Въ 1793 г. 2 сентября преподобный прибыль въ Тамбовъ, гдѣ, 34 съ лишнимъ лѣтъ, былъ рукоположенъ въ іеромонахи. Таинство священства совершилъ надъ нимъ преосв. ѲеофшгьТамбовскій. Годъ продолжалось усердное служеніе въ этомъ санѣ съ ежедневнымъ причащеніемъ Св. Таинъ. Въ это время умеръ о. Пахомій. ПосДѣ этой смерти, произведшей на преподобнаго глубокое впечатлѣніе, аскетическая одаренность его встаетъ передъ нами во всей блескѣ. Скоро начинается и пустынножительство, съ послѣдовавшимъ, затѣмъ, затворомъ.

Дремучій, вѣковой сосновый боръ окружавшій обитель въ которой "ангельски пожилъ" святой какъ–бы самъ звалъ его для того, чтобы дать возможность до конца уйти въ богомысліе, собрать свою личность для всецѣлой, ничѣмъ не прерываемой и не развлекаемой службы Богу, длянепрерывнагопредстояніяему въ дневной и ночной молитвѣ — согласно Псалмопіѣвцу:

"се удалихся бѣгая и водворихся въ пустыни, чаяхъ Бога сласющаго мя отъ малодушія и бури" (пс.54,8). Жертва Богу однако есть неизбѣжно и жертва людямъ; пройдя послѣдовательно пустынножительство, невинное страданіе, столпничество (моленье на камнѣ), молчальничество и затворъ — онъ выходить на служеніе людямъ во всеоружіи богатѣйшаго духовнагр опыта, святости и тайнозрительнаго ума, выходить для для старчества, которымъ и завершается его земной путь.

Еще въ бытность послушникомъ и іеродіакономъ преподобный временами удалялся въ лѣсную чащу для сосредоточенной молитвы. Теперь же, получивъ благословеніе у новаго строителя Саровской обители іеромонаха Исаіи, онъ окончательно удалился въ "пустыньку" и поселился въ ней.

Это была, такъ называемая, "дальняя пустынька" — небольшая келія–хижина въ лѣсной глуши въ верстахъ пяти отъ Саровской обители. Въ 1827 году ему была построена маленькая келія безъ оконъ, въ двухъ верстахъ отъ обители; называлась она "ближней пустынькой". Въ нее и ходилъ преподобный въ послѣдніе годы своей жизни. "Ближняя пустынька" находилась вблизи источника, называвшагося ранѣе "Богословскимъ", а потомъ "Серафимовымъ". Его очищалъ, обкладывалъ камнями и приводилъ въ порядокъ самъ преподобный. Источникъ этотъ отмѣченъ многими чудесами.

"Проповѣдуетъ пустыня Саровская подвиги и труды твоя, Богоносне угодниче Христовъ: дебри бо и лѣса молитвою облагоухалъ еси, пророку Божію Иліи и Крестителю Господню Іоанну подражая,явился еси пустыни прозябеніе многоплодное дарами Духа Святаго. Его же дѣйствіемъ многая и славная совершилъ еси"… (7).

Отдавая почти все время молитвѣ, остававшееся онъ посвящалъ труду въ расположенномъ около "пустыньки" неболыиомъ огородѣ, что давало ему возможность питаться исключительно отъ трудовъ рукъ своихъ, правда, въ величайшей скудости. Впослѣдствіи онъ однако пересталъ питаться и овощами, поддерживая свое существованіе одною травой — "снитыо"(7). Многіе дни (въ томъ числѣ каждую среду и пятницу) онъ вовсе оставался безъ пищи.

Совсѣмъ переставши брать хлѣбъ изъ обители, онъ жилъ безъ всякой отъ нея помощи болѣе двухъ лѣтъ съ половиной. Братія удивлялась, недоумѣвая — чѣмъ могъ питаться старецъ все это время, не только лѣтомъ, но и зимою. Онъ же тщательно скрывалъ свои подвиги отъ взоровъ людей. Но передъ смертію, въ разговорѣ 20 мая 1832 года съ одною довѣренною особой, которая тогда же и записала свою бесѣду, преп. Серафимъ открылъ это, начавши такъ: "Ты знаешь снитку? Я рвалъ ее, да въ горшочекъ клалъ; немного вольешь, бывало; въ него водицы — славное выходить кушанье" (8).

