Два письма твои получил. В первом от 28 ноября пишешь, что ты видела себя в храме пред Крестом Христовым большаго размера. На груди у тебя была икона Божией Матери, похожая на Владимирскую, и ты стояла в мантии босыми и слабыми ногами, а поклонившись кресту, и уже легкою поступью, пошла на правую сторону. Спрашиваешь, что это значит: во 1-х, может означать то, что мы, по слову апостольскому, должны всегда носить Христа в душе своей, как пишет он: не судих бо ведети что в вас, точию Иисуса Христа, и Сего распята (1 Кор. 2, 2). Во 2-х, всем внутренним расположением и усердною молитвою всегда должны прибегать к заступлению Царицы Небесной, как первой и главной ходатаице о нас пред Сыном Своим и Богом. В 3-х, что ты стояла в мантии босыми и слабыми ногами, а поклонившись кресту, пошла легкою поступью на правую сторону, — может означать то, что недостаточно изуть сапоги земнаго пристрастия, но потребно приобрести духовную обувь, в которую обутые могут безвредно наступать на змию и скорпию и на всю силу вражию. В чем состоит эта духовная обувь, апостол свидетельствует, глаголя: обуваю нозе во уготование благовествования мира. А еще прежде пророк Давид написал: мир мног любящим закон Твой, и несть им соблазна. Если нас смущает и малое немирство на кого-либо или соблазняемся чем-либо в некоторых, то этим показывается, что мы еще не приобрели означенной духовной обуви и кроме того еще не любим закона Божия, как следует. Выражение, — гадко мне видеть теперь низкия поклоны моих ненавистниц, смешны их гримасы и негодование, — показывает оскудение в нас духовной любви, которая все покрывает, всем оказывает милость и снисхождение в их недостатках. Стяжавшия духовную обувь твердо помнят апостольское слово: радуйтесь, егда впадаете во искушения различна, также и слово Евангельское: блажени есте, егда поносят вам. К сему приложим: афонские преподобные, кроме присномолитвенности, исполнения келейных правил по силе и ожидания ежеминутных искушений, имели смирение и самоукорение. Смирение их состояло в том, что они считали себя хуже всех и хуже всей твари, а самоукорение в том, что во всяком неприятном и прискорбном случае возлагали вину на себя, а не на других, что не умели они поступить, как следует, и оттого выходила неприятность и скорбь, или попущалось искушение за их грехи, или к испытанию их смирения и терпения и любви к Богу; так разсуждая, они не позволяли себе кого-либо судить, кольми паче уничижать и презирать.