Но прежде чем обратиться к самому вопросу о закономерности, нам предстоит остановиться на определении у Штаммлера понятия «социального» и, отсюда, предмета социальной науки. Это определение играет большую роль в его собственной теории. Штаммлер ставит вопрос: «каков постоянный признак, которым определяется понятие социальной жизни людей, как особый предмет научного рассмотрения? Нужно установить прочный критерий, при наличности которого термин: общественная жизнь людей — обозначает ясное понятие, которое представлялось бы пригодным, чтобы стать предметом особого научного исследования. При каком необходимом условии, спрашиваю я, имеет вообще смысл и значение понятие о социальной жизни, что такоесоциальнаяжизнь»? (83).

Речь идет, очевидно, о критическом установлении понятия социальной жизни, об отыскании такого, говоря языком Канта, конститутивного признака, без которого исчезает самое понятие социальности. На существующих попытках определения общества (Спенсера и Рюмелина) едва ли стоит останавливаться. В означенном гносеологическом смысле вопрос впервые ставится и решается Штаммлером.

По–видимому, для определения социальной жизни нет иного признака, кромефизического сожитиялюдей. Но этого мало: что–то делает отличнымобщественноесожитие отфизического толькосовместного бытия (хотя это противопоставление может быть сделано, конечно, лишь в абстракции, потому что исторически всякое физическое сожитие людей всегда было вместе с тем и социальным). Моментом, отличающим социальное сожитие от физического сосуществования, является внешнее регулирование человеческих отношений («social äusserlich geregelt»). Таким образом внешнее регулирование составляет признак социальности, следовательно, тот момент, благодаря которому создаётся особый объект социологии. Внешнее регулирование (слагающееся из правовых и конвенциональных норм и характеризуемое признакомпринудительностиих осуществления) составляетформусоциальной жизни;материюсоциальной жизни составляет совместная деятельность людей, направленная к удовлетворению потребностей их, к которому без остатка сводится содержание жизни. Совместную деятельность людей, направленную к удовлетворению потребностей, Штаммлер называетсоциальным хозяйством.

Подробному развитию и практическому приложению едва намеченных здесь точек зрения посвящено около трети книги Штаммлера. Согласно своей задаче, мы должны воздержаться от изложения и критической оценки этих рассуждений, а перейдем прямо к главному вопросу, — об основной закономерности социальных явлений[14].

«Закономерность есть основное единство». Мы тогда только познали предмет, когда достигли единства в разнообразии восприятий. Сведенные к некоторому единству правильные повторения определенных явлений мы называем законами. Все отдельные законы возможны лишь на основании допущения всеобщей закономерности природы, без которого каждый отдельный закон не имел бы познавательной ценности и не мог бы быть доказан. Но отожествление понятия закономерности с понятием закона причинности есть вольность (Unart) современного словоупотребления. Причинность есть лишьодноиз условий опыта, почему неправильно считать её исчерпывающейвсеэти условия. В частности, для области социальной науки, имеющей дело с человеческими действиями, это перенесение метода естественных наук причинило немало вреда. Должно особо поставить и разрешить вопрос: уместна ли в социальной науке одна каузальная точка зрения, и, если нет, какая иная закономерность может быть выставлена рядом с каузальностью?

Сначала Штаммлер подвергает анализу закономерность человеческих действий вообще, чтобы потом применить выработанные здесь точки зрения к закономерности социальных явлений.

Если закономерность есть единство наших представлений, то утверждение, будто это единство есть единство причинной связи, было бы достоверно в том случае, если бы все представления о человеческих действиях стоялиисключительнопод этим единством. На самом деле этого нет. Свои действия я могу представлять себе двояко: каккаузально обусловленное(kausal bowirktes) событие внешнего мира или какдолженствующее быть произведенным мною(von mir zu bewirkendes). Первое представление подпадает под причинную закономерность внешнего мира; во втором отсутствует уверенность в каузальной необходимости именно этого действия; оно может действительно произойти лишь в том случае, если яего произведу. Содержание этих двух классов представлений непримиримо ни в какой объединяющей точке зрения.

«Точно так же, как возможно это относительно будущих действий самого представляющего, так и всякое будущее действие третьего лица, конечно, может быть представляемо им двояким образом» (352) — или как подчиненное причинной зависимости событие внешнего мира, или как результат его собственного действия.