Молитвенный подвигъ, бывшій главнымъ содержаніемъ его отшельничества, имѣлъ въ своемъ основаніи длинное и трудное правило св. Пахомія Великаго. Къ нему присоединялось чтеніе св. Писанія, а также, какъ и раньше, святоотеческой, аскетической и житійной литературы. Слѣдуетъ отмѣтить еще одну особенность его пустынножительства: различный мѣста лѣсной чащи, окружавшей его келію, были названы и освящены именами городовъ и мѣстъ святой земли (были святый градъ Іерусалимъ, Назаретъ, Виѳлеемъ, Ѳаворъ, Голгоѳа, рѣка Іорданъ и друг.). Молясь на этихъ мѣстахъ, онъ вспоминалъ соотвѣтствующія событія изъ исторіи нашего Спасенія. И, далекая по разстоянію святая земля дѣлалась близкой по духу, какъ бы освящая своимъ внѣпространственнымъ, внѣвременнымъ, вѣчнымъ бытіемъ чащу дремучаго сѣвернаго лѣса. Для Русской земли и для Русскаго народа это духовное перенесеніе Святой земли, совершенное блаженнымъ молитвенникомъ должно имѣть и, вѣримъ,имѣетъ глубокое таинственное значеніе.

Велико было совершенство, достигнутое преподобнымъ въ это время. Живя на землѣ, среди лѣсовъ и дебрей, въ наше грѣшное время, онъ превращалъ пустыню "въ рай сладости"… Благодатные токи исходившей отъ него святости осѣняли не людей только, но и звѣрей. Многочисленный свидѣтельства изъ самыхъ разнообразныхъ источниковъ всѣ говорить за то, что отношеніе преподобнаго къ звѣрямъ было совершенно особымъ, выходящимъ за предѣлы какъ дикой свирѣпой войны, такъ и рабскаго прирученія. Совершалось какое–то частичное и временное возвращеніе въ райское состояніе. Звѣри, оставаясь дикими, никѣмъ и ничѣмъ, какъ будто въ своей свободѣ неограничиваемые, тѣмъ не менѣе "добровольно" приходили къ хижинѣ подвижника, чтобы получить отъ него корку хлѣба. Медвѣди, зайцы, волки, лисицы и прочее звѣрье — прибѣгало и приползало къ кельѣ святого, окружало преподобнаго. Но не капканъ и не оружіе, не страданіе и смерть — хлѣбъ и ласку получали они отъ него. Старица Дивѣевской обители матрона Плещеева сама видѣла, какъ преподобный Серафимъ изъ своихъ рукъ кормилъ пришедшаго къ нему медвѣдя. Она свидѣтел ьствуетъ:

"Особенно чуднымъ показалось мнѣ тогда лицо великаго старца: оно было радостно и свѣтло, какъ у ангела" (9).

"Радуйся, звѣри дивіи (дикіе) кротостью твоею покоривый" (10).

Труденъ путь пустынножительства, тяжекъ этотъ подвигъ. Невѣрно думаютъ тѣ, которые издали считаютъ его легкимъ, а то и празднымъ времяпрепровожденіемъ, мечтательствомъ на досугѣ. Пустынножительство, какъ и вообще христіанскій подвигъ не идиллія, а трагедія.

И преподобному Серафиму пришлось испытать это на себѣ въ полной мѣрѣ—прежде всего въ видѣ противоборства злыхъ силъ, который до безконечности разнообразить свой видъ въ зависимости отъ времени и мѣста — стараясь, гдѣ только возможно, мѣшать росту добра. Мѣшали онѣ какъ только могли и подвигу преп. Серафима.

* * *

Ночной страхъ, жуть одиночества среди безлюдной лѣсной трущобы въ длинныя осеннія и зимнія ночи, жестоко терзали преподобнаго. Самымъ тяжелымъ испытаніемъ праведниковъ является чувство богооставленности. Его пережилъ въ полной мѣрѣ Подвигоположникъ на крестѣ — и побѣдилъ. Переживали и побѣждали это ужасное испытаніе и великіе подвижники. Совершенство и святость — тяжелый крестъ, иногда тягчайшій. Томилъ онъ и плечи саровскаго подвижника все болѣе по мѣрѣ того, какъ совершенствовался онъ въ своемъ пустынномъ подвигѣ… Не много извѣстно намъ о тайнѣ его страданія въ этотъ періодъ, но изъ того, что онъ сказалъ, есть болѣе чѣмъ достаточно основанія заключить объ ихъ характерѣ. На вопросъ, заданный ему впослѣдствіи, незадолго до кончины: — видѣлъ–ли онъ бѣсовъ? — по–слѣдовалъ отвѣтъ: "Они гнусны…".

