Планета медленно но верно лишается своего религиозного компонента. Религии уже пора занести в красную книгу видов, которым современная цивилизация грозит уничтожением. Более мелкие давно отошли в небытие, крупные тоже чувствуют себя вовсе не так радужно, как хотелось бы думать — это в равной степени относится как к неукротимому исламу, так и к многоликому индуизму.

В некоторых религиях кризис подступает настолько медленно, что его еще можно отрицать, не слишком погрешая против очевидности, но только до поры до времени. Кризис всюду существует и всюду усугубляется, хотя и с разной интенсивностью. Он начался в странах с более древними христианскими традициями и успел пустить в них глубокие корни.

Вот уже несколько веков наши ученые и эксперты ждут исчезновения христианства и сегодня впервые осмеливаются громко заявлять, что час пробил. Они торжественно, хотя и несколько пошловато, объявляют о вступлении человечества впостхристианскуюэру.

Однако многие наблюдатели дают этой ситуации иную интерпретацию. Каждые полгода они предсказывают «реванш религиозности». Они размахивают жупелом фундаментализма, но их угрозы трогают лишь ничтожное меньшинство, чья реакция растворяется в океане религиозной индифферентности. Итак, кризис религиозности — фундаментальный признак нашего времени. Чтобы найти ему объяснение, следует обратиться к первому воссоединению нашей планеты, к эпохе Великих Открытий, а может, и еще дальше — ко всему тому, что побуждает человеческий разум производить операциюсравнения.

Дикий компаративизм свирепствует повсюду и атакует все религии. но более уязвимыми оказываются, несомненно, те из них, которые менее доступны пониманию, и в особенности та, которая связывает спасение всего человечества с муками одного неизвестного еврея, пострадавшего две тысячи лет назад в Иерусалиме. Для христианства Иисус Христос — единственный Спаситель: «Ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись» (Деян 4:12).

Современная ярмарка религиозных идей ставит христианскую веру перед серьезным испытанием. Вот уже четыре или пять веков путешественники и этнографы поставляют любознательной и все более скептически настроенной европейской публике описания архаических культов, которые смущают как своими знакомыми, так и экзотическими чертами.

Уже в Римской империи некоторые поборники язычества рассматривали страсти и воскресение Иисуса Христа какмиф,аналогичный мифам об Осирисе, Аттисе, Адонисе, Ормузде, Дионисе и других героях и героинях, пережившихсмерть и воскресение.

Повсюду сообщества предают свои жертвы смерти, и повсюду это заканчивается триумфальным возвращением этих жертв в воскресшем и обожествленном виде.

Во всех архаических культах существуют обряды, вспоминающие и воспроизводящие учредительный миф, в которых производится заклание жертв — людей или животных, — замещающих первоначальную жертву, о смерти и торжественном возвращении которой говорит миф. Обычно такие жертвоприношения заканчиваются совместной трапезой. Расходы всегда берет на себя сама жертва — человек или животное. Ритуальный каннибализм — это не «выдумка западного империализма», а важнейший элемент архаических религий.

Не оправдывая насилия самих конкистадоров, можно себе представить, какой ужас у них вызывали жертвоприношения ацтеков. В них они видели дьявольскую пародию на христианство.

Компаративисты, борющиеся с христианством, никогда не забывают сравнивать христианскую евхаристию с каннибальскими трапезами. Евангелие не только не избегает таких сравнений, но и определенно говорит словами Иисуса: «если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни». Если верить Иоанну, приводящему эти слова, ученики так были ими напуганы, что многие из них навсегда отошли от Иисуса (6:48–66).

В 1926 году А.Н. Уайтхед сокрушался о том, что «недостает четкого и ясного разделения между христианством и грубыми причудами старых племенных религий» (“Christianity lacks a clear–cut separation from the crude fancies of the older tribal religions”).

