XIV‑XV вв. можно охарактеризовать как расцвет аскетизма в жизни русских святых. Но и тогда старчество было мало известно. Немного позже, приблизительно во 2–й половине XVI в., начинается критическое время для русского аскетизма, продолжавшееся до середины XVIII в. и выражавшееся в медленном распаде древнерусского монастырского жития. За два столетия скиты и монастыри претерпели сильное обмирщение, их религиозная жизнь соединилась с политической и хозяйственной жизнью страны.

Московское государство растет пространственно, политически и экономически. Падение Константинополя (1453), который тогда был центром православного мира и в то же время святым образцом православия для Древней Руси, придало Москве, как тогда верили, исключительную религиозную значимость и возложило на плечи Московского государства большую ответственность. В духовном лике России показались новые черты.

Была построена собственная государственная философия, некое национально–религиозное мировоззрение. Оно было выражено кратко в трех словах, впервые высказанных монахом Филофеем: «Москва — третий Рим!» Русский народ есть избранный народ Божий, призванный послужить всему миру, принести ему истинное христианство — православие. Хотя не все держались этого убеждения, многие, в особенности представители монашества, как, например, Иосиф Волоцкий, а также церковные иерархи, старались это мировоззрение осуществить на деле.

Соединение религиозных и политических идеалов приводило к обмирщению монастырей. Строгий аскет не мог найти там покоя, удалиться от мира. Он убегал в новые «пустыни», прятался в сибирских лесах, на берегу Белого моря. Аскетизм удаляется от городов; связи его с Москвой становятся случайными. В церковном календаре Русской Церкви мы находим мало святых имен, относящихся к этому периоду.

Отпадение староверов (раскол) в конце XVII в. и церковные реформы Петра Великого в начале XVIII в. нанесли религиозной жизни еще более глубокие раны. Русский народ, внутренне не одобрявший этих перемен, искал «нового неба». После 11етра Великого в России наступило классическое время богоискателей, паломников и сектантов, и летом и вимой бродивших по стране.

403

Рас колышчес кие с киты и xai. k тож кие «ко|т(>ли» улаплинали некоторых ил Них. Другие, непоколебимо пребыпашпие и ирапогланной пере, паломничали от монастыря к монастырю и искали в своем не вполне осознанном стремлении духовного вождя.

Православная Русь разделилась на два слоя: наверху — застывшая в своих убеждениях церковная власть со своими духовными владыками, в какой‑то Степени поддерживаемая государством, внизу — глубоко верующий народ и отчасти аскетически настроенные монахи и епископы, бесчисленные противники западной культуры — любимые образы славянофилов и герои Дос–тоевского, носители мессианских идей. Только богослужение удерживает оба 8ти слоя вместе. Возникает реакция на обмирщение: народ обращается к началу своего религиозного прошлого, к сути православной аскетики — духовному богатству опыта древних отцов. Старчество, первоначально сосредоточившееся внутри монастырских стен, выходит из монастырских ворот в мир. Но только в монастыре могло оно воспринять правильные религиозные идеи, чтобы руководить потом людьми в миру. Исторически мы видим именно такое развитие старчества.

В XVIII в. уменьшилось религиозное стремление к аскетической духовной жизни. Многие монастыри почти опустели. Раскол и церковные реформы Петра Великого 1721 г. были особенно неблагоприятны для монашеской жизни. В 1723 г. вышел указ императора, запрещавший постригаться в монахи кому бы то ни было, кроме овдовевшего духовенства и отставных солдат. Отход церковных и монастырских земель к государству при Екатерине II в 1764 г. явился новым тяжелым ударом. Последствием этого было закрытие многих монастырей и дальнейшее угасание аскетизма.

Только в 70—80–х гг. XVIII в. мы замечаем новый расцвет монастырской Жизни. Толчок к этому дал Гавриил, митрополит Новгородский и Петербургский (f 1799), один из самых выдающихся иерархов синодального периода истории Русской Церкви. Во всех монастырях своей епархии он ввел строго общежительные правила. В русском старчестве он нашел себе помощников. Сначала это были единичные строгие монахи, как старец Назарий из Саров–Ской пустыни (позже он был переведен в Валаамский монастырь) или старец Адриан в Коневском монастыре. Но главной его опорой была великая школа русского старчества, связанная с именем смиренноцо старца Паисия Велич–ковского.

Старец Паисий в одном из молдавских монастырей случайно нашел отрывок из творений Нила Сорского. Он проникся глубиной и остротой аскетической мысли древних отцов Церкви, на творениях которых воспитывался сам Нил Сорский.

Ко времени старца Паисия — во 2–й четверти XVIII в. — были почти вабыты многие из древних аскетов, как, например, Макарий Египетский, Нил Синайский, Ефрем Сирин. Всю свою жизнь посвятил старец Паисий восстановлению того, что грозило быть утраченным.

У старца Паисия было множество скромных учеников и последователей, образовавших «школу» русских старцев в последней четверти XVIII и 1–й половине XIX в. Древо старчества, пересаженное Нилом Сорским на почну русского благочестия, но со временем несколько завядшее, благодаря 11аис ин>

404

Величковскому вновь ожило и ваэгленело. Более столетия росло это древо, можно сказать до самой революции 1917 г.; да и позднее, оказавшись в тени, полускрытое, оно продолжало распространять свои ветви и приносить все новые и лучшие плоды христианской жизни.

Старец Паисий Величковский

Старец Паисий занимает совершенно особое место в истории возрождения русского монашества и аскетической жизни. Он сам прошел длинный путь духовных исканий и внутренних колебаний и в течение своей более чем семидесятилетней жизни жил и подвизался в различных местах. Может быть, именно эти скитания были знаком ослабления монашеской жизни в России.