Очевидно, что истончившаяся духовная его природа, видѣла много такого, что скрыто отъ грубаго и близорукаго взора человѣческой обыденщины, не только привыкшей къ смраду бѣсовщины, но и находящей въ немъ (до поры) "удовольствіе".

Не однимъ только лютымъ ужасомъ безконечныхъ зимнихъ ночей среди непроходимыхъ дебрей лѣсной трущобы терзался преподобный. Демонскія силы обрушивались на него со всею яростію вплоть до тѣлесныхъ ранъ и поврежденій. Но было и худшее — непрестанная борьба "брань", съ хульными помыслами… Изнемогая отъ наважденій, подвижникъ день и ночь взывалъ ко Христу Спасителю и къ Божьей Матери. Та же внутренняя брань съ хульными помыслами подвигла его на тысяченощное моленіе на камнѣ.

Горькую чашу искушенія и страданій пришлось выпить ему до дна. Злые люди,въ тупой и безумной корысти,вздумали искать какихъ–то сокровищъ у нищаго праведника, единственнымъ богатствомъ котораго были непрестанная молитва да крѣпкое упованіе на Бога. Многимъ приходится страдать отъ насилія преступниковъ. На этомъ міръ стоить. Но какъ часто эти страданія бываютъ лишь обратной стороной богатства и прочихъ житейскихъ "благъ"… Какъ часто вина лежитъ и на самомъ пострадавшемъ, лишь искупающемъ да и то далеко не въ достаточной мѣрѣ, грѣхи "богатства неправеднаго".

Совсѣмъ иное дѣло — страданіе пфеп. Серафима отъ рукъ разбойниковъ–истязателей. Здѣсь онъ былъ только жертвой. Наконецъ — и это самое главное — онъ понесъ мученичество соблюдая затэвѣдь Христову: "говорю вамъ: не протився злому" (Матѳ. 5, 39) — и памятуя другое слово Спасителя: "Всѣ взявшіе мечъ мечомъ погибнуть" (Матѳ. 26, 52).

Подвижникъ былъ занять работою въ лѣсу, недалеко отъ своей "пустыньки" когда подошли злодѣи и стали требовать денегъ. Всѣ возможности самообороны были въ его рукахъ: большая физическая сила, топоръ въ рукахъ — этого было болѣе чѣмъ достаточно, такъ какъ нападавшихъ было всего двое. Въ отвѣтъ на требованіе денегъ и угрозы, онъ опустилъ топоръ на землю, сложилъ крестообразно руки на груди и покорно отдался на ихъ волю. Далѣе послѣдовала расправа надъ безоружнымъ пустынникомъ. Его стали бить по головѣ обухомъ его же собственнаго топора. Кровь полилась у него изо рта и изъ ушей. Онъ упалъ на землю. Послѣ этого его принялись избивать полѣномъ, топтать нсгами; таща по землѣ и продолжая бить приволокли къ кельѣ, и тамъ уже потерявшаго сознаніе связали по рукамъ и ногамъ. Все было разломано, разбито, перерыто въ убогомъ жилище пустынника. Но въ немъ они нашли лишь немного картофелю. А единствен нымъ сокровищемъ преподобнаго была икона. Совершивъ злое дѣло, разбойники удалились оставивъ подвижника избитымъ, израненнымъ истекающимъ кровью и связаннымъ. Нападеніе произошло 12 сентября 1804 г. на 46–мъ году жизни преподобнаго.