Протестантский богослов Рудольф Бультман искренне признавал, что евангельский рассказ слишком походит на все эти мифы о смерти и воскресении, чтобы не быть одним из них. И, несмотря на это, он хотел считать себя верующим, адептом чисто «экзистенциального» христианства, очищенного от всего того, что современному человеку представляется немыслимым «в эпоху автомобилей и электричества».

Чтобы извлечь из этой мифологической капсулы экстракт квинтэссенции христианства, Бультман предпринял хирургическую операцию, которую окрестилEntmythologisierung–демифологизацией. Он безжалостно выковыривал из своегоcredoвсе, что ему представлялось мифологией. Эту операцию он считал объективной, бесстрастной, строго логической. В действительности же он не только за автомобилями и электричеством, но и за самой мифологией признавал право вето на христианское откровение.

Евангельские события, связанные со страстями и воскресением Иисуса Христа, больше всего напоминают мифологические повествования о смерти и воскресении. Но разве можно демифологизировать пасхальное утро, не перечеркивая при этом само христианство? Если верить святому Павлу, такое невозможно: «Если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна…» (1 Кор 15:17).

* * *

Несмотря на все свое рвение, компаративизм старых этнографов так и не преодолел стадию «импрессионизма». Интеллектуальная мода и политический оппортунизм привели к тому, что судорожные поиски сходных черт в нашу постколониальную эпоху сменились не менее судорожным прославлением различий. Эта перемена представляется важной, хотя в действительности не значит ровно ничего.

О миллиардах стебельков травы, растущей в прериях, можно сказать как то, что они все похожи, так и то, что они все различны. Эти формулы тождественны друг другу[6].

«Плюрализм», «мультикультурализм» и прочие актуальные варианты современного релятивизма в принципе согласуются с тезисами старых этнографов–компаративистов, но лишают смысла жестокие споры прошлых лет. Теперь можно без всяких затруднений восхищаться «оригинальностью» и «креативностью» всех культур и религий.

Сегодня, как и вчера, большинство наших современников рассматривает сведение христианства к мифу как следствие необходимого и необратимого эволюционного процесса, который апеллирует к единственному до сих пор еще признаваемому типу знания — научному. Хотя мифическая природа Евангелий пока ещенаучноне доказана, это все равно рано или поздно произойдет.

Но так ли это на самом деле?

На самом деле верно обратное. Приравнивание библейских и христианских текстов к мифам является ошибкой, и это легко доказать. Мы можем представить неопровержимое различие между иудео–христианством и мифами, и это будет основной задачей данной книги.

При слове «доказательство» весь мир становится по стойке смирно — и христиане в этом не отстают от атеистов. Принципы веры ни в коем случае нельзя пытаться доказать, — утверждают они. Но кто говорит о религиозной вере? То, что я пытаюсь доказать, не имеет, по крайней мере напрямую, ничего общего с принципами христианской веры. Мои рассуждения распространяются на факты, относящиеся к человеческой жизни, отталкиваются от религиозной антропологии, а не от богословия. Они руководствуются обычным здравым смыслом и опираются только на неопровержимые факты.

Для начала нам нужно возобновить знакомство если не со старымкомпаративистским методом,то, по крайней мере, с идеей компаративизма. Серия провалов показала несостоятельность не самого принципа компаративизма, а его одностороннего применения, которое на рубеже XIX и XX веков было свойственно антирелигиозным этнографам.

Ненависть к христианству принуждала их опираться в своих исследованиях исключительно на мифы. Для них мифы были чем–то известным, к чему они сводили Евангелия, предполагаемые неизвестными, за которыми некоторые признавали определенную правоту. Говорили, что если бы верующие правильно пользовались своим разумом, они признавали бы мифическую природу своих верований.

Этот метод предполагал такую степень овладения мифологическим материалом, какого у этих этнографов не было. Они были неспособны точно сказать, что именно они понимают под мифами.

Чтобы снова не оказаться в этом тупике, необходимо совершить разворот и начать с Библии и Евангелий. Речь идет не о предпочтительности иудео–христианской традиции и заведомом принятии ее исключительности, а скорее о том, чтобы сперва определить все точки соприкосновения и схождения между мифическим и библейско–евангельским материалом.