Паисий происходил из семьи священника. Он родился в 1722 г. в Полтаве и уже с молодых лет тесно соприкасался с жизнью Церкви. Сначала он изучал Псалтирь и Часослов, однако скоро этого показалось ему слишком мало. Он ушел из дома и углубился в изучение Священного Писания и творений святых отцов. В его юной душе возникло стремление оставить мир и принять равноангельный монашеский образ. Он любил молчание; говорят, что даже со своей собственной матерью он разговаривал очень редко. Он был стеснительным человеком, и не только с чужими, но даже со своими родственниками.

После смерти старшего брата — Паисию было тогда тринадцать лет — он благодаря покровительству Киевского архиепископа поступил в Киевскую духовную школу. За четыре года он показал себя прилежным и одаренным учеником, но не получил внутреннего удовлетворения. В тишине все более укреплялось в нем желание монашества. С некоторыми своими единомышленниками и соучениками он, таясь, беседовал об этом по ночам, часто до самого утра. Говорили о далеких паломничествах в Иерусалим, на святую гору Афон, где процветал во всей красоте действительный христианский аскетизм, или на гору Синай, или в пустыни египетские, духовную атмосферу которых Паисий познавал, читая творения прп. Ефрема Сирина; жития египетских святых глубоко запали в его сердце, дав ему еще в юности мудрость, кротость и разум старца. Однажды ночью он тайно покинул школу, ушел из Киева и отдался странничеству, подобно паломнику, ищущему своей небесной родины.

Судьба направила его сначала в монастырь города Любеча на Днепре. Игумен встретил его дружелюбно, принял в братию, предоставил ему келью и поручил различные работы.

Паисий чувствовал, как возрастали в нем глубокая благодарность и радость, когда он наблюдал, с какой любовью относится братия к своему духовному отцу, который в благости и мудрости руководил ими, сознавая всю ответственность своей должности. Три месяца протекли так, среди подвизающейся братии, как вдруг был назначен новый игумен, человек грубый и властолюбивый, и вся жизнь монастыря во мгновение ока изменилась. Страх и смущение овладели братией, многие убежали, и для Паисия жизнь с каждым часом становилась все тяжелее. Зимней ночью он подошел к реке и по льду перешел на другой берег.

405

И опять брел он черен широкие степи на юг, пока и один прекрасный день Не очутился перед стенами монастыри св. Николая, построенного па острове посреди реки 1ясмин, уже в Молдавии. 11аисия по его просьбе приняли туда. Снова он стал выполнять различные работы и послушания, и притом с таким усердием, что через некоторое время игумен монастыря в день Преображения Господня постриг его в рясофор с именем Платон. Ему было тогда девятнадцать лет. Здесь ввиду оторванности Тясмина от населенных мест его душа смогла отдохнуть и созреть. Однако произошли внешние и неожиданные События: начались гонения на православие со стороны униатов. Церкви закрывались, братия изгонялась из монастырей. Тогда он снова пошел назад, в Киев. В типографии Киево–Печерской лавры нашел он приют и дело для себя, овладел искусством чеканки икон на меди.

Между тем сохранялось в нем стремление к отшельничеству, к удалению от мирского шума; он желал спасаться под духовным руководством старца, которому мог бы довериться на трудном пути аскетического обучения. Когда однажды два монаха отправились в паломничество, Паисий присоединился к ним. После длительного странствия через Украину, Молдавию и Валахию они остановились, намереваясь в дальнейшем достичь Афона.

Некоторое время он оставался в скиту святителя Николая Чудотворца (Трейстены), и после в Кыркуле, который был знаменит своей красотою и плодородием почвы. Под руководством опытных старцев Василия и Онуфрия, а также под отеческим покровительством Феодосия, игумена монастыря Кыркул, он быстро шел вперед и вскоре достиг настоящего монашеского безмолвия, которое, по словам св. Исаака, есть «мать покаяния и молитвы».

Около трех лет провел Паисий в Валахии и за это время в совершенстве изучил местный язык, потому что надеялся когда‑нибудь позже перевести св. отцов на молдавский. Затем пришел день, когда его заветное желание — достичь святой горы Афон — должно было исполниться. Ему было тогда 24 года. С монахом Трифоном, имевшим священный сан, получив благословение настоятеля, отправились они в путь. Это был важнейший момент в его жизни. После разных приключений и лишений, которые естественно сопровождают путь по земле и морю, они достигли Афона. Со своими спутниками он сошел с корабля и поднялся к лавре св. Афанасия.

Ему разрешили поселиться в маленькой келье. Вокруг него жили в полной нищете монахи, погруженные в безмолвие. В поисках духовного отца для себя посещал он их всех, но Богу не угодно было, чтобы он нашел там желаемое. Тогда Паисий отдал себя в руки Божьего Провидения и остался один.

«Кто мог бы описать всю его борьбу, — сказано в житии, — когда он один перед Единым Богом в пылающем усердии своей души стремился к совершенству! Он возложил на себя нужду, лишение, пост и жажду, сокрушение и покаяние. Сколько вздохов и молитв исторгалось из глубины его сердца! Какая борьба с искушениями гнева, блуда и гордости, которую понять может только тот, кто обращается к Богу! Какое сражение с немощью, постоянно посещающей молчащего, какие злые страсти приходится преодолевать! С какими искушениями борются душа и тело! Л еще приходят сомнения разного рода, колебания и потери надежды на то, что когда‑либо можно будет ияба406

виться от этого бесовского наваждении, и суровая и тяжелая борьба с помышлениями. Но все это преодолел молодой монах, обращаясь со всей любовью к Богу и ощущая Его помощь. Сколько благодарственных молитв Христу Богу вознес он из освобожденного сердца!»

Почти три года прошло в трудах счастливого отшельничества и плодоносного молчания. «Каждый день означал для него более высокую ступень восхождения, желание новой борьбы, возгоравшееся от огня Божественной любви».