Причинное понимание совершенно неприложимо к этому второму классу наших представлений; поэтому рядом с единством причинной связи должно существовать особое единствоцелей, которые ставит себе человек, стремясь произвести то или иное действие. «Цель есть объект, который должно произвести (ein zu bewirkendes Objekt). Представление о таком предмете называетсяволей». Воля является, таким образом, не мистической темной силой, а лишьнаправлением сознания. Оно дано, как только в наличности есть представление о цели в указанном смысле. Итак, наряду с каузальным пониманием событий является телеологическое их понимание, и различие этих видов понимания обусловлено различиемв содержаниисоответствующих представлений.

Различие это имеет гносеологическое значение. В понятие о цели вводится не особый вид причинности — психологической, ибо «раз толькоцельприравниваетсяпсихологической каузальности(точка зрения Иеринга), господствует исключительно закон причинности» (355), — речь идет об особом способе рассмотрения человеческих действий. В одном случае они представляются как каузально обусловленные события внешнего мира, в другом случае — как наши действия, как продукт деятельности нашей воли.

Одна точка зрения исключает другую; соединение их составляет внутреннее противоречие, каждая существует сама по себе, в абстракции от другой.

Но представление о предмете, который мы должны произвести, не есть ли ложное представление, как сновидения, иллюзии, галлюцинации и т. под., так что оно не может иметь места рядом с законом причинности? Это сомнениеформальновозможно. Но оно есть единственное, которое может быть предъявлено против телеологического рассмотрения. Невозможность последнего была бы доказана лишь в том случае, если бы можно было установить, что закон причинности необходимо охватываетвесьопыт, и всякое иное рассмотрение тем самым становилось бывнеопыта. Такое положение недоказуемо. Опыт никогда не может закончиться, и потому не может охватить все (Totalität) возможное знание. Раз опыт, как познание о том, что совершается по закону причинности, не может с полным совершенством охватить всю совокупность событий, то всегда остается возможность представлять себе будущие события, как долженствующие быть произведенными нами.

Современное естествознание не выставило ни одного закона, по которому можно было бы познавать будущие человеческие действия, по которому они могли бы быть представлены с каузальною необходимостью, и таким образом исключалась бы возможность их телеологического рассмотрения. Но, хотя таких законов не выставлено, может быть, закон причинности имеет безусловное, абсолютное значение и не терпит соперничества? Это некритическое представление, свойственное многим естествоиспытателям, совершенно не соответствует истине. Закон причинности есть условие возможности нашего опыта, и только. «Каузальность есть не что иное, как всеобще приложимый формальный способ (Art und Weise), которым координируются явления, данные нам в воззрении, для объединяющего понимания» (362). «Каузальная связь не есть связь между вещами, которая принадлежит им самим по себе (an und für sich) и тем самым становится совершенно вне возможного опыта, — это связь между нашими представлениями». Закон причины и следствия обозначает лишь формально объединяющий способ координировать разнообразие наличных явлений. Если же отвлечься от этих последних, то понятие причинности теряет всякий смысл. Для того чтобы закон причинности мог вступить в действие, нужно, чтобы был налицо эмпирический материал, чтобы даны были явления, которые должны быть расположены с целью научного понимания по этому закону необходимого причинения. Отсюда с очевидностью следует, что этот закон неприложим к представлению о будущих только возможных действиях и к мысли о выборе между ними. Содержание этих, только что названных, представлений означает прямую противоположность содержанию тех, которые мы можем понять, как «явления» (363). «Человеческие действия подлежат рассмотрению по закону причинности лишь тогда, когда они стали явлениями чувственного мира, когда они неотъемлемо предлежат как материал для научной обработки, или когда необходимость их может быть предусмотрена на основании закономерности, установленной для другой какой–нибудь области опыта. Это может быть, но это лишь возможность и притом одна из двух. Почему же возможность представлять будущие человеческие действия не какявляющиеся(erscheinende), но какдолженствующие быть произведенными(zu bewirkende) может исключаться правилом, которое имеет силу только для объективного познанияявлений?» (ibid.).

