Читатель привык знакомиться с переводами цельных произведений или собраний произведений одного автора. В предлагаемом томике «Из классиков» Александра Браиловского[165]собраны переводы фрагментов произведений различных эпох и языков. Все эти фрагменты объединены не единством содержания, — хотя в известном смысле можно говорить и о таком единстве, — а единством художественной задачи поэта–переводчика. Это ставит перед нами вопрос, чего вправе ожидать читатель от художественного перевода?

Старинное изречение гласит: всякий перевод есть истолкование. Это значит, в сущности, что совершенный или точный перевод невозможен. Печальная истина эта — печальная для творческого общения людей — несколько сглаживается несомненным фактом возможности перевода в области точных наук. Но оно приобретает всю полноту своего значения, когда переводчик имеет дело с художественной речью.

Каждое слово языка имеет множество оттенков, обертонов; оно насыщено историей. На нем оставили свой след десятки и сотни поколений, говоривших на нем и певших его, — каждый поэт, заново творивший его, классически и музыкально. Все разнообразие его оттенков может быть передано не одним, а многими словами чужого языка или даже сочетаниями слов — всегда частично, всегда приближенно. Кроме богатства смысловых оттенков, слово имеет своеобразное эмоциональное звучание в родном языке, соответствующее «валерам»[166]в живописи. Оно может быть простым, изысканным, торжественным, строгим, легкомысленным, грубым, изящным, сильным, слабым, выразительным или абстрактным, всенародным или классовым, целомудренным или пошлым. Ближайшее по смыслу слово чужого языка имеет обыкновенно совершенно иные «валеры». Самый простой русский «стул» не то, что английское «Chair»: обыденность русского стула исключает его из возвышенных и отвлеченных значений «Chair» — как кафедры или амвона. «Кресло» неотделимо от гостиной, кабинета или салона. «Трон» — который вещественно не отличается от кресла — связан со всею пышностью монархической идеи. Вот почему древне–русское слово «стол» уже непереводимо даже на современный русский язык. Русские князья садились на Киевский «стол», а не на трон или престол.

На если такой филологический скандал происходит со стулом или столом, то что же сказать о тонких и сложных словах–символах? Русское слово «злой», кажется, непереводимо на английский язык, а «тоска» ни на один язык вообще.

Мы говорили до сих пор о семантике, т. е. о смысловом значении слова. Но в поэзии и в художественной прозе слово имеет и музыкальное значение. Сочетание слов в определенный ряд подчинено и грамматической структуре и музыкальной ритмике. Словесный рисунок в то же время является и мелодией. Не защищая нелепых тезисов заумного языка, можно согласиться, что в иных видах поэзии мелодический рисунок может быть важнее семантики. Что делать в таких условиях переводчику? Погоня за точным значением слова или за красочным соответствием разрушит и музыку и рисунок оригинала. Стараясь передать музыку или рисунок — структуру — переводчик жертвует смысловым, или красочным содержанием. Если он переводит с родного языка на чужой, он поражается богатству родного, он зачастую подавлен им, бессильный найти языковые эквиваленты. Если он переводит с иностранного, он удручен бедностью родного. В действительности, все мы владеем ничтожной долей языкового богатства — даже своего родного языка, не говоря о чужих: мы пользуемся несколькими тысячами слов из десятков и сотен тысяч, собранных в словари. Но и самое усердное изучение Даля или Оксфордского словаря не поможет: так неравномерно распределены избытки и недостатки между разными языками.

Переводчик начинает обычно с отвагой, граничащей с дерзостью. Но если у него есть художническая совесть, он быстро приходит к отчаянию. Счастье его, если он преодолеет и легкомысленный, и трагический максимализм юности: если, смирив себя, он ограничит свои притязания. Точный перевод невозможен, как невозможно идеальное государство. В обоих случаях речь идет о «менее плохом» или только отчасти удачном. Самые высокие переводческие удачи — это частичное приближение к недостижимому оригиналу. Борьба за оригинал идет не по одному, а по разным направлениям: семасиологическому[167], структурному, музыкальному. Вполне законно для переводчика преимущественное сосредоточение интереса на одном из них. Вот почему хороших переводов одной и той же вещи может быть — и должно быть — много. Один приоткрывает нам смысл, другой — музыку или иное качество недоступного шедевра. Нужно помнить только одно: предпочтение законно, даже неизбежно, — недопустима лишь исключительность. Тот совершает насилие, убийство живого организма, кто пытается рассечь его и оставить либо содержание — часть содержания, — либо форму — одну из форм. Насильственность переводчика такое же зло, как насильственность музыканта, произвольно интерпретирующего чужое произведение, как насильственность диктатора, калечащего жизнь народа.

Все эти несомненные опасности не должны закрывать нам глаза на возможность действительных и больших удач. Без всякого сомнения, возможно создание на родном языке высоко–художественного произведения, отражающего, хотя и не вполне, чужеязычный оригинал. Иной раз новое произведение–перевод — может быть прекраснее оригинала, не будучи тождественным ему. История всякой национальной литературы знает высокие достижения в трудном искусстве художественного перевода.

Это искусство — нужно ли оно? — Да, если общечеловеческая культура не мечтательный бред. Сейчас, когда варварский национализм пытается разорвать всякую духовную связь между народами во имя якобы национальной культуры, истинный переводчик несет особо ответственную миссию: он работает над воссозданием разрушаемого всечеловеческого единства, расчищая тропы к познанию чужого духовного опыта.