К этому времени на Афон пришел вышеупомянутый старец Василий из Валахии. И когда он с глубокой внутренней радостью увидел, какой навык в духовной брани приобрел юный богоискатель, он постриг его в мантию и дал ему имя Паисий. Ввиду огромного недостатка на Афоне в священниках и духовниках и после неоднократных просьб со стороны других монахов Паи–сия посвятили в иеромонахи. Он испросил у протоса лавры старую пустую обитель, посвященную пророку Илии, недалеко от монастыря Пантократора, и построил церковь, трапезную и шестнадцать келий. Уважение и любовь, которые ему оказывали со всех сторон, были так велики, что его монастырь рос день ото дня. Скоро обнаружился недостаток места, монахи жили в большой тесноте.

Паисий стал думать о том, не лучше ли было бы вернуться в Валахию и там в горах построить новый монастырь. Вместе с шестьюдесятью братиями он отправился в Константинополь и Валахию, но, не найдя там подходящего места, пошел в Яссы, где получил от Молдавского митрополита монастырь в честь Сошествия Святого Духа (Драгомирна). Здесь отец Паисий, постриженный к тому времени в схиму, устроил киновийное житие по образцу, рекомендованному св. Василием Великим и прп. Феодором Студитом. Для богослужений употреблялся Афонский устав. Хор пел на двух языках: русском и молдавском. Никто из братии не смел называть что‑либо «своим», все было общее, как Богом данное. Пища принималась совместно. Исключения делались только для больных и убогих. Все работы в монастыре исполнялись монахами, которые при этом не забывали страха Божия. Поскольку при общих работах может проявляться своеволие, непослушание, сопротивление, все внимательно следили за тем, чтобы этого не было и чтобы не нарушались Божий заповеди. Первейшей добродетелью считалось послушание, смирение, терпение, доброе отношение к другим, стремление к миру. Прежде всего требовалось отречение от собственной воли и самостоятельного мнения.

С молчанием на устах и молитвой в сердце каждый исполнял свои обязанности, служил игумену и братии всегда с одинаковой готовностью и любовью. В келье иноки читали Священное Писание и творения святых отцов, со слезами и коленопреклонением взывали ко Христу и Его Пречистой Матери, Которые взирали на них с икон и давали им силу. Преуспевающие получали от старца благословение на умную сердечную молитву. Новоначальные должны были каждый вечер исповедоваться у старца. По вечерам, между богослужениями, братия собирались с горящими свечами в трапезную. Приходил старец Паисий и читал что‑либо из св. отцов, например, аскетические слова св. Василия Великого, или Феодора Студита, или Симеона Нового Богослова. Чтения менялись: один вечер на церковнославянском языке, другой —

407

на молдавским. Отсутствующие читали акафисты и церкви. Так строилась монашеская жизнь под руководством старца Паисия. Старчество получило в Драгомирнском монастыре большое развитие.

Во всех аскетических добродетелях Паисий был неутомимым примером. Часто он сам участвовал в общих монастырских делах, говоря: «Никто не может оставаться бездеятельным, ибо от праздности происходит все злое». Долгими осенними и зимними ночами он работал вместе с двумя братиями, i хорошо знавшими греческий язык, над переводами творений св. отцов на русский и молдавский. Это было его самым большим желанием: собирать и передавать растущему монашеству «мед, истекающий из уст св. отцов». Так появился церковнославянский перевод «Добротолюбия», позже напечатанный старанием Петербургского митрополита Гавриила.

В течение долгих лет дружной работы общежительная жизнь развивалась и достигла заметной высоты, однако политические события привнесли значительные изменения в жизнь монастыря и братии. В 1774 г. закончилась шестилетняя война между Россией и Оттоманской Портой. По мирному договору часть молдавской земли перешла к Австрии, причем именно та часть, где находился монастырь Драгомирна. Паисий, заботившийся о благополучии и будущем братии, просил у митрополита монастырь Секул, остававшийся в пределах Молдавии: старец получил письмо от игумена Секула, в котором тот приглашал его и братию к себе. Паисий получил разрешение, но скоро число братии так умножилось, что даже Секульский монастырь оказался мал. После тяжелых внутренних колебаний он решил, к счастью монахов, переселиться в большой Нямецкий монастырь, удаленный на два часа ходьбы от Секула. Теперь под его руководством оказались два монастыря. Вскоре в Ня–меце появилась новая больница, были построены кельи для братии и трапезная, а также устроено особое помещение для паломников и для бедных. Четыреста братьев жили в Нямеце и сто осталось в Секуле.

Во время второй русско–турецкой войны (1786—1790) старец и его братия пережили тяжелые дни. К этому времени Паисий был уже возведен в сан архимандрита. Однако в душе он остался равнодушен к этой чести. В простоте и кротости, как и раньше, руководил он двумя монастырями и окормлял своих духовных детей. По ночам он работал над переводами, стремясь довести их до конца. Часто видели его сидящим на ложе при горящих свечах, согбенным, как малое дитя, и окруженным горами книг на различных языках. Так он работал всю ночь. Житие сообщает, что иногда Паисий изрекал пророчества, которые исполнялись, а также совершал чудеса исцелений. Это еще более повышало авторитет и уважение, которыми он пользовался до глубокой старости.

Его смиренная и деятельная жизнь закончилась 15 ноября 1794 г., ему было тогда 72 года.

Обычно богомольцы собирались в монастырь в большом количестве на престольный праздник Вознесения Господня. Но еще большее стечение народа произошло, когда разнеслась весть о блаженной кончине старца. Каждый хотел еще раз увидеть своего отца. При жизни старца дверь его кельи была открыта весь день и для каждого. Всех он принимал приветливо, каждому

408

давал совет и поучение. Теперь любовь и духовная свявь с покойным нашли новое выражение.

I la четвертый день после его кончины было совершено торжественное погребение.

Оба монастыря, в которых отец Паисий подвизался как игумен и как старец, развились в значительную школу аскетической жизни. Не только в ближайших окрестностях, но и в весьма отдаленных областях чувствовалось влияние старца и его деятельности. Благодаря своей связи с Афоном и своему влиянию на обновляющееся монашество Паисий оживил то духовное родство, которое всегда существовало между русской религиозной жизнью и Афоном. И уже на основании этого можно считать деятельность Паисия чрезвычайно важной и значительной для русского монашества и старчества.