Теперь являются два вопроса: какова же может быть эта закономерность воли? И как относится эта закономерность к конкретному выполнению цели? Первый из этих вопросов не нужно формулировать так: не существует ли вообще закономерного познания предметов вне опыта? Такая возможность совершенно исключается. Тем не менее научное познание объектовименно таким способом, как оно совершается в опытной науке, естественно не может иметь места при постановке цели (Zwecksetzung). Штаммлер утверждает, что для последнего имеет силу второй иособый вид закономерности, что в ряду её представлений выражаетсяособая форма сознания(364). «Закономерность в постановке целей должна быть высшей объединяющей точкой зрения, под которой стоят все отдельные акты постановки целей и делаются понятными в их телеологической особенности (Eigenart). Подобно тому, как всякий отдельный научный опыт, который хочет бытьистинным(wahr), зависит от общего закона возможного опыта, так и всякаязаконная(berechtigte) постановка отдельных целей должна обуславливаться и пониматься через высший закон цели, каковой (закон) означает последнее и общеприложимое единство для всякой постановки цели» (365).

Всякая отдельная цель вырастает из эмпирически данного материала, из особенных условий, при которых она поставляется; в этом смысле ставящий цели должен держаться действительности. Но между этими целями мы различаем законные и незаконные, так же, как различаем истинные и ошибочные представления, учения и пр.

«Законнаяпостановка цели иправильный(gerechtfertigte) выбор есть такой, который в частном своем случае отвечает общеприложимому закону цели. Для доказательства законности здесь необходима общая посылка, которая выставляет в формальной всеобщности условия закономерной постановки цели и сообщает отдельной целисвойствообъективной правильности. Таким образом, это должна быть такая цель, которая не носит на себе черты особенной, случайно обусловленной конкретной цели, другими словами, — цель, имеющая абсолютное значение, цель безусловная» (366). Хотение (das Wollen), как представление о долженствующем быть произведенном результате (vou zu bewirkendem Erfolge), полагает свой предмет вне уже известного опыта, вне хода каузально–необходимых событий; поэтому оно имеет право и обязанность придать решающее значение для вопроса о закономерности идее абсолютной конечной цели».

Итак, «та цельзаконна, направление которой соответствует центральной цели (Zielpunct), обязательной для всяких отдельных целей и которая соответствует объединяющей точке зрения в области конкретных целей». Как сказано, такой целью является абсолютная, эмпирически необусловленная цель. Эта безусловная цель является неосуществимой в мире опыта; иначе она не была бы приложима ковсякимконкретным целям. Но здесь и не идет речь об опытном её осуществлении; здесь имеется в виду та точка зрения основного единства, которая должна быть установлена для отдельных субъективных целей. «Это единство лежит в мысли о цели, при достижении которой человек руководитсянесубъективной частною целью,неслучайным стремлением или конкретным личным желанием». Этот закон постановки целей есть лишьидея, которой не может вполне соответствовать опыт, но которая тем не менее имеет регулятивное значение для человеческой воли. Хотетьсвободноот всякой эмпирической обусловленности, избирать свои цели так, чтоб они направлялись в сторону абсолютной цели, такова целесообразная закономерность[15], которую мы обозначаем в нашем языкедолженствованием(Sollen) (368). «Свобода не может означать здесь: свобода от закона причинности при эмпирически данных условиях, ибо такая мнимо–свободная причина была бы непонятна в пределах научного познания явлений; она означает свободуот субъективности в поставлении целей, свободноехотение, т. е.объективно–обязательную(objectivgültige) постановку цели» (368). Такая свободная воля есть добрая (guter) воля.

Итак, существует два высших единства для человеческого понимания (Einsicht): познающего сознания и ставящей цели воли (371–72). Оба они стоят равноправно (gleichberechtigt), одна рядом с другою, ибо каждая из них обозначает основной объединяющий способ координировать представления.

Само собою разумеется, закон целесообразности применяется не только не всегда, но даже в сравнительно редких случаях. Кроме того, для каждого отдельного случая абсолютная цель стоит не во всей своей чистоте, но в форме какого–либо этического учения. Учения этики так же изменчивы в различные времена и у различных народов, как и учения естественных наук. Но как последние стремятся к объективной истине установлением закономерности, единства в получаемых восприятиях, так и в отдельных этических учениях выполняется общий закон целей — свобода воли от субъективных желаний и направление её по некоторому объективному масштабу, а чрез то выполняется и стремление к абсолютной цели. Каково же приложение закона целесообразности к действительности? Не уничтожается ли он неумолимым законом причинности, проникающим весь мир?