Это обстоятельство лишь на время прервало его пустынножительство. Послѣ недѣли жесточайшихъ страданій, понесенныхъ имъ отъ поврежденій признанныхъ врачами смертельными, послѣ недѣли мучительной безсонницы, опять какъ и въ дни его послушничества, удостоился онъ видѣнія Божіей Матери, пришедшей къ нему въ сопровожденіи ап. Перта и Іоанна съ тѣми же словами: этотъ — нашего рода. Быстрое выздоровленіе, при отсутствіи медицинской помощи (святой отказался принять ее отъ приглашенныхъ врачей) снова обличило истинную, подлинную реальность этого посѣщенія. Хотя съ этого дня онъ опять началъ по мѣрѣ силъ предаваться своимъ аскетическимъ подвигамъ, но лишь черезъ пять мѣсяцевъ жизнь подвижника вошла въ свою обычную колею. — когда онъ вновь удалился въ свою пустыньку.

Знакомъ жестокой борьбы со зломъ,изъ которой онъ вышелъ полнымъ побѣдителемъ, стала его согбенность отъ понесенныхъ поврежденій: получивъ ихъ онъ уже навсегда сталъ ходить согнувшись и постоянно опираясь на палку и свой рабочій топоръ. либо мотыку. Страдальческая согбенность "убогаго Серафима" (такъ называлъ онъ себя) какъ бы видимо символизировала его смиреніе; послѣднее сказалось не только въ мужественномъ и кроткомъ перенесеній "злостраданій" отъ насильниковъ, но и въ прощеніи ихъ, въ молитвѣ за нихъ (придя въ себя послѣ избіенія онъ первымъ долгомъ помолился за своихъ обидчиковъ) — въ духѣ словъ Христовыхъ: "молитесь за обижающихъ васъ" (Мѳ. V, 44). Мало того — онъ горячо заступился за злодѣевъ, послѣ того какъ спустя нѣкоторое время они были случайно обнаружены (10). Здѣсь преподобный не остановился даже передъ угрозою, лишь бы только предотвратить нависшую надъ его обидчиками кару: онъ рѣшительно заявилъ, что уйдетъ вовсе изъ обители и вообще покинетъ край, если что–нибудь съ ними сдѣлаютъ.

Этою "жизнью во Христѣ", этимъ "облеченіемъ во Христа" кажется была достигнута высшая мыслимая для человѣка ступень совершенства: во всѣхъ смыслахъ: цѣломудріе, бдѣніе (т. е. непрерывная память о Богѣ), постъ, непрестанная молитва, кротость, смиреніе, послушаніе, совершенное, незлобіе — наконецъ и видимое, наружное возложеніе и ношеніе "язвъ Господа Іисуса Христа на тѣлѣ" — по слову апостола.

Но для совершенства нѣтъ предѣловъ и изощренный. въ опытѣ духовности, какъ молнія озаряющій въ глубинѣ своей и чужой души взоръ подвижника видѣлъ ступени, по которымъ еще надлежало ему восходить.

Начинается столпническій періодъ его житія. Днемъ на одномъ камнѣ — ближе къ "пустынь^", а ночью на другомъ — въ самой гущѣ лѣса посрединѣ пути между "пустынькой" и обителью, почти безъ перерыва стоить онъ съ поднятыми къ небу руками.

Днемъ и ночью гудитъ вѣковой боръ древняго Сараклыча. Вслушаемся благоговѣйно въ этотъ шумъ могучихъ сосенъ и, въ вѣковѣчномъ гулѣ–стенанiи, наше сердце уловить молитву мытаря, которую взывалъ преподобный: "Боже, милостивъбуде мнѣ грѣшнику".

Вѣримъ, знаемъ и исповѣдуемъ, что подлинно міровое дѣло совершалось въ глуши саровскихъ лѣсныхъ дебрей. Черезъ великаго подвижника и въ его по новому повторяемой евангельской молитвѣ, оскверняемая беззаконіями земля со всѣми тварями ея взывала къ Богу: "Возьми отъ меня бремя тяжкое, грѣховное" (11).

"Странное чудо видимъ на тебѣ, преподобие: яко старецъ сый немощный и претрудный, тысящу дній и тысящу нощій на камени въ молитвѣ пребывалъ еси. Кто доволенъ изрѣщи болѣзни и боренія твоя, блаженне отче, еже претерпѣлъ еси, воздѣвая преподобие руцѣ твои къ Богу, врага мысленнаго побѣждая" (12).

