Предыдущие очерки писались в то время (1928–1929 гг.), когда Россия, только что оставившая за собой передышку НЭПа, готовилась ввергнуться в новую катастрофу. Автор должен признаться, что его, как и многих других, эта катастрофа застала врасплох. Он недооценил всех революционных возможностей большевизма. «Загнивание» партии в эпоху НЭПа казалось окончательным. Вопрос шел лишь о формах перерождения мнимо–социалистической России в Россию крестьянско–буржуазную. Отсюда известный оптимизм в оценке революционных разрушений и свежих побегов «Новой России». Многое из того, что расцветало тогда, обещая мощную, здоровую жизнь, безжалостно растоптано, вырвано с корнем. Россия опять односторонним актом власти превращена в лагерь гражданской войны. Все бедствия военного коммунизма налицо: голод в городах, свирепый террор, истребление интеллигенции. Не видно лишь одного: врага, против которого вздыблена коммунистическая Россия.

То, что происходит в России, едва поддается разумному объяснению. Но лишний раз, влекомые роком, мы убеждаемся, как узок светлый круг исторического сознания. Бессознательное, бредовое окружает его со всех сторон, и революция — один из люков, откуда темные воды Ахеронта затопляют солнечные нивы земли.

По–видимому, Сталин и Троцкий оказались единственными из стаи Ленина, которые не пожелали гнить. Их не прельщало превращение в демократических министров или в национальных героев революционной России. Они одни предпочли бы смерть бесславию термидора103. Троцкий, актер революции, воспитанный на подмостках 1793 года, живет ради своего монумента в социалистической Европе. Он хочет войти в историю, как вождь второй погибшей коммуны. Сталин слишком ограничен, чтобы видеть неизбежность гибели. Секрет, разоблаченный Беседовским104, объясняет все: Сталин единственный человек, который верит в мировую революцию. Мистика большевистской партии, традиции ленинского централизма, страх открыть кремлевским переворотом шлюзы народной стихии — заставляют разумных и сильных людей из «старой гвардии» беспрекословно идти за маньяком, самым крепким из всех. Политическая структура революции в этом отношении сходна со структурой самодержавия: они обе допускают возможность безумия власти и возлагают на народ ответственность за ее безумие.

Самое поразительное — то, что новое разрушение проходит под лозунгом индустриальной реконструкции России. Имя новой гражданской войны — «пятилетка». Почему же для постройки заводов понадобились гекатомбы человеческих жизней?

Отчасти ключ к этому парадоксальному явлению лежит в самой психологии большевизма. Рожденная войной и революцией, эта формация не пригодна к деловой работе. Чтобы вдохновить ее, каждое дело должно предстать в виде разрушительной задачи: истребления классового врага. Каждая отрасль государственной работы становится для нее осмысленной, как новый фронт. Но и по существу, задача индустриализации России для Сталина не имеет самостоятельного (экономического) значения: это лишь псевдоним ее пролетаризации. Индустриализировать Россию всего быстрее можно было бы в союзе с нэпманской буржуазией и технической интеллигенцией. Но как раз истребление этих классов является реальной целью пятилетки. Отсюда парадокс ее: техническая стройка сопровождается расстрелами инженеров, заведомо невинных и лояльных. Сталин хочет снова переплавить социальную форму России, уже охваченной буржуазным перерождением. Пролетарский по имени СССР должен действительно стать страной пролетариата. Отсюда государственная промышленность приобретает самодовлеющую ценность. Из средства удовлетворения народных нужд она становится паразитом, питающимся на счет народных, т. е. крестьянских сил. Большевики, конечно, стремятся к снижению себестоимости. Но самая высокая себестоимость не лишает в их глазах смысла производства: ибо смысл этот не экономический, а социальный — в последнем счете военноидеологический. Каждый завод в СССР является чем–то вроде военного поселения, нового источника военно–революционных сил. Считаясь с мистикой революции, можно было бы сравнить новые «гиганты» индустрии, воздвигаемые в России, с монастырями. Это одновременно и храмы новой религии и колонии аскетов, новой, совершенной породы людей. Какой смысл говорить о доходности монастырей? Как в древней Руси, к ним приписаны «села». Безбожная молитва пролетариата оплачивается потом вновь закрепощенной деревни. Против деревни оказалось направленным, вопреки схемам технических авторов пятилетки, ее главное жало.

Сейчас в России происходит не завершение октябрьской революции, а новая революция, которая хочет ликвидировать для деревни последствия Октября. 1929–1930 год — попытка восстания против крестьянства, освобожденного в 1917 году. Сталин понял (в этом и только в этом — логика с ним), что крестьянство медленно разлагает, рассасывает, обессиливает партию; что это единственная сила национальной России, перед которой остановился коммунизм. Не важно, какими путями он пришел к этой бесспорной истине. Завещанная ему программа троцкистов, растущие трудности выкачивания хлеба у крестьян в связи с бездонными прорехами индустриальной пятилетки — шаг за шагом привели его к новой, грандиозной задаче. Задача эта совсем просто формулируется так: уничтожить около 100 миллионов русского крестьянства, истребив физически миллионы «кулаков» и заменив свободный труд в деревне земельным пролетариатом государственных «хлебных фабрик». Никогда еще столь дерзкая мысль не воплощалась в волю государственного деятеля. Hic incipit dementia105. Но, может быть, никогда еще ни один правитель не наследовал такой сверхчеловеческой власти.