Разумеется, «раз человеческое действие рассматривается как внешнее событие, оно представляет естественное явление, движение которого так же необходимо подчинено закону причинности, как и всякая другая перемена в природе. Не существует иного способа научного познания конкретных явлений и событий, как посредством необходимого закона причины и следствия» (381). Поэтому «свободы в выполнении(im Vollbringen)не существует». «Свободнаяволя не означает необъяснимую силу, которая, стоя вне пространства и времени, сверхъестественно вмешивается в причинную связь земных вещей;свободазначит здесь не независимость от закона причинности, но лишь отсубъективного только содержанияв постановке целей» (ibid.). «Ты должен думать, как будто ты можешь, — таково первое практическое приложение, которое можно сделать из идеи свободы» (ibid.).

Какое же ближайшее практическое значение имеет эта идея? «Весь вопрос постановки целей практически всегда возникает лишь из данного эмпирического положения вещей. In concreto дело идет всегда об эмпирически данных возможностях, между которыми нужно выбрать. Здесь и нужно совершить выбор с правильной точки зрения, в последнем счете, согласно общему закону воли, по которому исключительно совершается объективное оправдание цели. Поэтому остается вне всякого сомнения, что выбор решения воли зависит от того, лежит ли определяющая точка зрения в направлении добра, и закономерен ли выбор или нет» (381–2). Мысль эту Штаммлер поясняет параллелью между отношениями к природе научно образованного человека и невежды. Хотя поступки того и другого определяются эмпирически данными условиями, в которых они совершаются, но они будут различны, потому что у первого впечатления внешнего мира будут переработаны согласно основным понятиям и правилам науки, у второго место этих понятий занимают суеверия. Также и при выборе: мы имеем борьбу субъективных мотивов, данную эмпирически, но цель будет выбрана соответственно присутствию или отсутствию точки зрения целесообразности. Таким образом, не эмпирическое событие, как таковое, не внешний эффект сам по себе подвергается критической оценке по масштабу добра и зла,но способ постановки целей в хотящем» (385).

Идея добра приобретается, очевидно, эмпирически, следовательно — по закону причинности. Но этим ничуть не изменяется свобода воли в своем систематическом значении, как всеобще приложимый закон целей, по которому они могут получать своё объективное оправдание. Ведь и приобретение новой научной истины имеет, несомненно, свои причины; но это не имеет, очевидно, никакого отношения до вопроса об истинности или ложности системы. Вопросы системы имеют неоспоримое логическое преимущество над вопросами генезиса. Это отношение между точкой зрения генезиса и системы должно быть строго проведено повсюду: всякое человеческое представление, бредовое и истинное, может быть объяснено с точки зрения его каузального возникновения; но какое из этих представлений справедливо, об этом решает не генезис того и другого, — здесь является решающим вопрос, согласуется ли оно с другими представлениями на основании законов возможного опыта. Точно так же и в вопросе о целях должен иметь силу аналогичный высший закон единства, который решает относительно каждого отдельного случая, закономерен ли он, добро это или зло. Таким образом, закономерность составляет и в области научного познавания и постановки целей необходимый логический prius. «Она сама, эта закономерность, конечно, не выступает в пределах конкретных явлений как самое явление; следовательно, логически она не может быть следствием и действием отдельных явлений, но независимо и самостоятельно противостоит тому, что происходит в действительности. Безусловная возможность различия между объективно–обоснованным содержанием наших представлений, —свойство объективной правильностив познании и воле, — это качество известной части содержания наших суждений само не возникло каузально и не подходит под понятие отдельного конкретного познания. Так как закономерность бытия и воли независима от фактических происшествий и даже сама сообщает этим последним верное направление, то для её обязательности (Geltung) и значения является безразличным: скольким людям фактически она является известной (in ihrem Erkenntnis haben); каким образом она ими получена и, в частности, в состоянии ли были бы они понимать закон и возможность правильного его приложения» (389). «Для истинности положений космической физики совершенно безразлично с какого времени они составляют собственность человеческого познания, и каково число обладающих этим знанием. И если по невежеству кто–либо утверждает, что солнце вертится вокруг земли, то наше научное суждение сводится к тому, что это представление не истинно, а уж это другой и длянашего объективного суждениясовершенно безразличный вопрос, был ли бы он в состоянии получше узнать это, и какие обстоятельства вовлекли его в заблуждение. Равным образом и наше руководящее суждение о человеческих стремлениях и волеобъективновозможно лишь с точки зрения обще приложимого единства субъективно необусловленной цели. Но в состоянии или вообще действующие исходить из правильной точки зрения при обсуждении своего хотения, — это вопрос совершенно особый. Что людоедство дурно и незаконно, это естьобъективноесуждение, правильность которого совершенно не зависит от соображения о том, имеют ли караибы возможность понять это суждение или не имеют» (390).