Анализ библейских и евангельских текстов в первой части работы (главы 1–3), который последовательно подводит к вопросу о мифе во второй части (главы 4–8), дает мне возможность продемонстрировать, что за всеми сближениями и сравнениями стоит некая внетекстуальная реальность. Существует некий «референт», как говорят лингвисты, всегда более или менее одинаковый, и это — коллективный процесс, специфический феномен толпы, приступ единодушного миметического насилия, который случается с архаическими сообществами как пароксизм некоторого социального кризиса. Если это насилие действительно совершается при полном единодушии, оно каждый раз приводит к завершению кризиса и всеобщему примирению под эгидой общей враждебности к ни в чем не повинной жертве, которую мы привычно называем «козлом отпущения».

Я не только не пытаюсь приуменьшать сходства между мифами и иудео–христианством, но более того, показываю их с той отчетливостью, о которой не могли даже мечтать прежние этнографы. Центральное событие насилия в архаических мифах имеет полную аналогию с тем, что мы обнаруживаем в многочисленных библейских историях, и прежде всего, в рассказе о страстях Христа.

Чаще всего в мифах речь идет о линчевании, совершаемом толпой в спонтанном порыве, и то же самое сделали бы с Христом — его бы забросали камнями, если бы Пилат во избежание беспорядков не распорядился распять Иисуса, как того требовал «закон».

Во всех мифических и библейских событиях насилия, как я полагаю, следует видеть реальные события, повторяемость которых связана с универсальностью определенного рода конфликта между людьми — миметического соперничества, которое Иисус называлскандалом[7].

Эта феноменальная последовательность, этот миметический цикл беспрерывно воспроизводится с определенной, как мне кажется, достаточно высокой частотой в архаических обществах. Чтобы его обнаружить, нам необходимы Евангелия, поскольку только в них понятным образом описывается этот цикл и объясняется его природа.

К сожалению, ни социологи, которые систематически отворачиваются от Евангелий, ни, как ни странно, богословы, всегда отдающие предпочтение некоему философскому видению человека, не обладают достаточной интеллектуальной свободой для того, чтобы хотя бы представить себе антропологическую значимость того процесса, который был показан Евангелиями, — процесса миметического нагнетания(l’emballement mimétique),направленного против одинокой жертвы.

До сих пор только антихристианство признавало, что распятие Иисуса в точности повторяет процесс, воспроизводимый в бесчисленных мифах. Антихристианство видело в этом аргумент в пользу своего тезиса. На самом же деле эта общность не только не подтверждает мифологическую концепцию христианства, а напротив, В оригинале Евангелия —скандален,греч. слово, буквально означающее камешек, о который спотыкаются, «камень преткновения».

позволяет продемонстрировать принципиальное отличие христианства от мифов, которое до сих пор не было выявлено (если не считать некоторые намеки у Ницше).

Библейские и евангельские свидетельства — не «более или менее то же самое», что свидетельства мифические, как склонны полагать те, кого вводит в заблуждение внешнее сходство обстоятельств, приведших к определенным событиям. Они отличаются друг от друга так кардинально и определенно, как это только можно себе представить.

Мифические свидетельства говорят о виновности жертв коллективного насилия. Эти рассказы попросту лживы, иллюзорны и обманчивы. Библейские и евангельские свидетельства настаивают на невиновности тех же самых жертв. И они надежны, правдивы и точны.

Как правило, мифологические свидетельства нельзя понимать дословно — они для этого слишком фантастичны. Общины, их составившие, не могли не извратить их, ведь они единодушно поддались обману и заразились насилием в процессе миметического нагнетания, который убедил их в виновности козла отпущения и затем примирил их с ним. Именно это примирение в дальнейшем приведет к обожествлению жертвы, которую сочтут ответственной за то, что община, наконец, обрела мир.