Как вождь революции, Сталин возглавляет дьявольскую энергию фантастического и фанатического меньшинства, овладевшего силами великого народа. Как правитель России, Сталин является преемником царей московских и императоров всероссийских, с их капиталом восточной покорности 150 миллионов подданных, не раз испытанным в былых революциях с высоты престола. Новая революция Сталина есть классическая форма русской революции сверху, имеющая формальную аналогию с революцией Петра и материальную — с революцией Грозного. В отличие от первого Октября, не массовые волнения выносят наверх безумный порыв диктатора. Революция против народа совершается силою новой опричнины: нагнанных из города чиновников, красных преторианцев ГПУ, да кое–каких подонков деревенской голытьбы. Впрочем, нельзя отрицать и участия «советской общественности». Рабочие «бригадиры», как в 1918–1919 гг. помогают экспроприации деревни, раздувая классовую ненависть между трудовым народом города и деревни. На фабрике роль погонщиков и жандармов играет комсомол, которому приходится затыкать дыры и колхозного строительства. Дети еще геройствуют в СССР. Пятилетка проводится в атмосфере шовинистического угара. Задача «догнать и перегнать Америку» сопровождается общей милитаризацией промышленности и населения. Провокационные слухи о войне и разжигаемая ненависть к Европе растрачивают для коммунистического строительства накопленный капитал революционного патриотизма. Но характерно, сравнительно с героической эпохой 1918–1920 гг., возросшее влияние комсомола. Не партия, не пролетариат, а новая «смена», выгнанная в фанатическом парнике советской школы, выносит пятилетку на своих плечах, — вернее, нервах. Дети замерзали в Царицыне (Сталинграде), остеклянивая в зимнюю стужу не поспевший к сроку завод. Это сообщает пятилетке характер крестового похода детей. Во времена Иннокентия III106детские походы крестоносцев свидетельствовали о том, что крестоносная идея еще не умерла, но что она уже умирает.

Пятилетка есть азартная ставка на нервы. Ни ограбление деревни, ни немецкие займы сами по себе не могут обеспечить ее успех. Молох индустрии требует человеческих и притом вольных жертв. Но техническая удача пятилетки лишь ставит вопрос о новом костре для поддержания непрерывного горения революционных сил: будь ли то вторая промышленная пятилетка или война. Остановка означает выдыхание, буржуазное перерождение, новый НЭП. Коммунизм может жить лишь в постоянной войне, как саламандра в огне. Истощение горючего, т. е. революционного энтузиазма в последних (т. е. самых юных) слоях будет означать перерождение революционного деспотизма в деспотизм полицейский. Тогда духовные факторы все будут работать против коммунизма.

Пока коммунизму удалось одержать еще ряд побед — над Россией. Самая страшная — закрепощение крестьянства, с переходом половины его в класс государственных, колхозных батраков. Сколько бы ни было преувеличений в показном колхозном строительстве, ясно, что государство сломило хозяйственную волю крестьянства. Крестьянин истребляет свой скот и бросает личное хозяйство, чтобы спасти свою жизнь от фискальной опричнины. Этот акт отчаяния деклассирует его, вырывает из тысячелетней социальной почвы и делает его, в социальном смысле, совершенно бездомным. Сегодня батрак — завтра бандит. Глубоко подкопан и минирован весь гранитный фундамент, на котором стояла Россия — и большевистская также. Сейчас мы не можем и предвидеть, что сулит это в будущем.

Вторая окончательная победа большевиков — над совестью старой интеллигенции. Ряд показательных процессов инженеров, экономистов, меньшевиков показали, что террор сломил всякую волю к защите чести и достоинства, не говоря уже о политическом сопротивлении. С этой стороны тирании не угрожает никакой опасности.

Такую же победу над совестью власть одержала и в той среде, где ей до сего дня оказывалось самое стойкое сопротивление: в лице официального представителя патриаршей церкви. Голос митр. Сергия107присоединился к хору академиков, инженеров и меньшевиков, готовых подписывать все, что угодно власти. Однако, победа над верхами иерархии еще не означает победы над церковью. Расколы в патриаршей церкви и широкое недовольство митр. Сергием среди его собственной паствы показывают, что моральное сознание церковных кругов не сломлено. В подполье и ссылке, и в недолгом страстном служении священники и епископы всегда гонимой Церкви хранят твердость исповедания истины, возвышенной над всеми политическими злобами дня.

Однако, едва ли победитель удовлетворится надолго своими достижениями. Начало пятилетки совпало, не случайно, с массовым закрытием церквей. Впервые отчетливо вырисовалась в России опасность полного прекращения культа. «Безбожники» формулировали эту программу, как требование своей пятилетки. Темп ее осуществления заметно снизился за последний год, но угроза висит над Россией.

И становится страшно: удастся ли? То есть не «построить социализм», а разрушить все живые силы народа, обратить его в рабство, без хозяйственной воли, без быта, без Церкви, без России. Сейчас решается судьба России — быть может, на столетия. Что сильнее в душе народной: вековая инерция покорности, обездушенная с утратой вековой веры, или новое, свободное самосознание, выкованное революцией и ныне во имя революции разрушаемое?

Будем верить в Россию. Иначе стоит ли жить?