Письма старца Паисия о монашеской жизни

Подражателю деяний Авраама, усердному исполнителю Божиих заповедей, моему вседражайшему другу, господину и отцу священнику Димитрию. Да будет радость Господня всегда с ним!

Ты должен знать, мой возлюбленный друг, что Святой Дух через св. отцов разделил монашескую жизнь на три вида, а именно: отшельничество в одиночку, совместное житие двух–трех братии и общее житие.

Отшельничество надо так понимать: вдалеке от людей, в пустыне проводят отшельники свою жизнь, заботясь лишь о спасении своей души, заботы же о питании, одежде и другие земные нужды предоставляют Божьему Провидению, крепко держась веры в Единого Бога, потому что только Он есть помощь и утешение в этом мире.

| Житие вместе с одним или двумя братиями нужно представлять так: старший, старец, опытный в Священном Писании, живет отдельно и имеет одного или двух учеников, находящихся у него в полном послушании и повиновении, душой и телом.

Общее житие подражает жизни Господа Иисуса и Его учеников, как пишет Василий Великий. Число учеников должно быть не менее двенадцати, и с Божией помощью может возрасти до очень большого числа, притом даже разноязычных. Смысл этой жизни состоит в том, чтобы живущие во имя Христово братия имели одну душу и одно сердце, один ум и одну волю — исполнять ради Христа Божий заповеди, взаимно помогать нести тяготы каждого. При этом все проявляют взаимную любовь и взаимное подчинение, и все вместе подчиняются предстоятелю монастыря, который искусен в знании Священного Писания и поучает их словом и примером. Братия должна почитать его как отца и учителя, полностью подчиняться ему, как будто он Сам Господь, при совершенном отвержении и умерщвлении собственной воли и собственного мнения. Все, что служит телесным нуждам, должно быть общим.

Во всех трех видах монашества, поскольку они установлены Святым Духом, благоугодили Богу многие св. отцы, просиявшие духовными дарованиями, как солнце. И для всех трех видов монашеского жития находят отцы основание в Священном Писании.

409

Говоря о первом виде, то есть об отшельничестве, они показывают высоту ВТого жития, но также и многочисленные игкушения, с ним связанные.

Житие вместе с одним или двумя братиями отцы хвалят, называют его «царским путем» и применяют к нему следующие слова Священного Писания: Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них (Мф. 18. 20).

Для общего, киновийного жития отцы приводят следующее место Священного Писания: Се что добро, или что красно, но еже жити братии вкупе! (Пс. 132. 1).

Хотя монашеская жизнь бывает трех видов, но св. Иоанн Лествичник советует тем, кто из мира вступает в монашество, не уклоняться ни налево, ни направо, но идти царским путем. Это означает, что не надо удаляться в пустыню, которая требует ангельской силы. Так же советуют и другие отцы…

16 мая 1766 г. Киновийный монастырь Драгомирна

Для старца Паисия было нелегкой задачей соединить старчество с кино–вией. Даже монахи, понимавшие важность старчества, не желали давать ему места в своей киновийной жизни, поскольку считали, что старчество свойственно только скитскому или отшельническому житию.

Во времена старца Паисия нагорья и леса Молдавии были малонаселенными и оттого очень подходили для скитского жития. Поэтому не только опытные монахи, но и многие молодые приходили сюда, чтобы жить по–скитски.

До середины XVIII в. в Молдавии и Валахии «добродетель умной молитвы» была мало известна. Из жития старца Паисия мы узнаем, что, вводя Иисусову молитву, он иногда встречал сопротивление со стороны монахов. Уже в монастыре Драгомирна Паисий был вынужден написать сочинение в защиту духовной молитвы. Там он с помощью доказательств, заимствованных у св. отцов Церкви, обличил опасное мнение своих противников. Казалось, что, по крайней мере на некоторое время, его аскетический взгляд на непослушание победил и сопротивление сломлено. Но спустя двадцать лег старые монахи, жившие в Буковине, выступили с посланием, в котором высказывали недоверие Иисусовой молитве. Тогда, будучи уже глубоким старцем, Паисий вынужден был еще раз в сокращенном виде повторить свое сочинение. В этих двух своих работах Паисий дает очень ценные сведения о борьбе вокруг исихазма в XIV в. и защищает умную молитву. В то же время эти сочинения важны для понимания личности старца и его аскетических взглядов, а также для осознания значения умной молитвы в религиозно–воспитательном отношении.

Борьба вокруг Иисусовой молитвы, закончившаяся победой старца Паисия, сыграла большую роль в деле духовного руководства и воспитания старцами монахов, в особенности молодых. Эта молитва — «инструмент» нашего спасения, который мы «каждый час, каждую минуту имеем в своих руках», о чем неоднократно говорил впоследствии и прп. Серафим Саровский.

410

Противникам и клеветникам умной, или Иисусовой, молитьы (объяснение старца Иансия)

Итак, я, прах и пепел, преклонив мысленные колена сердца моего пред неприступным величием Божественной славы 1воей, молю Тебя, Единородный Сыне и Слове Божий, просветивший слепорожденного, просвети и мой омраченный ум, даруй душе моей Твою благодать, да будет сей мой труд но славу имени Твоего и в пользу тем, кто хочет через умное делание молитпш духом прилепляться Тебе и всегда носить в сердце своем Тебя, а также и и исправление тех, кто по крайнему своему невежеству дерзнули похулить это Божественное делание!»

