Прочность всякого здания, хотя бы оно было возведено с таким трудолюбием, любовью и искусством, как здание социального идеализма Штаммлера, определяется прочностью его фундамента. Фундамент этот гносеологический, — учение о цели, о целесообразной закономерности воли. Поэтому и критика должна сосредоточиться на этом фундаменте, и, силою вещей, держаться области гносеологии.

Сущность учения Штаммлера состоит в том, что существует два «направления» сознания — познание и воля и, соответственно, два единства представлений — причинность и целесообразность. Оба эти единства совмещаются однако в едином сознании и составляют виды понимания, «Einsicht».Кантустановил единство трансцендентального сознания, как неизбежное условие возможности опыта. На нем основано единство пространства и времени, отсюда — единство предмета, единство закона, единство мирового порядка. Если уничтожить единство сознания и тожество познающегоя, становится невозможен никакой опыт. «Постоянное и пребывающеея(чистой апперцепции) составляет коррелят всех наших представлений» (Kr. d. reinen Vern., изд. Kehrbach’a. стр. 133)[19]. Это положение критики познания, самое существенное и никем не оспариваемое, без сомнения, признается и кантианцем Штаммлером. Но как же обстоит дело на практике? Что значит выражение «направления сознания»? Ведь эти направления характеризуются исключительностью и непримиримостью. Как не раз повторяет Штаммлер, каузальность и целесообразность составляют две противоречащие точки зрения, которые не могут сосуществовать одновременно в одном и том же сознании. Однако, тожество сознания исключает подобное противоречие, — следовательно, это или два различных сознания, если обе точки зрения равноправны, как утверждает Штаммлер, или одна точка зрения подчинена другой. — тогда во всей концепции нет ничего нового. Вот положения, которые я считаю решающими для всей теории Штаммлера.Единство трансцендентального сознания не выносит двух непримиримых и в то же время равноправных точек зрения. Признание такой возможности составляет πρώτον ψευδός Штаммлера и есть гносеологический non–sens. В этих словах решена questio juris теории Штаммлера; теперь исследуем questio facti, подробности его аргументации.

Бесспорно, в числе других представлений мы имеем и представление об объекте нашего действия; оно сопровождается характерным представлением овыбореи чувством свободы от каузальной зависимости. Но одного факта наличности известного представления ещё мало, чтобы придать последнему гносеологическое значение. Область душевной жизни богата переживаниями всякого рода (обширная сфера эмоций) и соответствующими им представлениями. Но для того, чтобы представление возвести на степеньусловия познания, придать ему, следовательно, значение не только субъективного переживания, необходимо требуется признакобъективности. Объективность есть обязательность для всякого человеческого сознания, — свойство, очевидно, вполне социального происхождения. Может ли быть приписано представлению о предмете нашего действия и о выборе свойства объективности? Мы согласились, что эти представления есть в нашем сознании в каждый данный момент. Но можем ли мы своипрошлыепоступки представлять себе точно таким же образом? Не насилуя своего сознания, мы должны ответить на этот вопрос отрицательно. Нашу прошлую жизнь мы можем представить себе только как ряд причин и следствий, с роковой, неумолимой необходимостью следующих одна из другой. Мы можем сокрушаться, сожалеть о сделанных ошибках (ибо все эти поступки, по меткому замечанию Шопенгауэра, суть все женашипоступки, — сознание, на котором и основывается чувство нравственной ответственности, муки угрызений совести и т. д.), но это ничего не изменяет в их каузальной обусловленности. Сознание свободы выбора, представление о предмете, как объекте нашего действия, существует только для настоящего, каждый момент, каждую секунду безвозвратно отходящего в пропасть прошедшего. Я пишу эти строки с цельювоздействияна общественное мнение; у меня есть представление, что я мог бы не писать их. Но они написаны, и у меня остается лишь возможность понимать,почемуя написал их, представление же о свободе выбора пропало. Все это имеет силу для прошлых поступков людей. Но если живой человек хранит субъективное чувство связи с своими прошлыми поступками, то какое же значение имеет категория цели для мертвых людей? Ведь речь идет не о настоящем, которое есть лишь краткий, проходящий момент человеческой жизни, речь идет обистории, о событиях, лежащих пред нами в своем законченном целом.