Именно потому, что мифические сообщества не понимают, что с ними происходит, их тексты кажутся такими невнятными. И правда, этнографы так и не смогли в них разобраться, им так и не удалось выявить иллюзию, которую породило единодушие насилия, поскольку за мифическим насилием они не увидели феномена толпы.

Только библейские и евангельские тексты позволяют быть выше этой иллюзии, ибо ее преодолели сами авторы. В Библии и в описании страстей Христовых они дают точную в своих основных чертах репрезентацию феномена толпы, аналогичного тому, который представлен в мифе. Библейские и евангельские авторы, первоначально обманутые и соблазненные миметической заразительностью, как и авторы мифов,в конце концов перестают заблуждаться.Этот единственный в своем роде опыт делает их способными увидеть за настигшей их миметической заразительностью невинность жертв.

Все это становится наглядно видно при внимательном сравнении такого мифического текста, как миф об Эдипе, с такими библейскими рассказами, как история об Иосифе (глава 9) или повествование о Страстях Христовых (глава 10).

Для того, чтобы по–настоящему эффективно использовать Евангелия, необходимо освободиться от современных предубеждений против некоторых евангельских понятий, которые были неоправданно дискредитированы критикой, претендующей на научность, в особенности понятияСатанав синоптических Евангелиях, он жедьяволв Евангелии от Иоанна. В христианском учении о конфликтах и происхождении мифологических божеств этот персонаж играет ключевую роль, и открытие миметического насилия позволяет отдать ему должное.

Мифы систематически выворачивают правду наизнанку. Они оправдывают гонителей и осуждают гонимых. Они всегда обманывают, потому что сами были обмануты но, в отличие от учеников в Эммаусе после воскресения,ни от когои ниоткуда не получают помощь.

Точно представить коллективное насилие, как это делают Евангелия, значит отказать ему в том положительном религиозном значении, которое ему придают мифы, значит рассматривать его во всей его человеческой неприглядности и моральной ущербности. Это также означает освободиться от мифической иллюзии, которая либо делает насилие похвальным и священным деянием, которое приносит пользу общине, либо совершенно закрывает на него глаза, как сегодня поступает наука в отношении мифологии.

Исключительность и истинность, которые приписывает себе иудео–христианская традиция, совершенно реальны и очевидныс точки зрения антропологии.Для того, чтобы оценить силу или слабость этого тезиса, одного введения недостаточно — нужно ознакомиться со всей аргументацией. Именно в третьей и завершающей части книги (главы 9–14) приводится окончательное доказательство исключительности христианства, которая не противоречит, а является следствием совершенной симметричности с мифологией. В то время как божественность мифических героев предстает как насильственное прикрытие насилия, та божественность, которая приписывается Христу, оказывается укорененной в открывающей силе его слов и, прежде всего, в добровольно принятой смерти, которая являет невиновность не только его самого, но вообще всех «козлов отпущения» такого рода.

* * *

Как видно, мой анализ не имеет религиозного характера, но он подводит к вопросам религии. Если провести его с точностью, религиозные последствия могут оказаться непредсказуемыми.

Данная книга, в конечном счете, представляет собой то, что еще недавно называлиапологиейхристианства. Я не скрываю этого обстоятельства, а напротив, без колебаний его признаю. Эта «антропологическая» защита христианства не имеет, разумеется, ничего общего с былыми «доказательствами существования Бога», «онтологическими аргументами» или «экзистенциальным» трепетом, который ненадолго пробудил XX век от духовной спячки. Все эти приемы прекрасны каждый на своем месте, но с христианской точки зрения они имеют один существенный недостаток — отсутствие связи с Крестом. Они носят скорее деистский, нежели специфически христианский характер.

Если Крест демистифицирует мифологию еще более эффективно, чем автомобили и электричество у Бультмана, если он освобождает нас от иллюзий, которые бесконечно воспроизводятся в наших философских системах и социальных теориях, но нам никуда от него не деться. Религия Креста не только не устарела — она по сути и есть та драгоценная жемчужина, ради приобретения которой стоит пожертвовать всеми своими накоплениями.