику и этос почитания бесконечного и неотчуждаемого достоинства каждого человека (достоинства, которое Церковь, конечно, считает отражением образа Божия во всех людях). Православные христиане должны признать, что для сохранения и развития справедливого общества необходим язык общественного согласия, который настаивал бы на неприкосновенности человеческого достоинства и свободы. И язык прав человека способен достигать этой цели с поразительной ясностью. Безусловно, православные христиане не должны страшиться реальности культурного и социального плюрализма. Более того, они должны радоваться динамичному взаимодействию человеческих культур в современном мире, являющемуся одним из особых достижений нашего века, и считать благословением, что все культуры, во всем их разнообразии и красоте, все чаще и чаще занимают одно и то же гражданское и политическое пространство. На самом деле Церковь обязана поддерживать те государственные стратегии и законы, которые наиболее способствуют такому плюрализму. Более того, она должна благодарить Бога за богатство всех культур мира и за благодатный дар их мирного сосуществования в современных обществах.

§13 Часто говорят, что наш век – секулярный. Это, конечно, не означает, что религия исчезла из всех обществ. В некоторых из них она остается культурной силой, столь же мощной, как и прежде. И даже в самых обмирщавших и секуляризованных странах Запада религиозные верования и практика остаются намного более живыми, чем можно было бы ожидать, будь религиозный импульс просто случайным аспектом человеческой культуры. Но конституции большинства современных государств, даже тех, которые формально признают официальную Церковь, предполагают в качестве гражданского приоритета общественное пространство, лишенное присутствия религиозных объединений, и политический строй, свободный от церковной власти. Многие люди в наши дни действительно полагают, что демократическое общество возможно лишь в той степени, в какой религия полностью вытеснена в частную сферу и не играет никакой роли в формировании политики. Это, конечно, неразумное требование, которое становится деспотическим, если его навязывают с помощью принудительных правовых мер. Этические убеждения человека не формируются в идейном вакууме. Приверженность религии является неотъемлемой частью процесса, в котором общины и отдельные индивиды получают представление об общем благе, нравственном сообществе и социальной ответственности вообще. Заглушить голос веры в публичном пространстве означает заглушить также голос совести очень многих граждан и вообще исключить их из общественной жизни. Однако в то же время расторжение давнего договора между государством и Церковью – или троном и престолом – для христианской культуры стало великим благословением. Оно освободило Церковь от того, что слишком часто представляло собой рабское и нечестивое подчинение земной власти и соучастие в ее злых делах. На самом же деле Церковь заинтересована в том, чтобы институциональная связь христианства с интересами государства была как можно слабее – не потому что Церковь стремится выйти из общества, а потому что призвана возвещать миру Евангелие и во всем служить Богу, не компрометируя себя сообразованием с мирскими амбициями. Поэтому Православная Церковь должна благодарить Бога за то, что Он промыслительно допустил сокращение ее политического влияния в большинстве стран древнего христианского мира, дабы она могла более добросовестно осуществлять и развивать свою миссию среди всех народов и людей. Несомненно, Церковь может вполне благополучно уживаться с политическим строем, который не навязывает своим гражданам богословских взглядов принудительными методами, поскольку такой строй позволяет Церкви гораздо чище и непосредственнее обращаться к разуму и совести каждого человека.

§14 Это никоим образом не препятствует прямому и активному сотрудничеству Церкви с политическими, гражданскими властями и с государственными органами в продвижении общего блага и творении дел милосердия. Христианство началось как движение религиозного меньшинства в культуре империи, которая к его присутствию была либо безразлична, либо враждебна. Даже тогда, в трудные времена, такие как периоды эпидемии или голода, христиан часто отличала самоотверженность в служении ближним. И на протяжении первых веков христианства забота Церкви об обездоленных – особенно о вдовах и сиротах, которые зачастую были самыми нуждающимся и незащищенными людьми древнего мира – сделала ее первым организованным институтом социального обеспечения в западном обществе. Более того, самым значительным изменением в правовой и социальной структуре имперского общества после обращения в христианство стало колоссальное расширение благотворительных ресурсов и социальной ответственности Церкви. Отношения Церкви и государства в период христианской империи невозможно охарактеризовать в общих чертах. Этот союз принес и добрые, и худые плоды. Но не вызывает сомнений грандиозный прогресс в западной концепции общего блага, которая была заложена и неспешно, с некоторыми перерывами, развивалась благодаря вхождению христианского сознания в социальную грамматику позднеантичного мира. Со временем это сотрудничество ради общего блага закрепилось в православной традиции под названием «симфонии» в новеллах императора Юстиниана12. Этот же принцип функционировал в конституциях многих православных национальных государств в период после падения Османской империи. И сегодня принципсимфонииможет и дальше направлять Церковь в ее попытках сотрудничать с правительствами ради общего блага и бороться с несправедливостью. Однако он не может служить оправданием для навязывания религиозной ортодоксии всему обществу или для продвижения Церкви как политической силы. Скорее он должен напоминать христианам о том, что их приверженность общему благу – в отличие от чисто формальной защиты индивидуальных свобод, узкопартийных интересов и корпоративной власти – является истинной сущностью демократического политического строя. Если в центре общественной жизни не звучит язык общего блага, демократический плюрализм слишком легко вырождается в чистый индивидуализм, абсолютизм свободного рынка и духовно разлагающее потребительство.