Такова закономерность цели. Теперь Штаммлер снова обращается к социальной философии, в частности к материалистическому пониманию истории, и подвергает критическому анализу некоторые его положения.

Согласно этому учению, процесс исторического развития совершается противоречиями, социальными конфликтами, и в этом состоит диалектический характер истории. Социальный конфликт обозначает не грубую борьбу за власть и благосостояние, а внутреннее противоречие, существующее в социальном организме и получающее лишь внешнее выражение в борьбе классов. Это внутреннее противоречие возникает обыкновенно между производительными силами данной эпохи и устарелым правовым порядком,между материей и формой социальной жизни. Но форма,право, зависит от материи,социального хозяйства; поэтому первая необходимо должна уступить второй, конфликт получает своё разрешение. Возникает два вопроса: в каком смысле право зависит от хозяйства, в чем ближесостоитэта зависимость? И затем: в каком смысле утверждается здесьнеобходимостьопределенного разрешения данного социального конфликта?

Отвечая на первый вопрос, нужно наперед установить, что непосредственной механической причинной связи между правом и хозяйством не существует, — в противном случае не могло бы быть и речи о конфликте. Правда, можно проследить каузальное возникновение отдельного правового положения, но это не приблизит нас к разрешению вопроса. Если кто–либо наблюдает обучение рекрутов, маневры и т. и., разве он скажет, чтопричинавсего этого есть защита отечества? Конечно, опыт научил мудрому правилу: vis pacem, para bellum, тем не менее последнее слово о способе зависимости военных упражнений от защиты отечества будет отношение не причины и следствия, асредства и цели. Это же соображение приложимо и к праву. Право должно произвести известную форму социального общежития, оно естьсредствок достижению человеческих целей. Поэтому, если бы кто–либо вздумал довольствоваться одним каузальным рассмотрением возникновения известных правовых положений, тот упустил бы из виду самое понятие права, ибо «это понятие, как бы ни было изменчиво его содержание, включает в себя мысль, чтодолжнобыть достигнуто известное состояние человеческого общежития» (901).

Что материалистическое понимание истории представляет себе зависимость хозяйства и права именно как средства и цели, явствует между прочим и из такого соображения: если бы речь шла о причинной зависимости, тогда можно было бы утверждать связь между данным хозяйством, которому уже не соответствует устаревшее право, и новым, будущим, правом; между тем зависимость эта утверждается относительно существующего, устаревшего права и данного хозяйства. Эта зависимость может мыслиться только в форме отношения средства к цели; именно, старое право, инструмент, изобретенный людьми, плохо служит своей цели, он должен быть отброшен, как негодный. В таком смысле истолковывает Штаммлер основную мысль социального материализма; формула, в которой оп выражает это своё понимание социального материализма, такова: «правовой порядок есть средство к усилению производства и в этом имеет свою последнюю цель» (403).

Что же в таком случае социальный конфликт? Оп может состоять только в несовпадении (Iukongruenz) формы и материи данного общественного бытия, противоречии между хозяйством и правом. Масштаб, по которому возможно определить наличность конфликта, составляетцель права, которая уже известна. Внутренний социальный конфликт имеется тогда, когда социальные феномены, возникшие в данном человеческом общежитии, противоречат последней цели соответствующего им права (411). На этом, за недостатком места, мы и прервем изложение замечаний Штаммлера относительно материалистического понимания истории, чтобы возвратиться к некоторым из них в конце статьи. А теперь вернемся к его собственной дедукции и вкратце наметим основные моменты дальнейшего развития его мысли.