Въ 1807 году умеръ Саровскій "строитель" о. Исаія. Вслѣдствіе рѣшительнаго отказа преп. Серафима принять начальство надъ обителью, его взялъ на себя о.Нифонтъ.Игуменъ этотъ, пріятель темнаго лжемистика и прелестника, печальной памяти архимандрита Фотія, — не любилъ саровскаго подвижника ,завидовалъ ему и утѣснялъ его самымъ недостойнымъ образомъвъ этотъ послѣдній періодъ жизни, періодъ затвора и старчества. Онъ, очевидно, принадлежалъ къ числу тѣхъ, которые считали старчество "опаснымъ новшествомъ". Но всего печальнѣе были гоненія, которымъ подвергался святой отъ братіи монастыря. Преподобнаго донимали чѣмъ только могли; однажды, напр., разобрали у него и испортили печь. Поистинѣ, какъ говорить св. ап.

Павелъ: "бѣды во лжебратіи" (II Кор. 11,26).

Онъ пересталъ выходить къ посѣтителямъ своей пустыньки. Если встрѣчалъ кого–нибудь въ лѣсу — падалъ лицомъ на землю и находился въ такомъ положеніи, пока встрѣченный не удалялся. Такъ какъ къ концу этого подвига онъ вслѣдствіе болѣзни ногъ не въ состояніи былъ самъ приносить себѣ изъ обители пищу, то ему приносилъ ее кто–нибудь изъ братіи. Но ни слова не говорилъ онъ брату приносившему изъ обители скудное питаніе (хлѣбъ или капусту). Даже не благословлялъ пришедшаго, про себя произнеся "аминь" когда послѣдній давалъ о себѣ знать произнесеніемъ молитвы Іисусовой.

Молчаніе, какъ дознано всѣми углубленно мыслящими и чувствующими — есть вообще одно изъ самыхъ мощныхъ средствъ устрое нія души и усовершенствованія ея жизни. Христіанство окончательно осмысливаетъ его, придавая обрѣтеннымъ его помощью дарамъ полновѣсную положительную и абсолютную цѣнность. Постигнувъ во всей глубинѣ значеніе этого аскетическаго средства, воспринявъ послѣднее изъ наставленій древнихъ подвижниковъ преподобный выразилъ свой опытъвънемногихъ, но ясныхъ, богатыхъ и углубленно мудрыхъ словахъ, въ которьіхъ онъ исчерпалъ всю ѵ философию молчанія". Подведя подъ нее, на основами данныхъ собственнаго опыта, прочный богословскій и психологическій фундаментъ, онъ завѣщалъ этотъ олытъ всякому желающему взять на себя иго Христово. Въ своемъ мѣстѣ будутъ приведены слова преподобнаго.

Молчальничество продолжалось и въ затворѣ — послѣднемъ подвигѣ святого. Затворъ начался 9 мая 1810 года по возвращеніи его въ обитель. Оно послѣдовало послѣ двукратнаго приглашенія братіи и имѣло своей ближайшей причиной болѣзнь ногъ преподобнаго, вслѣдствіе чего онъ не могъ болѣе ходить въ обитель причащаться (болѣя ногами и раньше, онъ все же могъ ходить по воскреснымъ и праздничнымъ днямъ въ обитель для причащенія. Теперь же и это ему было не по силамъ).

Впочем, въ этомъ полунасильственномъ прекращеніи пустынножительства преп. Серафима — естественнѣе всего усмотрѣть темное дѣяніе омраченнаго завистью игумена Нифонта и его недостойной братіи.

Возвратился онъ 8 мая 1810 года, посѣтилъ больницу, выстоялъ Всенощную въ Успенскомъ Соборѣ и раннюю Литургію на слѣдующій день. Отстоявъ ее и взявъблагословеніе у "строителя" о. Нифонта, преподобный затворился въ келіи, находившейся въ братскомъ корпусѣ. Въ это время ему шелъ 51–й годъ.