Какую благовидную причину изобрели вы, чтобы похулить эту пренепо–рочную и блаженнейшую вещь? Совершенно недоумеваю. Призвание ли имени Иисусова, думается вам, неполезно? Но и спастись о ином ком нет возможности, токмо о имени Господа нашего Иисуса Христа. Ум ли человеческим, которым действуется молитва, порочен? Но это невозможно. Ведь Бог создал человека по образу Своему и по подобию; образ же Божий и подобие — это душа человека, которая, по созданию Божию, чиста и непорочна, значит, и ум, будучи начальнейшим душевным чувством, как и в теле зрение, также непорочен. Но не сердце ли, на котором, как на жертвеннике, ум священнодействует Богу тайную жертву молитвы, заслуживает хулы? Никак. Будучи создание Божие, как и все человеческое тело, оно — прекрасно. Мели же призывание Иисусово спасительно, а ум и сердце человека суть дело рук Божиих, то какой порок человеку воссылать из глубины сердца умом молил iy к сладчайшему Иисусу и просить от Него милости? Или не потому ли им хулите и отвергаете умную молитву, что вам думается, будто Бог не слышит тайной, в сердце совершаемой молитвы, но слышит только ту, которая произносится устами? Но это хула на Бога, ведь Бог Сердцеведец и в точности знает все самые тончайшие сердечные мысли, и даже будущие, и знает все как Бог и Всеведец. Да и Сам Он требует, как чистой и непорочной жертвы, именно такой тайной молитвы, воссылаемой из глубины сердца, заповедан: Ты же, егда молишися, вниди в клеть твою и, затворив двери твоя, помо–лися Отцу твоему, Иже в тайне, и Отец твой, видяй в тайне, воздаст тебе яве (Мф. 6. 6), — каковые слова Христовы уста, всемирное светило, вселенский учитель, св. Иоанн Златоуст, в Беседе 19 на Евангелие от Матфея, богоданною Св. Духа премудростию, относит не к той молитве, которая произносится одними только устами и языком, но к самой тайной, безгласной, из глубины сердца воссылаемой молитве. Св. Василий Великий — огненный столп и огненные уста Святого Духа — сказал, что человек имеет в глубине своего сознания духовные уста, которые дают ему возможность наслаждаться Божественными словами. И св. Григорий Богослов говорит об умной молитве: «Держи всегда свой ум так, чтобы он был храмом Божиим, в котором твое сердце имеет духовное пребывание с Царем».

Прежде чем указать, откуда эта Божественная молитва имеет самое первое начало, нужно предложить к сведению следующее: пусть Оудет известно, что, по писанию святых и богоносных отцон наших, есть две умные молитвы: одна — новоначальных, принадлежащая деинмю, а другая — совершенных,

411

принадлежащая видению; та — начало, а эта — конец, потому что деяние есть восхождение видения. Да будет известно — говорю это подобным мне, самым простым инокам, — что весь монашеский подвиг, которым кто‑либо при помощи Божией подвизается на любовь к Богу и ближнему, на кротость, смирение и терпение и на все прочие Божий и отеческие заповеди, на совершенное по Богу повиновение душою и телом, на пост, бдение, слезы, поклоны и прочие утомления тела, на всеусердное совершение церковного и келейного правила, на умное тайное упражнение в молитве, на плач и о смерти размышление, весь таковой подвиг, пока еще ум управляется человеческим самовластием и произволением, насколько известно, называется деянием; видением же ни в каком случае не называется.

А если бы где‑нибудь умный подвиг молитвы в писаниях святых отцов и назывался зрением, то это лишь по просторечию, подобно тому, как и ум, будучи оком души, называется зрением.

Когда же, при помощи Божией, вышеуказанным подвигом, особенно же глубочайшим смирением, очистит человек свою душу и сердце от скверны душевных и телесных страстей, тогда благодать Божия, общая мать всех, взявши очищенный ею ум, как младенца за руку, возводит его как бы по ступеням на упомянутые духовные видения, открывая уму, по мере его очищения, неизреченные и непостижимые уму Божественные тайны, и это по справедливости называется истинное духовное видение: это есть зрительная, или, по св. Исааку, чистая молитва, от нее же ужас и видение.

Но войти в эти видения невозможно никому самовластно произвольным подвигом, если не посетит его Бог и не введет в них Своею благодатию.

Если же кто дерзнет восходить на таковые видения помимо света благодати Божией, тот, по св. Григорию Синаиту, пусть знает, что он воображает мечтания, а не видения, будучи прельщаем мечтательным духом.

Должно же знать, что, по св. Григорию Синаиту, первых видений — восемь, которые пересчитывая он говорит так: «Говорим, что имеются восемь первых видений. Первое — видение Бога безвидного, безначального и несоз–данного, Причины всего, Единой Троицы и пресущественного Божества. Второе — чина и устроения умных сил. Третье — устроения чувственных тварей. Четвертое — смотрительного снисхождения Слова. Пятое — всеобщего Воскресения. Шестое — второго и страшного пришествия Христова. Седьмое — вечного мучения. Восьмое — Царствия Небесного, не имеющего конца».

Пусть будет известно, что это Божественное делание священной умной молитвы было непрестанным делом древних богоносных отцов наших и на Многих местах пустынных и в общежительных монастырях как солнце просияло оно между монахами: в Синайской горе, в Египетском ските, в Нит рийской горе, в Иерусалиме и в монастырях, которые окрест Иерусалима, и, просто сказать, на всем Востоке, в Цареграде, на Афонской горе и на морских островах; а в последние времена, благодатию Христовою, и в Великой России. Этим умным вниманием священной молитвы многие из богоносных Наших отцон, разжегшись серафимским пламенем любви к Богу и по Боге К ближнему, соделались строжайшими хранителями заповедей Божиих и, очи412

стии свои души и сердца от нсех порокои ветхого человека, удостоились быть избранными сосудами Св. Духа. Исполнившись Его различных Божественных даров, они явились по своей жизни светилами и огненными столпами для вселенной и, соделав бесчисленные чудеса, делом и словом привели неисчет–ное множество человеческих душ ко спасению. Из них‑то многие, подвиг–шись тайным Божественным вдохновением, написали книги своих учений об этой Божественной умной молитве, по силе Божественных Писаний Ветхого и Нового Завета, исполненные премудрости Св. Духа. И это было по особенному промыслу Божию, чтобы как‑нибудь в последние времена это Божественное дело не пришло в забвение. Из этих книг многие, Божиим грехов ради

