29 января этого года в Нью–Йорке скончался профессор Семен Ильич Штейн, один из самых блестящих и острых последователей русской школы историков–медиэвистов. Его имя было мало известно вне узкого круга специалистов. Он не писал популярных работ; да и специальные были облечены в чрезвычайно строгую и трудную, почти математическую форму. С. И. отдал математике, как и философии, много сил и времени, и это не могло не отразиться и на стиле его исторических трудов. Они не многочисленны эти труды, но написанные на немецком, французском и английском языках, вошли в европейскую науку, поставили острые проблемы и обеспечили русскому ученому, если не вечную, то долгую научную память.

С. И. родился в Одессе в 1887 году учился в Петербурге и был пасынком известного политического деятеля и журналиста И. В. Гессена, в семье которого, одном из лучших культурных центров Петербурга, он мог встретить весь цвет тогдашней, предвоенной интеллигенции. Но и среди нее С. И. выделялся и ясным умом, и остроумием, и широкой культурностью.

В Петербургский университет он пришел уже почти сложившимся ученым, после двухлетних работ в германских университетах (Гейдельберг и Фрейбург). Но «германистом» в историческом смысле Штейн никогда не был. В Германии он примкнул к оппозиционной школе (Белов, Зелибер, Допш), которая вела критическую войну против традиций национально–романтической немецкой историографии, еще владевшей умами не только в этой стране, но и во Франции, в Англии и в России.

В Петербурге Штейн попал в круг медиэвистов–учеников И. М. Гревса, романиста по убеждениям, замечательного воспитателя, который с редкой объективностью взращивал самые противоположные научные дарования. В скрупулезной критической работе над источниками, но и в широкой гуманистической атмосфере старого Петербурга прошла молодость многообещающего ученого.

Его карьера оборвалась так же внезапно, как и культура императорской России. Петербургский приват–доцент оказался в Германии, работал больше по издательству «Слова» (русский отдел Ульштейна), хоть и не бросал своей научной работы. Уже в Петербурге он и сосредоточился на социально–юридическом анализе памятников Каролингского средневековья. В Германии С. И. Штейн напечатал ряд статей о значении термина «Romanus» в памятниках франкского права. Отрицая национальный характер этого термина, Штейн выдержал нападение одного из видных представителей историко–юридической школы, У. Штуца, но не сдался: его самозащита была напечатана в журнале Зелигера.

Расцвет научной продуктивности С. И. совпал с самыми тяжелыми годами для Европы и еврейства, к которому он принадлежал по крови (не по религии и культуре). В 1937 г. он с женой оставил гитлеровскую Германию и нашел дружеский прием во Франции. Здесь он не только получил стипендию от Национального Центра Научных Изысканий, но и лестное поручение подготовить новое издание капитуляриев франкских королей. С. И. с головой бросился в новую для него область палеографических работ над рукописями, приобрел здесь большие знания и убедился в недоброкачественности изданий Monumenta germaniae, считавшихся классическими.

К сожалению, чем дальше шла работа, тем меньше было надежды на осуществление издания. Увлеченный своей критикой, С. И. пришел к убеждению, что все капитулярии, приписываемые Карлу Великому подложны, и что автором подлога является тот самый Гинкмар, арх[иепископ] Реймский, которому приписывают знаменитые лже–исидоровы декреталии. Его «Etudes critiques des Capitulaires Tranes» был напечатан в журнале «Le Moyen age», 1941,1, редактор которого Левиллен, один из немногих, отнесся с сочувствием к радикальным теориям русского ученого.

Не ограничившись капитуляриями, Штейн перешел к изучению «Салической Правды», древнейшего свода законов франкской эпохи, с тем же отрицательным результатом: Lex Salica, в его глазах, оказалась тоже подлогом, вышедшим из–под пера Гинкмара. Выдающийся французский историк Марк Блок, ознакомившийся в рукописи с этой работой, не мог согласиться с ее отрицательными выводами, но отнесся с величайшим уважением к методу работы автора, признав особенно ценным в ней индивидуальное изучение рукописных сборников как целого, а не их разорванных частей.

Переписка двух ученых происходила уже в подполье, во время гитлеровской оккупации Франции. М. Блок вскоре был убит наци, Штейну, вместе с его женой, удалось спастись, после мук лагерей, после долгого укрывания во французской деревне. В освобожденной Франции он мог, наконец, вернуться к своему любимому труду. В 1946 г. он приехал в Соединенные Штаты с командировкой от французского Научного Центра и, к несчастью, предпочел остаться в Новом Свете. Но здесь все его попытки устроиться в каком–либо научном учреждении остались безуспешными. Он стучался во все двери, проявил огромную энергию в борьбе с образовавшейся вокруг него пустотой. Журнал «Speculum» напечатал его работу «Lex Salica», но это все, чего он мог добиться в этой стране.

Его последняя работа об эйнгардовом жизнеописании Карла Великого напечатана не была. Автор доказывал и его подложность. Несомненно, разрушительный характер его критики, при всем блеске его научной техники, не мог способствовать его академической популярности. Редкое дарование, тонкий ум, большая эрудиция казались затрачены на чистое отрицание. Последние годы С. И. жил на положении безработного, в большой нужде и одиночестве. Но за личной драмой эмигрантской жизни скрывалась большая и значительная драма научного призвания, не нашедшего творческого приложения своим силам.