Стулья

«Стулья» — «трагический фарс» 1951 г., один из шедевров Эжена Ионеско, классика мировой литературы XX в., на которого существенное влияние оказала христианская, а в частности православная культура. Старик и Старуха в некоторой иллюзорной, онтологически пустой реальности, составленной — как комментировал сам Ионеско — из тревоги, неутоленной мести, чувства вины, трусости, тщеславия, унижения, поражения («существа, утопленные в отсутствии смысла»), собирают невидимых гостей, чтобы сообщить им ни много, ни мало некоторое спасающее откровение истины; они, однако, кончают с собой, поручая сообщить откровение немому Оратору («поиск забытой, неназванной, сущностной реальности»). Как читаем в предлагаемом русском переводе немой Оратор пишет на доске «ДРРЩЩЛЫМ... ПРДРБР», а затем «КРР ГРР НЫРГ»: перевод, упускающий суть дела. — В оригинале Оратор пишет «ANGEPAIN», а затем «ΛADIEU ΛDIEU ΛΡΛ» — бессмыслицы, за которыми, однако, ясно читается «АНГЕЛ ХЛЕБ» и «К БОГУ» (или «ПРОЩАЙ, БОГ» или просто «ПРОЩАЙ»); ср. в английском переводе: «ANGELFOOD» и «AADIEU A DIEU APA». «Ангельский хлеб» — библейский, христианский образ: см. в 77 псалме: «Он повелел облакам свыше и отверз двери неба, и одождил на них манну в пищу, и хлеб небесный дал им. Хлеб ангельский ел человек; послал Он им пищу до сытости» и песнопение праздника Тела и Крови Христовых, написанное св. Фомой Аквинским: «Panis angelicus fit panis hominum» («Хлеб ангелов становится хлебом для людей»).

В одном из французских изданий «Стульев» встречаются следующие заметки Ионеско о них:

«Учитывая, что тема "Стульев" — это онтологическая "пустота", или отсутствие, я полагаю, что именно выражение этого отсутствия и должно составить последний, окончательный момент пьесы. Стало быть, занавес, возможно, мог бы опускаться уже после того, как неспособный (и не без причины) произнести послание Оратор спустится со своей трибуны, поприветствует Императора (мизансцена, которую следует использовать) и уйдет. В этот момент у зрителей перед глазами — при свете, вновь ставшем бедным, бледным, как в начале пьесы (или эквивалентном свету начала пьесы), — будут пустые стулья в пустоте декорации, украшенные серпантином, полные бесполезных конфетти; это создало бы впечатление грусти, беспорядка и пустоты бального зала после бала. И уже после этого стулья, декорации, ничто — начали бы необъяснимо жить (в этом и есть эффект — по ту сторону разума, правдивый в неправдоподобном, который мы ищем и которого должны добиться), окончательно всё запутывая — и карты, и логику. Нужно, чтобы свет стал снова бедным, желтоватым, поскольку он следует за действием, а теперь праздник кончился. Это, кстати, тот финал, который я имел в виду, когда писал пьесу; ради этого финала она и была написана, — финал, который я увидел раньше, чем начало. Я полагаю, надо идти до конца (если вы, случайно, снова введете доску [или: вернетесь к использованию доски/табло], велите Оратору написать на ней вот что: АААААА, только буквы А)».

«Эти невидимые гости — это тревоги, неутоленная месть, чувство вины, трусость, тщеславие, унижение, поражение Стариков. Они сами — старые. Итак, именно перед собственной совестью они безумно надеются искупить себя. Но беспощадный укор, символом которого служат пустые стулья, растет, ширится, заполняет сцену, прижимает Стариков к стене, убивает их. Вот что зрители "увидят" (им поверят). Они легко поймут, что речь идет о духовном недуге, который разрастается изнутри и пожирает.

Невидимая толпа будет обозначена не только пустыми стульями, но также шумами, музыкой, светом и, главным образом, игрой и пантомимой актеров: Циллы Шелтон и Поля Шевалье.

Я пытался выразить моральное разложение моих персонажей, их бессвязность — через это подобие "уместного языка", через эту разрушенную речь, которая лишь в определенные моменты (например, в сценах публичного признания) восстанавливается и обретает себя, — в этой фарсе, который я задумал как драматический, но всё же фарс.

Существа, потерянные в бессвязности, пленники бессмысленной вселенной (поскольку оторваны от всякой сущностной реальности), не могут быть чисто трагическими.

Я пытался сделать ощутимым мое собственное чувство нереальности мира».

«Мир в определенные мгновения предстает передо мной как лишенный смысла, реальность — как нереальная. Именно это чувство нереальности, поиск забытой, неназванной, сущностной реальности — вне которой я не чувствую себя существующим, — именно это я хотел выразить через своих персонажей, которые блуждают в бессвязности, не имея ничего собственного, кроме своих тревог, своих угрызений, своих провалов, пустоты своей жизни. Существа, утопленные в отсутствии смысла, могут быть только гротескными; их страдание может быть только нелепо-трагическим. Поскольку мир для меня непостижим, я жду, чтобы мне его объяснили».

Кроме текста «Стульев» Ионеско вы здесь также найдете аудиоспектакль:

— Стулья. Радиокомпозиция спектакля Московского театра "Школа современной пьесы" и АРТели АРТистов Сергея Юрского в постановке Сергея Юрского. Премьера спектакля состоялась на сцене театра в январе 1994 года. Действующие лица и исполнители: диктор - Наталия Э. Шолохова; Лёвьё - Сергей Ю. Юрский; Лавьёй - Наталья М. Тенякова. Свободный перевод и постановка (театр) - Сергей Ю. Юрский. Ассистент режиссёра (театр) - Александр Аронин. Художник - Александр С. Бойм. Режиссёр (радио) - Вера А. Малышева. Редактор - Майя Романова. Звукорежиссёры - Марина В. Карпенко, Владимир Э. Романычев.