I наших попущением, истреблены сарацинами, покорившими Греческое царство, некоторые же, по смотрению Божию, сохранились до наших времен.

i На помянутое Божественное умное делание и хранение сердечного рая

(никогда никто из правоверующих не дерзнул произнести хулы, но всегда все относились к нему с великою честию и крайним благоговением, как к вещи, исполненной всякой духовной пользы. Но начальник злобы и супостат всякого благого дела — диавол, видя, что наиболее чрез это делание умной молитвы монашеский чин, избирая благую часть, сидит неотторжною любо–вию у ног Иисусовых, преуспевая в совершенство Его Божественных заповедей, и чрез то делается светом и просвещением миру, начал таять завистию и употреблять все свои козни, чтобы опорочить и похулить это душеспасительное дело и, если можно, совершенно истребить с лица земли. И этим еще диавол не удовольствовался, но нашел в Итальянских странах Калабрий–ского змия, предтечу антихристова, гордостию во всем подобного диаволу, еретика Варлаама, и, поселившись в нем со всею своею силою, подвиг его

| хулить нашу православную веру.

Что же успел своим начинанием началозлобный змей с сыном погибели, треклятым еретиком Варлаамом, которого, как я сказал, научил он на хуление против священной умной молитвы? Возмог ли его хулением помрачить свет этого умного делания и, как он надеялся, до конца истребить? Никак. Но болезнь его обратилась на главу его. В то время великий поборник и предстатель благочестия, пресветлый между святыми, отец наш Григорий, архиепископ Фессалонитский, Палама, который в совершенном послушании и непрестанном священном упражнении умной молитвы, как солнце, просиял на св. Афонской горе дарованиями Св. Духа, еще прежде возведения на архиерейский престол этой Церкви, в царствование Божественнейшего царя Андроника Палеолога, в царствующем граде, во именитом великом храме Премудрости Божией, на Соборе, собравшемся против вышепомянутого еретика Варлаама, исполнившись Духа Божия, облекшись в непреоборимую силу свыше, отверстые на Бога уста того заградил и вконец посрамил и все его хуления огнедухновенными словами и писаниями сжег и в пепел обратил. И всею Соборною Божиею Церковию этот Варлаам еретик с Акиндином и всеми своими единомышленниками трижды предан анафеме. Но и доныне тою же Церковию ежегодно в Неделю Православия, вместе с прочими еретиками, он проклинается гак: «Варлааму, и Акиндину, и последователям, и преемникам их — анафема (трижды)».

413

Итак, свята» Иисусова молитна, творимая умом н сердце, а не только устами, осталась непоколебимой от еретических нападок. Светясь подобно солнцу, она была прославлена но всей (пятой Церкви.

А теперь я прошу нас: имейте страх Божий и непоколебимую веру в писания св. отцов и их учение, будьте едины со Священным Писанием и исповеданием Вселенской Церкви, ибо во всех них действует Тот же Самый Святой Дух. Он действует как во вселенском учении, так и в учениях св. отцов и руководителей монашеского жития, которым Он, ввиду их богоугодной жизни, открыл тайны Царства Божия и глубины Священного Писания, и потому в писаниях отцов заключается истинное учение для монахов, желающих спастись. Держитесь крепко этого учения. Бегите дальше от всяких наветов и клеветы, ибо они построены на песке безбожным разумом.

Вы же, верные и истинные сыны Православной Божией Церкви, стоите на твердом камне веры. Вы имеете для следования заповедям Божиим и для святой Иисусовой молитвы наших святых и богоугодных отцов. Следуйте их святому учению, стремитесь телом и душою ко всякому хорошему и богоугодному делу с помощью благодати Божией. Аминь».

Деятельность старца Паисия не ограничилась только Молдавией. Уже в первые годы своей деятельности в молдавских монастырях он был хорошо известен некоторым прилежным аскетам в центральной России, которые были разочарованы в современных им монастырях.

В течение немногих лет Паисий построил около своих обителей приюты для паломников. Благодаря паломничеству молодая поросль старцев пришла в непосредственное соприкосновение со старцем Паисием и принесла новую жизнь во многие маленькие скиты их родины. Объединенные одинаковой целью жизни, общались они между собою и образовали духовную сеть, распростершуюся по просторам России.

Нижеследующая биография старца Феофана вводит нас в их среду. Это было время цветения, плоды которого должны были созреть в течение нескольких последующих десятилетий.

Старец Феофан

Духовное завещание отца Феофана, архимандрита и игумена Кирилло–Новоезерского монастыря

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Старость, а притом и болезни предвещают мне близкий конец временной моей жизни, переселение уже не па. Временную, а на вечную жизнь. Юные лета мои, признаюсь, наполнены были греховною горестию. Но Господь дал мне время довольное для покаяния, яко долготерпеливый и многомилостивый, ожидая обращения моего. Но и ныне, При последнем конце жизни моей, что могу сказать в оправдание себя пред Праведным Судиею, когда и правоты наши судимы будут (Пс. 74. Ъ)} «Только это: Господи! не вниди в суд с рабом Твоим (Пс. 142. 1—2).

Что касается до великих благодеяний, полученных мною в жизни моей от пренебесного Отца и Создателя нашего, — не могу по достоинству принести

414

Ему от грешных устен моих благодарения. Сколько раз сохранял Он меня в смертных случаях — без ужаса вообразить не могу. Но слава и благодарение да будет благости Его, яко сохранил мя даже до старости и престарения.

При сем прошу живущих во святой обители сей братии, а паче постриженных мною, и прочих вне обители, усердствующих к ней, молитися о мне ко Господу, да не низведен буду по грехом моим на место мучения, но да все–люся в селениих праведных, идеже есть свет невечерний и жизнь бесконечная и неизменяемая во веки веков.

Введенное мною, по благословению высокопреосвященнейшего Гавриила, митрополита Новгородского и Санкт–Петербургского, в сей обители общежитие, как было при мне, так и по смерти моей должно оставаться без всякого изменения. И ежели исполнено будет сие мое завещание, то преподобный отец наш Кирилл исходатайствует нам благословение Божие и не только временная благая, но паче Царствие Небесное, которое уготовал Бог любящим Его.

