Когда, мы, эмигранты Октября, строили планы освобождения России, мы невольно становились жертвами одной исторической иллюзии. Мы проводили сравнения между нашей анти–большевистской и старой, анти–императорской эмиграцией, скажем, эпохи Герцена или заката Народной Воли. Как тогда, главной задачей было найти путь к новой России, главной болью — молчание России, ее апатия, ее покорность. Мостом между прошлым и будущим должно быть воспитание нового поколения в свободолюбивых идеях отцов.

Для нас это новое поколение было дано в эмигрантской молодежи, выросшей в изгнании. Мы старались воспитать ее в верности России и любви к свободе. Трудились много, упорно, но бесплодно. Одни из детей растворялись в окружающей культуре высоко цивилизованных стран, и это были не из худших — более тонкие, талантливые, с умственными запросами. Другие, более стойкие, но духовно грубее, становились в большинстве своем жертвами фашизма. Будущая Россия рисовалась им, как страна царя или вождя, с тоталитарной идеологией и «жестокой» властью. Свобода для них был звук пустой. Так мы и не дождались своей смены. Вечная русская драма отцов и детей повторилась на наших глазах. Неудивительно, что многие не выдержали ледяного молчания России. Люди размагничивались политически и духовно. О них можно сказать по Некрасову:

Не предали они. Они устали

Свой крест нести.

Покинул их дух гнева и печали

На полпути.

Смена пришла неожиданно, с той стороны, откуда мы ее не чаяли! Россия двинулась на нас не отдельными беглецами, но сплошной массой; она затопляет нас, оглушает своим криками, будит, зовет к борьбе. Какое счастье!

Вот уже третий или четвертый год идет с конца войны и нового исхода, но трудно привыкнуть, трудно освоиться с новым фактом нашей жизни. Мы не одни, Россия пришла, мы с ней. Она говорит на наших митингах, издает политические газеты, свидетельствует потрясающим голосом на процессе Кравченко[150]. Железный занавес прорван. А поток людей, «выбравших свободу», не иссякает. Бегут по земле, летят по воздуху. Клянутся в ненависти к тиранам, готовятся к борьбе.

В такие дни заниматься взаимной критикой, сводить счеты — занятие чрезвычайно вредное. Разумеется, различие опыта, суровая, но иная школа жизни, наложила на всех нас свою печать. Жизнь в советском рабстве, как и жизнь в эмигрантской пустоте, не проходит даром. Мы все несем в душе, а то и на совести, свои мозоли, рубцы и даже язвы. Будем терпеливы друг к другу и подивимся благодарно тому, что, невзирая на разную судьбу и тридцатилетнюю разлуку, мы сошлись на одной общей воле и одной надежде: свободы для своего народа, для всех народов России.

Если смотреть на нашу встречу как на встречу двух поколений, то у обоих есть свои преимущества и, конечно, свои пороки (каждая добродетель, как известно, имеет свой, ей суженый, порок). У них большая воля, характерная для советских людей, вынесших тяжесть тысячепудового молота, большое знание России, большая непримиримость. У старых — больший политический опыт и знание Западного мира. Эти преимущества не абсолютны. С каждым годом новые входят глубже в западный мир и понемногу отстают от быстрого бега русской жизни.

Да и кто же может говорить от имени России? Если и вообще живой народ не являет никогда сплошного единства, но живет во множестве личных мнений, верований и воль, то народ, живущий во мраке современной тоталитарной ночи, представляет загадку даже для самого себя. Там, где каждый скрывает свои заветные мечты от друзей и соседей и никто не говорит правды, там нет и возможности судить «об общественном мнении» страны или о воле народа. Лишь в действии порабощенный народ может явить свою волю.

Наша очередная задача, необходимое условие общей борьбы с врагами народа, — спаять, срастить обе эмиграции, как срастается живая ткань организма после пореза или разрыва. Эта задача облегчается тем, что в среде новых встречаются разные поколения, не одни мятежные дети Октября, но и люди, подобно вам, выросшие в культуре старой России. Но и среди нас есть люди разного «эмигрантского возраста», те, кто помнит Россию 1917–го, двадцатых и даже тридцатых годов. И между ними есть свои счеты, связанные с этим политическим возрастом. Пора забыть о них. Раны психологии лечатся логикой и этикой. Политика, достойная этого имени, питается и той и другой.

Что мешает нам всем, без различия новых и старых — это проклятый русский анархизм, не способный к самоограничению ради общего дела. Но анархизм есть детище деспотизма и вместе с тем его источник. Русское самодержавие и русское бунтарство — разные имена для того же исторического излома народной души. Там, где невозможен сговор свободных людей, умеющих пожертвовать частью своей свободы для общего блага, там государство, царь или тиран, устанавливает единство насильственно, единство без свободы. Ибо общество не может существовать без единства и мирится скорее с порабощением, чем с безвластием. Таков горький опыт всей жизни.

Сейчас в эмиграции нам даны последние годы для сговора демократических сил, который покажет, способна ли Россия осуществить народоправство после свержения ненавистной власти.

В этом сговоре сейчас главные две стороны — это две эмиграции. В возникающих повсюду новых политических объединениях главная тема — сговор старых и новых антибольшевистских сил на общей политической платформе. Всякая удача в этом объединительном процессе есть победа над силами анархии и тирании, как бы скромны и самоочевидны ни казались результаты этой работы, закрепленные в политической платформе.