К этим событиям ум человеческий не может подойти иначе, как с категорией причинности.

Но можем ли подойти друг к другу с категорией целесообразности даже мы, живые люди? Применяем ли мы к поступкам других людей какую–либо иную категорию, кроме причинности? (Еще раз напоминаю:этическаяоценка есть вещь совсем особая; здесь, в вопросах гносеологии, о ней не может быть и речи). Успокаивается ли наш ум до тех пор, пока не найдет причины непонятного сначала поступка своего ближнего? Разве наши представления о людях добрых и злых не основаны на представлении о строгой причинной связи между ними и их поступками, и разве не в этом коренятся наши симпатии и антипатии? Нужды нет, что мы имеем здесь дело с особым видом причинности — психологической, для нас важно установить, что это —причинность: её понятие едино. Категория причинности насквозь проникает все наши представления о других людях и все наши отношения к ним. Мало того. Для человека, привыкшего внимательно относиться к своей внутренней жизни и анализировать свои душевные состояния, нет более тревожного состояния, как то, в причинах которого он не может отдать себе отчета. Даже в собственной внутренней жизни человек стремится стряхнуть с себя чувство свободы от каузальной зависимости и освободиться от соответствующего ей представления о выборе: он стремится расположить свою внутреннюю жизнь как ряд мотивов и действий[20], и чувствует себя спокойно, лишь когда знает,какон поступит в данном случае, без колебаний, т. е.,без выбора.

Сведем итоги. Мы поставили вопрос, может ли представление о предмете нашего действия и о выборе быть признано объективным. Оказалось, что оно приложимо только к настоящей жизни самого субъекта; но и здесь его стремится вытеснить мотивация. Оно совсем не приложимо к прошлым поступкам самого субъекта, к прошлым и настоящим поступкам других людей, ко всем поступкам людей не живых, т. е., ко всей человеческой истории. А если известное представление свойственно только отдельному сознанию и совсем не разделяется сознанием других людей, это и значит, что представление этосубъективнои никакого объективного значения не имеет. Оно не только не имеет гносеологического значения, но, вместе со всеми другими субъективными переживаниями, как то: чувства боли, страха, радости, любви и т. под., может составить предмет особой науки, — не гносеологии, а психологии. Об этом прекрасно говоритП. Наторп:«объективной науке нет совершенно дела до стремлений и деятельности (Streben und Thätigkeit), она знает только события (Geschehen) и зависимость событий, абстрактные соотношения законов. Стремления и деятельность суть вполне «субъективные», следовательно, психологические понятия; кто переносит их в объективную науку, превращает её в мифологию[21]. Сама по себе, такая мифология может иметь истинные и серьезные научные основания; настолько она представляет интерес для психологии и находит в ней своё оправдание».(Paul Natorp. Einleitung in die Psychologie nach der kritischen Methode. Freiburg in B. 1888, стр. 28).

Ссылка на незаконченность опыта, в доказательство возможности установления новой объединяющей точки зрения, нового условия познания, есть весьма неудачный аргумент. Незаконченность, даже бесконечность опыта доказывается именно на основании установленных уже условий познания и, в частности, закона причинности. Если ряд причин, по самому своему понятию, бесконечен и в ту, и в другую сторону, и в сторону начала, и в сторону конца, то, очевидно, и опыт никогда не может закончиться; прогрес науки состоит в более широком проникновении в связь вещей, в более стройном и простом систематизировании научных понятий, как того требует «архитектонический» характер нашего разума, в стремлении приблизиться к его неосуществимому «идеалу». Но все эти положения доказываются именно свойствами тех условий, под которыми стоит возможность всякого познания. И из того, чтопри наличных условияхпознания опыт никогда не может закончиться, никоим образом нельзя сделать заключения о возможности новых условий познаний, как нельзя из факта ограниченности поля нашего зрения сделать вывод, что можно видеть и помимо глаз[22]. Таким образом, хотя, несомненно, и справедливо все, что Штаммлер говорит о причинности, но возможности нового условия познания он этим не доказывает.

