На основании самостоятельного словаря Н. З. издавна говорили о «языкообразующей мощи Св. Духа». Никто не может и никак нельзя отрицать, что всякое духовное движение создает для себя свою словесную оболочку. Приходилось читать, что между словарем Шекспира и Лондонского разносчика угля отношении 10,000: 500. И как много во всех языках привнесли поэты, философы и вообще лучшие писатели! Не тем-ли больше должно было творчески воздействовать на язык и создавать свой словарь такое духовное движение, как христианство? И всякий, кто считает его не за нечто земное, а за Откровение Бога в Сыне Своем, тот обязан признавать за ним и языкообразующую силу. Этим путем также исполнилось обетование Христа Апостолам о верующих (Марк, XVI, 17): χαινοῖς γλώσσαις αλήσουσιν, языки возглаголют новы.

Однако количество словарных новообразований в Н. З. не так велико, как можно было бы думать. Число новозаветных ἅπαξ λεγομέων постепенно все уменьшается соответственно увеличивающейся известности словаря папирусов. Таковых пока осталось сего около 50 слов из всей суммы их в Н. 3. в 5.00043, при чем и о тех можно предполагать, что лишь письменно они найдены только в новозаветных книгах, а устно-в живой речи-употреблялись не редко: если – же папирусы или надписи несомненно до- христианского происхождения содержат какое-либо, известное доселе лишь из Н. З., слово то мы должны почерпать познание его именно оттуда. Дейсман представляет все возрастающее количество убеждающих примеров того, что целый ряд почитавшихся исключительно новозаветными слов фактически применялся уже прежде (или одновременно) и во внехристианских кругах. И так состав новозаветных ἅπαξ λεγομένων может каждодневно сокращаться.

При дальнейшем беспристрастном рассмотрении оказываются многие созвучия с Н. З. и в языке эллинских мистерий. Дитерих отмечает44, что обозначения мистов в их взаимоотношении какἀδελφοι, или как υἱοίжреца-πατήρ, в мистериях Митры, а не менее того и в мистериях Изиды, Аттиса и в некоторых формах Дионисова культа употребляются точно так-же, как и в христианстве. Но здесь все решает вопрос о первенстве. Тут и сам Дитрих констатирует45, что терминологию митраистических степеней мы знаем в полности только из римских источников IV в., а по иным (раннейшим) источникам лишь отрывочно. И такой знаток митраистической религии, как Фр. Кюмон удостоверил46, что последняя в позднейшем смысле этого слова выработалась впервые в Малой Азии и что разгромленные Помпеем морские разбойники были первыми ее исповедниками. При этом не надо опускать из внимания, что это известие встречается лишь у Плутарха, писавшего почти на два века позднее († около 120 г. по р. Хр.). И еще одно соображение побуждает к осторожности: все древние мистерии были между собою толерантны, и у них взаимно ходили словесные формулы и религиозные обряды. Но христианство с самого начала относилось ко всем им нетерпимо и непримиримо, не желая иметь с ними никакого дела. А при таких условиях-как-же христианство могло заимствовать оттуда религиозные речения для себя?! С точки зрения религиозно-исторической это невероятно47.

Рейценштейн высказал48, что самообозначение Апостола Павла в Филим. 1 δέσμιος ἸησοῦΧριστοῦвосходит к словоупотреблению мистерий, и для сего ссылается на одно место у св. Ипполита (Refutatio, proemium, р. 4, lin. 28 по изданию Schneidewin'a), что мисты назывались δέσμιοι и в таком качестве должны были проходить период искуса. Однако все это неубедительно. Не будем говорить, что тут данное обозначение встречается уже в третьем веке по р. Хр. у христианского писателя и в ином сочетании, ибо св. Ипполит фактически говорит о δέαμιος τῆςἀμαρτίας, что отзывается вполне христианским словоупотреблением. Помимо всего этого нужно помнить, что Апостол Павел называет себя, прежде всего, πρεσβύτης и уже потом присоединяет: νυνι δε καὶδέσμιος ἸησοῦΧριστοῦ(ст. 9), решительно отмечая этою прибавкой свое новое тогдашнее положение. А послание к Филимону писано из Рима или во всяком случае из такого места, где Апостол Павел находился в узах. При таких обстоятельствах и его термин δέσμιος получает совершенно другое освещение, констатируя, что благовестник был в то время узником, носившим узы ради Господа Иисуса Христа, как и отмечаемый в этом положении Епафрас (ст. 23). В этом же смысле «узы» Апостола не редко выступают и в книге Деяний.

Речения в роде γένεσις πνεοματική, также употреблявшегося в языке мистерий, опять-подобно δέσμιος-возводятся к св. Ипполиту (ibid. V, 9, р. 170). Но это выражение находится у христианско-гностической секты нассенов, и потому, объективно рассуждая, мы не можем отрицать вероятность здесь христианских влияний. Это самое истинно и для многих других случаев.

Фактически же несомненно, что христианство заимствовало много выражений из мирской, языческой жизни, но пополнило их новым содержанием, сообщив им новое духовное значение. А что для тогдашнего человечества это часто было новостью, мы видим, напр., из отношения Никодима к речи Господа Спасителя обἄνωθεν γεννηθῆναι, каковое выражение он готов был понимать во внешне-буквалистическом смысле (Иоан. III, 3 сл.), между тем Христос разумел внутреннюю жизнь (духовного возрождения). Таким путем чисто светские, мирские речения наделялись богатым, новым содержанием. И даже сам Дейсман указал49, что словоἀγάπη первоначально принадлежало нелитературному народному языку и употреблялось здесь в чувственном смысле, в каком оно применяется потом и у LXX-ти, напр., в Песни Песней, равно в (фрагментарной) Писидийской надписи императорского периода, но языческого происхождения. Насколько известно доселе,-больше это слово в литературе не встречается. Затем наблюдается процесс одухотворения по пути к религиозно-моральному значению уже у LXX-ти, Филона и (однажды) у (Псевдо-) Аристея. А в Новом Завете оно употребляется у Апостола Павла 1Кор. XIII для духовной «Песни Песней» и служит к обозначению «небесной любви»50.