Два положения Штаммлер считает установленными на основании предыдущих соображений. «Во 1-х, ясное понимание того, что основной закономерности социальной жизни нужно искать в объединяющей точке зрения, согласно которой определяетсяформаобщественного бытия людей» (449). Если самое понятие социальности обуславливается признаком внешнего регулирования, то и «объединяющее понимание, которое должно определить закон социальной жизни, заключается в единстве этой регулирующей формы» (ibid). Такова же, по мнению Штаммлера, и точка зрения материалистического понимания истории. Во 2-х, «закономерность социальной жизни, состоящая в объединяющей точке зрения для всякой возможной формы её, может быть найдена тольков идее целесообразности» (450). «Особенная сущность формы общественной жизни людей заключается в её свойстверегулирования. Социальное регулирование носит в себе неотъемлемую мысль, что онодолжно произвести(bewirken) известное сожитие (Zusammenleben) людей; что должно бытьсозданоизвестное социальное хозяйство, которое не могло бы быть так, как оно есть, без наличности этого социального регулирования. Итак, кто ищет вообще закономерности социальной жизни, должен установить единство вцеляхформального регулирования.Принцип социальной закономерностиесть высшая объединяющая точка зрения, которая приложима (Geltung besitzt) ко всем, какие только мыслимы, целям социального порядка» (451). Разрешение этой проблемы есть последняя цель социальной философии. Должна существовать дисциплина, выясняющая, что собственно нужно понимать подобщеобязательной социальной истиной, в чем состоит свойство социальной закономерности и при каком условии это качество приложимо к социальному стремлению. В этом смысле философское понимание (Einsicht) общественной жизни может называтьсясоциальной номологией».

Что же может быть общеобязательной, высшей целью для социальной жизни? Для какой общеобязательной конечной цели люди употребляют инструмент социального регулирования?

«Достижениеотдельных определенныхцелей само по себе никогда не может датьобщеприложимогозакона для человеческого общества. Ибо каждая цель, которая преследуется и должна быть выполнена социальным общежитием, существует всегда чрез людей и для людей. Цель, взятая как самостоятельная (eigenes) вещь, есть лишь абстракция, не существует сама по себе самостоятельно: всегда есть лишь цели людей, ими поставленные и ими преследуемые. Потому и объединяющая (einheitliches) высшая цель социального общежития может лежать лишь вобщеприложимом способе(Art) самого регулирования, но не в особенномсодержаниитой или иной цели» (456)[16].

Государство не имеет априорной цели определенного содержания (kein inhaltliches а priori). Итак, если ни одна цель определенного содержания не может быть сама по себеабсолютнойцелью, то ею может быть толькоформальнаяцель.

Абсолютным законом воли было: Handle frei, т. е. действуй свободно от субъективных, эгоистических мотивов при постановке целей; то же правило приложимо и к социальной жизни. «Общество свободно хотящих (frei Wollender) людей — вот безусловная конечиая цель социальной жизни» (525). Это — идея о таком обществе, в котором цели каждого из членов его совпадают собъективно–правильными целями другого; такое регулирование совместного бытия и труда, которое должен одобрить (zustimmen) каждый правоподчиненный, насколько он решает свободно от субъективных желаний[17]. Идея общества свободно хотящих людей есть единственный регулятивный принцип, который даёт объективное оправдание социальному стремлению или регулированию и который даёт надежное руководство законодателю. Развитию этой идеи Штаммлер посвящает много светлых страниц, пафос которых можно местами сопоставить с пафосом нравственного учения Канта.

Очевидно, что выставленный Штаммлером идеал, а вместе и закон социальной жизни, недостижим; раз достигнутый, он перестал бы быть идеалом. Следовательно,неразрешим и социальный вопрос[18].

Разрешение его значило бы, что «абсолютная, эмпирически не обусловленная цель,идеяобщества свободно хотящих людей, заключена в рамки ограниченного и обусловленного опыта. Но не о достижениибезусловно идеальногосостояния идет речь, а о достиженииобъективно правильнойсоциальной жизни, общественного бытия, которое, при своих особенных конкретных условиях, имело бы формальное свойствозакономерности. И эта возможность налицо, она может сделаться действительностью, раз только мы этого захотим: добрые мысли приносят добрые дела!» (640). Задача теоретика кончена, и Штаммлер передаёт своё дело практическому социал–политику.