Имение, принадлежащее мне, почитайте не моим собственным, а обитель–ным. Во все время настоятельства моего я ничего не присваивал себе, а оставлял для пользы и устроения обители, и потому родственникам не отказываю; денег у меня спрятанных нет, и не думайте искать якобы сокровенных. Еще завещаваю, когда Господь благоволит мне отьити от здешней жизни, — гроб, в котором положено будет тело мое, ничем не красить и не обивать, а просто сделать из досок; человеку грешному и сего много.

Архимандрит Феофан

Января 20 дня 1829 г.

«Теперь мне 70–й год. Родился 12 мая, а именинник 16–го, в день Федора Освященного. Пострижен лет 25–ти, в монастырь пошел 18–ти лет. Я и прежде думал оставить мир, но как началась моровая язва, то и я убрался скорее. На большой суконной фабрике начался мор: с шерстью привезли из Турции. И на Иване Великом все кричал филин. Комета преужасная была, нынешней ниже, и хвост превеличайший: половину почти неба занимал. Страх находил на всех… С вечера Богу молятся, легли, поутру — мертвы…

Да, Бог меня привел в моей жизни! Великие старцы были в Сарове: отец Ефрем препростой был, а весьма добродетельный. Еще в Саровской пустыни Симон монах добродетельный был, Иоаким иеромонах, что большой холодный собор строил, Пахомий, Иосия.

Отец Назарий сказывал, такое чудо было близ Саровской пустыни, во время Пугачева, когда многие поля остались незасеянные и голод превеличайший был… Одна гора открылась — наподобие муки, стали печь хлебы… Прошло это время, посмотрят — в той горе песок.

В это время в Саровской пустыне премножество людей кормили. Стало у самих мало хлеба. К отцу Ефрему приходят братия, ему докладывают, что хлеба остается уже у самих мало, раздавать просящим нечего, то он как прикажет. Он отвечал, что «если отказывать, то будут умирать. Как Богу угодно!» Одна госпожа 100 четвертей и прислала к нам хлеба. Она советовалась с Саровскими старцами, как ей употребить хлеб, которого у нее

415

было очень много. Кй присоветовали ни три части разделит fro: часть нищим, часть себе, часть на продажу. Которую часть на рандачу‑то определили, роздали нею, сколько определили, только смотрит управитель, а хлеб еще есть. I 1ришла сама госпожа, а хлеб из сусека сыплется. Она тут же пала на колени и благодарила Бога…

Около Сарова пустынник жил 50 лет в пустыне. Мне случилось знать его. Два послушника пришли навестить его, а он сидя молится. «Что вы?» — «Навестить пришли». — «О, — говорит, — не время, придите ко мне завтра». Пошли они, но дорогою одному пришла мысль вернуться, другой говорит: «Ведь ты оскорбишь его». — «Ну, что делать, все‑таки пойду». Пришел, пустынник его спрашивает: «Зачем ты?» — «Да мне пришла мысль воротиться». — «Ну, нечего делать, так, видно, угодно Богу». Помолился и скончался».

Старец Феофан недолго оставался в Сарове. Он пошел в Санаксар, где был более строгий монастырь. Там жил старец Феодор Ушаков, ученик старца Паисия. Послушаем рассказ старца Феофана о том, как это было.

«Скажу вам, как мы делали свое начало. Мы искали, где бы жестокая жизнь была, подольше службу выбирали. В Саровской пустыни? Нет, еще слабо! А к отцу Феодору! Пришли к отцу Феодору. Обитель без ограды, забором огорожена, церковь маленькая, волоковые окошечки, стены и внутри не отесаны, и свечей не было: с лучиной в церкви читали! А всенощная продолжалась в Санаксаре 7 часов!

В одно время жили старцы высокой жизни: отец Паисий и отец Клеопа, — жили сперва в Афонской горе в уединении, да трудно очень; пошли в Молдавию; здесь отец Паисий и остался. Его жизнь была чудной. У него тысяча братии были из разных наций: волохи, и сербы, и немцы; в трех монастырях жили. Сам он в Дорогомире жил, а два другие монастыря посещал. Он никуда не выезжал — к нему приезжали. Патриархи относились к нему в недоуменных делах. Имя его и здесь известно было. Светлейший князь ездил нарочно. Принц Кобургский приезжал, так он признался: «Я, — говорит, — не видывал такого человека!»

Терпение его всех побеждало. Тысяча братии — было кому оскорблять. Дар пророчества совершенный имел: что скажет кому из братии, всегда сбывалось. О. Клеопа пришел в Россию.

Введенская пустынь в 90 верстах от Москвы на острове. Остров меньше нашего (Новоезерского). О. Клеопа в лесу жил; было с ним двое учеников: один Лука, теперь в Давыдовой пустыни, другой — Матфей, после удалился в Афонскую гору. Хлеба недостало у них; начали проситься ученики: «Батюшка, отпустите нас в деревни попросить хлеба». — «Подождите». День прошел, и другой, и третий настал, — просят, чтоб отпустил их. «Подождите, завтра отпущу». На третий день, ввечеру, на паре лошадей приезжает человек, спрашивает, где этта Клеопа? — Всего навез: и пшеничной муки, и ржаной, и масла — и коровьего и постного, и крупы. Смотрят: каким образом он проехал? Дороги нет, лес превеличайший, частый — по зарубам ходили.

Воронцов, генерал губернатор, спрашивал отца Клеопу, чего ему надобно: сколько земли, рыбных ловлей? — «Кланяйтесь господину губернатору: бла-

416

годарю аа усердие. Скажите, что дли мши нужно земли три аршина, больше не надобно; так у нас столько есть! А рыОу мы у мужичков покупаем».