Затворъ былъ очень суровымъ. Лишь изрѣдка и случайно видѣлъ его кое–кто изъ братіи. Уединеніе своего онъ не нарушилъ даже при посѣщеніи въ 1815 г. Саровской обители епископомъ Іоной — не вышелъ къ нему. Образъ жизни былъ также до крайности суровъ. Огонь горѣлъ только въ лампадкѣ — передъ единственной иконой, находившейся съ его келіи — иконой Божіей Матери "Умиленіе" (святой называлъ ее — "Радость всѣхъ радостей"). Келія не отапливалась никогда, несмотря на то, что святой носилъ во всякое время года одну и ту же одежду съ холщевымъ легкимъ балахономъ наверху, съ уже извѣстымъ намъ мѣднымъ Распятіемъ, материнскимъ благословеніемъ, а на голову надѣвалъ родъ камилавки — крашенинную черную шапочку. Только причащаясь возлагалъ онъ на себя знаки своего сана — эпитрахиль, поручи и мантію. Постели въ келіи не было и спалъ онъ на мѣшкахъ съ камнемъ. Впрочемъ, вообще, ложился онъ рѣдко, а дремалъ обыкновенно сидя или на колѣняхъ ничкомъ и то недолго.

"Противу сна — свидѣтельствуетъ "Лѣтопись" — о. Серафимъ подвизался очень строго. Извѣстно стало въ послѣдніе годы, что онъ предавался ночному покою иногда въ сѣияхъ, иногда въ келіи. Спалъ же онъ, сидя на полу, спиною прислонившись къ стѣнѣ и протянувши ноги. Въ другой разъ онъ преклонялъ голову на камень или на деревянный обрубокъ. Иногда же повергался на мѣшкахъ, кирпичахъ и полѣньяхъ, бывшихъ въ его келіи. Приближаясь же къ минутѣ своего отшествія, онъ началъ опочивать такимъ образомъ: становился на колѣни и спалъ ницъ къ полу, поддерживая руками голову" (13).

Надлежитъ вспомнить здѣсь, что подобнымъ образомъ боролся съ искушеніями сна великій подвижникъ православнаго любомудрія и большой почитатель Саровскаго Угодника — Николай Федоровичь Федоровъ.

Молитвенный подвигъ состоялъ въ слѣдующемъ. Ежедневное совершалось безъ всякихъ сокращена и упущеній огромное правила св. Пахомія Великаго. Затѣмъвъ понедѣльникъ прочитывалось цѣликомъ Евангеліе отъ Матвея, во вторникъ — отъ Марка, въ среду — отъ Луки, въ четвергъ — отъ Іоанна. Въ пятницу преподобный совершалъ службу Кресту Господню, а въ субботу — службу всѣмъ святымъ. Къ этому приссединялъ ежедневно по 1000 поклоновъ. Во всѣ Воскресенья и праздники подвижникъ причащался св. Таинъ, приносимыхъ ему отъ ранней Литургіи. (Онъ вообще совѣтовалъ никому не пропускать годовыхъ праздниковъ не причастившись).

Въ число аскетическихъ упражненій затворника въ это время входило и ношеніе на плечахъ тяжелаго желѣзнаго креста. Что касается веригъ въ собственномъ смыслѣ слова и власяницы, то онъ считалъ, что безропотное и кроткое перенесеніе обидъ "и вериги наши… и власяница". Такое отношеніе къ названнымъ орудіямъ аскетическаго изнуренія плоти вытекало лишь изъ чувства глубокаго смиренія и сознанія своего недостоинства: онъ считалъ, что вериги такихъ подвижниковъ какъ напр. Ѳеодосій Печерскій, Ѳеодосій Тотемскій, Василій Блаженный и др. были заключительнымъ по качеству моментомъ ихъ подвига, его такъ сказать увѣнчаніемъ, предварить которое нужно подвигами смиренія, перенесенія обидъ и постомъ.

Сентябрь 1815 г. ознаменовался ослабленіемъ затвора. Онъ благословилъ пришедшихъ къ его келіи супруговъ Безобразовыхъ—келейную дверь открылъ. Въ это время посѣщать и видѣть его могли всѣ желающіе. Но молчальничество все еще продолжалось. Вскорѣ однако онъ сталъ вступать въ душеполезный и наставительный бесѣды съ приходившими къ нему за совѣтами и поученіями членами братіи. Все болѣе и болѣе увеличивалось число иноковъ и мірянъ жаждавшихъ его благословенія и поученій. Слишкомъ ужъ явнымъ и яркимъ свѣтомъ сіяла его святость, чтобы она могла укрыться отъ взоровъ даже непосвященныхъ и грѣшныхъ людей.