Как следует представлять себе объект закономерности воли в его отношении к опыту? По этому вопросу Штаммлер теряется в неисходных противоречиях, вытекающих из самого существа дела[23]. Он говорит, что представление о цели и возможности выбора находится в границах опыта; в то же время ему не отвечает явление, существующее во времени и пространстве, «явление чувственного мира». Но весь опыт, без остатка, состоит из явлений, конституирующихся пространством и временем; то, что вне времени и пространства, стоит вне опыта. Таково, по крайней мере, философское понятие опыта, и нового понятия Штаммлер не даёт. Он сбивается, таким образом, с верного пути критики познания Канта; объект закономерности воли, вопреки его уверениям, есть сверхопытное, сверхчувственное, sensu stricto (et malo!)метафизическоепонятие.

Не лучше обстоит дело и с параллелью, которую проводит наш автор между закономерностью познания и воли. Он построяет понятие закономерности воли по образу и подобию каузальной закономерности, и эту параллель проводит до мельчайших подробностей. Конструкция эта делает, без сомнения, честь его научной фантазии, но её значение всецело зависит от решения принципиального вопроса о возможности особого закона целесообразности. Являются и некоторые частные затруднения. Так, наприм., параллель между истиной и заблуждением, с одной стороны, и законной и незаконной целью, с другой, между ошибочным и верным пониманием законов природы и соблюдением и несоблюдением закона целей, говорит не в пользу последнего. В самом деле, в первом случае остается объективный критерий — та объективная связь вещей, относительно которой установляется закономерность, и с этим критерием можно апеллировать к сознанию других людей и таким образом достигнутьобъективногосуждения; между тем при поставлении цели все ограничивается внутренним миром ставящего цели субъекта. Закон общей цели, не выполненный здесь, не выполняется нигде, и самый закон, поэтому, превращается в пустую абстракцию,мнимуювеличину. Эта особенность закона целесообразности была уже отмечена в цитированной рецензииЗиммелем.

Мы не будем подвергать дальнейшему разбору эту параллель, считая принципиальное обсуждение решающим. Но прежде, чем совсем оставить закон цели, сделаем ещё два замечания. Если даже допустить вместе со Штаммлером возможность двух направлений сознания и, соответственно, двух способов понимания своих действий, то все же ничем не может быть доказана предпочтительность одного способа понимания пред другим. Ведь сам он говорит, что каузальное понимание естьодна из двухвозможностей. Что же может заставить меня совсем не пользоваться одной из этих возможностей или мешает по произволу чередовать их обе? Это — первое.

Второе замечание касается истинного характера закона целесообразности. Что, в самом деле, представляет это учение по существу?Этикуni plus, ni moins. Само собою разумеется, этику нельзя ставить рядом с гносеологией. Поскольку дело касаетсяфундаментаеё (употребляю терминологию Шопенгауэра), он составляет часть психологии (личной и коллективной). Нормативная же её часть, илипринцип, должна целиком основываться на этом фундаменте, поскольку этика являетсяформальнойтолько, как учение Канта христианской морали, и на окружающейсоциальнойобстановке, поскольку в нее может быть вложено определенноеконкретноесодержание. Другими словами, здесь, действительно, должно иметь силу различие между генетической и систематической точкой зрения, как это метко замечено Штаммлером[24]. Но и то, и другое обоснование этики совершается человеческим разумом именно посредством познавательного его «имущества», так же точно, как и познание внешнего мира, т. е., путем мышления по принципу тожества, — ergo, закона достаточного основания. Заметим кстати, что и вся аргументация Штаммлера, вплоть до закона целесообразности, построена по тем же принципам.

Здесь мы расстанемся с «доброю волей», чтобы возвратиться в область социальной науки. Мостом от этики к социологии служит у Штаммлера учение о телеологии в праве, каковое он усматривает даже и в материалистическом понимании истории. Нам нужно показать, что телеологическое понимание права не может быть выведено из материалистического понимания истории, и что связь между правом и хозяйством должна мыслиться не по категории целесообразности, а по категории причинности.

