Грендель

«Грендель» — самый известный роман Джона Гарднера. Пересказ «Беовульфа» с точки зрения чудовища, а не героя. Творчество Гарднера пыталось быть ответом на вызов постмодернизма и атеистического экзистенциализма, пыталось учесть их наработки, но не впадать в их ошибки. Его творчество отличалось моральной — и на своих пределах — религиозной серьезностью.

Цитата из «Гренделя»:

«— Меня зовут Орк, — робко говорит он. — Я старейший и мудрейший из всех жрецов.
Я улыбаюсь и молчу. Пожалуй, я разукрашу этих идолов горячей кровью старика.
Мне ведомы все тайны, — говорит жрец. — Единственный среди живущих ныне, я познал их все.
Мы довольны тобой, Орк, — говорю я серьезно-торжественным тоном. Тут на меня находит блажь (временами я не могу удержаться). — Скажи нам, что тебе известно о Царе Богов.
Царе Богов? — говорит он.
Царе Богов. — Я не хихикаю.
Он закатывает слепые глаза, прикидывая что к чему и вороша в голове подходящие доктрины.
— Выскажи нам свое понимание Его несказанной красоты и ужаса, — говорю я и жду.
Снег тихо засыпает фигурки богов. Коленопреклоненный старик-жрец придавил одним коленом бороду и никак не может поднять голову. Он весь дрожит, будто паралич — еще одна стихия вне его, вроде ветра.
— Царь Богов есть последнее ограничение, — лепечет он, — а его существование — последняя иррациональность. — Нервная дрожь пробегает по его щеке; уголок рта дергается. — Ибо нельзя указать основание иного ограничения, которое налагается его собственной природой. Царь Богов не конкретен, но Он есть основание конкретной действительности. Нет оснований для объяснений природы Бога, потому что эта природа есть основание самой рациональности.
Он поднимает голову, ожидая от меня ответа, который подскажет ему, на правильном ли он пути. Я молчу. Старик прочищает горло, и лицо его приобретает еще более благостное выражение. Щека опять дрожит.
— Царь Богов есть действительная сущность, благодаря которой все множество вечных объектов иерархически упорядочивается на каждой стадии сращения. Вне его не может быть никакой значимой новизны. Я с удивлением замечаю, что слепые глаза жреца наполняются слезами. Слезы скатываются по его щекам в бороду. В недоумении я прижимаю пальцы к губам.
— Целью Верховного Бога в процессе творения является создание новых напряженностей. Он есть соблазн для наших чувств,
— Орк уже неудержимо рыдает, расчувствовавшись так, что спазмы душат его. Я с удивлением гляжу. Его узловатые руки дрожат и трясутся.
— Он есть вечное побуждение желания, определяющее цели всех существ. Он являет собой бесконечное терпение, неослабную заботу о том, что бы ничто в мире не пропало даром.
Он начинает стонать, его бьет дрожь, и мне приходит в голову, что старик просто-напросто замерз. Но вместо того чтобы сжаться от холода, как можно ожидать, он поднимает руки к небесам; пальцы с чудовищно распухшими суставами скрючены и изогнуты так, словно он хочет напугать меня.
— О, конечное зло в преходящем мире глубже любого отдельного проявления зла, такого, как ненависть, или страдание, или смерть! Конечное зло состоит в том, что Время есть постоянное исчезновение, а действительное существование неотделимо от уничтожения. Природа зла, следовательно, может быть кратко выражена в двух простых, но страшных и сокровенных фразах: «Все угасает» и «Альтернативы исключают друг друга». Тайна Его такова: красота требует контраста, и дисгармония лежит в основании творения новых напряженностей чувствования. Высшая мудрость, как я теперь вижу, состоит в приятии того, что торжество и величие вселенной проистекает из медленного процесса слияния, в котором задействованы все разнородные виды существования, и ничто, ничто не утрачивается.
Старик падает вперед, распластав руки перед собой, и заливается благодарными слезами. Я с трудом соображаю, что делать дальше».