Штаммлер не прав, когда говорит, что социальный конфликт с точки зрения марксизма есть противоречие между устарелым правом и новым хозяйством. Противоречие лежит глубже, в самом хозяйстве. Противоречивые элементы составляют самую сущность современного хозяйства. То, что стимулирует производство, — частная собственность, свободная конкуренция, то с другой стороны его и задерживает (перепроизводство, кризисы). Однако самый факт существования частной собственности доказывает, что положительные стороны её действия (в смысле развития производительных сил) ещё перевешивают отрицательные. Каждый может убедиться в этом, хоть мельком взглянув на чудовищный рост народного богатства в капиталистических странах в течение XIX века. И в то же время, с самого начала века, стали появляться зловещие симптомы отрицательного действия капиталистической формы производства — кризисы. В передовых странах капитализма рост народного богатства относительно стал медленнее (Англия); когда он совсем — или почти совсем — остановится, тогда только можно сказать, что право устарело вполне и задерживает развитие хозяйства, и тогда оно падет само собою. Словом, «ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются производительные силы, для которых она даёт достаточно простора, и новые, высшие, производственные отношения никогда не появляются на свет раньше, чем созреют материальные условия их существования в лоне старого общества» (Маркс. «Кр. нек. полож. пол. эк.», пред. XI). Таким образом, противоречие в современном хозяйстве неустранимо и не может быть устранено до тех пор, пока самое хозяйство не разовьётся до такой степени, что отрицательная сторона теперешнего экономического строя не станет перевешивать положительной; тогда современный порядок превратится в своё отрицание. Следовательно, изменения права здесь идут в причинной последовательности за изменениями хозяйства. Зависимость права от хозяйства должна мыслиться по категории причинности: изменения в хозяйстве сопровождаются изменениями в праве.

Причинную зависимость между правом и хозяйством нужно представлять себе по аналогии с отношением между существованием вида и полезных ему органов. Право появилось потому, что без него не могло бы существовать социальное хозяйство, следовательно, невозможно было бы общественное существование человека, а, следовательно, и вообще существование или выживание видаhomo sapiens. И известному состоянию хозяйства может соответствовать только известное право. Это такое же функциональное приспособление, как и при естественном отборе. Современное естествознание в учении Дарвина сорвало миражи телеологии, в которые облечено было ранее учение о происхождении видов, и разъяснило последнее по принципу каузальности, по принципам мировой механики[25]. Материалистическое понимание истории продолжило это дело Дарвина (если не хронологически, то логически), распространив принцип каузального истолкования и на человеческую историю, и на соотношение права с хозяйством. Уклониться от этого истолкования можно лишь в том случае, если видеть и в дарвинизме телеологический принцип[26].

Итак, мы отказываемся мыслить соотношение между хозяйством и правом по принципу цели, — оно вполне укладывается в категорию причинности. Этим мы устраняем мост, который перекидывает Штаммлер от учения о закономерности воли к учению социального идеализма. Об этой первой посылке учения достаточно говорено выше, и на ней не нужно здесь останавливаться. Очевидно, что, если не состоятельны обе посылки, то не состоятелен и вывод. Кроме того, так же, как в учении о закономерности воли, и в учении социального идеализма мы не можем понять обязательности одного телеологического рассмотрения; рядом с ним может существовать и причинное. Поэтому, с точки зрения Штаммлера, можно одновременно придерживаться социального материализма и идеализма Zwei Seelen wohnen — ach! in meiner Brust!

Наше отношение к теории Штаммлера выяснено достаточно. Исходя из положения, что единство трансцендентального сознания есть основное условие возможности всякого опыта, что с признанием возможности «двух направлений» сознания впониманиисоциальных явлений коренным образом нарушается это единство, надо признать, что существованиедвухобъединяющих точек зрения — закономерности понятия и воли, является гносеологически невозможным. А если мы признаем единство сознания, тем самым будет доказано единство космоса, универсальное значение закона причинности, единство закономерности социальных явлений и явлений внешнего мира, словом, мы признаем в полной силе презумпцию, оспорить которую намеревался Штаммлер, и при сохранении которой, по его собственному признанию, возможно и обязательно толькоматериалистическоепонимание истории[27].