Да, отец Клеопа жизни подлинно снятой был… Он всегда был в молитве и читал книги Ефрема Сирина, Иоанна Лествичника. Общее правило отца Клеопы — полтораста поклонов поутру и после вечерни полтораста поклонов. Клеопа скончался более 70–ти лет. Виду он был такого: лицом кругловат, сед, сух, всегда плакал. Он сам записался в синодик и сказал, в какое время умрет. Он любил день 40 мучеников — в этот день и умер. Жизнь он прежестокую вел.

Отец Феодор, как его послали в Соловецкий, так он сказал: «Кто хочет, оставайтесь здесь; кто хочет — по другим монастырям». Я перешел к отцу Клеопе. Туда приехали из Молдавии от отца Феодосия два монаха: Антоний и Арсений. Мне захотелось в Иерусалим. Отец Клеопа не препятствовал, благословил. Я первый из военной коллегии взял билет, другие на меня глядя, и 15 человек нас пошло. То пошли в Иерусалим, а я остался в горе Тисман. Я желал в Иерусалим, намерение было и на Афонской горе пожить, но остановлен был отцом Феодосием. Мне уж как желалось к отцу Паисию — нет, не допущен был. Другие товарищи — те пошли, а нас остановили. Мы говорим, и мы хотим идти; нет — не туда, вы должны здесь остаться, вы сюда званы. Видно, явление какое было. Я говорю, что мне желается дойти до о. Паисия: непременно желал к нему. Нет, не пропущен был; мне говорят: ты не туда, а сюда зван. Через три дня пострижен был.

На Тисмане двои мощи: преподобного Никодима и ученика его Аркадия. Место там такое уединенное! От всех стран, разных наций собраны были — мне так показалось — человек 80. Тут Потемкин‑то конюхом был. Он 11 лет в тамошних местах жил. Вот этот отец Анастасий Потемкин преученейший был, и по–французски говорил, и по–немецки, и по–латыни, и по–турецки, и по–волошски, а конюхом был, за лошадьми ходил, сукна ткал, горшки делал; никто не знал, что он ученый, — скрывал все свое благородство: там почитали его за сербянина и грамоте незнающим… Которые исполняли святое послушание, в каком спокойствии были! Какого успеха превеличайшего достигли!..»

После того, как был заключен мир с Турцией, подвижники не могли больше оставаться в Молдавии. Отец Феофан с отцом Анастасией отправились в Петербург за разрешением на переселение в Россию, в Софрониеву пустынь к отцу Феодосию.

«Как мы приехали просить Софрониевой пустыни, в первую турецкую войну, отец Игнатий приехал к нам из Флорищевой пустыни, — «поедем к нам во Флорищеву пустыню: вместе жили у отца Феодора». Туда приезжает преосвященный Иероним Владимирский, — требует к посвящению. Строитель говорит: никого нет. На меня указали. Сколько ни отговаривался, не мог отговориться. Синодским указом туда определился; там жил только на время, покуда выезжали из Тисмана, дожидался. А потом синодским же указом перевели меня в Софрониеву пустынь. Года полтора там жил. Назначали в Пекин охотников: я согласился — не хотел в Невской лавре быть, так для того просился в 11екин. Шесть человек требовали в Петербург: Потемкин Анастасий отрекомендовал. Всех товарищей отправили; через 7 лет переменяют

417

их; я останонлен. Все они перемерли, только один возвратился, в Моденском монастыре шуменом умер.

Мне не хотелось в 11етербург: я просился в Алексеевский монастырь в Москву. Нет; велено быть в Петербурге (в Александро–Невской ланре. — И. С). Сперва был в канонархах; потом сделали меня братским ключником: канонархом был год, да ключником год; погреб братский с напитками был на руках; что выходило в год, у меня стало на полтора года. Потом взят к его высокопреосвященству в келейники… Малороссияне меня не любили за то, что прежде монастыри вверялись им, — все малороссиян определяли в архимандриты, и все монастыри опустели. Преосвященный тужил о сем, пекся о их исправлении, спрашивал меня о духовных старцах, нет ли мне известных, годных для сего. А я всех своих знакомых, с которыми вместе жил в послушании у старцев, в Петербург перетаскивал: вот отца Назария, отца Игнатия, отца Иону и прочих…

От преосвященного из келейников, по болезни ног, я стал сам проситься: «Отпустите меня». — «Да куда ты?» — «В Саровскую пустынь». — «Я тебя игуменом сделаю». — «Куда я гожусь!» — «Ну, год поживешь — дадим тебе пенсию». В Моденский монастырь и определили. Там кухню и трапезу выстроил каменные. Игумена старичка нашел — удивляется, что в два года ко мне 20 человек набралось: «Сорок лет живу, — говорит, — никто ко мне, ни один человек не прихаживал». Потом граждане представили, что монастырь опустошен Кирилла Новоезерского, просили у преосвященного настоятеля для поправления — туда меня и перевели. Да вот сколько и живу там! Видно, уж угодник остановил! Когда я приехал в Новоезерск, двое только было постриженных: иеродиакон под запрещением, другой — иеромонах в параличе. Служил белый священник; молебнов служить было некому; поесть нечего было в монастыре! Время‑то идет как неприметно!»

Духовный путь старца Феофана, как мы видим из его записей, тесно связан с кругом учеников старца Паисия. Проникнутый духом своего великого учителя, Феофан старался и в Кирилло–Новоезерском монастыре устроить жизнь так, как это было в Нямеце. Так же как Паисий, он придерживался мнения, что руководство юными монахами в монастырском общежитии должен осуществлять старец. Если мы взглянем на последующую жизнь тех монастырей, которыми руководил Феофан, то сразу почувствуем атмосферу молдавских обителей. Как там, так и здесь молитва составляла основу аскетического воспитания.

Монах в первую очередь должен был посвящать свое время молитве, кроме кратких часов, предназначенных для монастырских послушаний. Аетом, накануне воскресных и праздничных дней, всенощная начиналась в 7 часов вечера, зимой — в час ночи и продолжалась четыре часа. В будние дни утреня начиналась в 2 часа ночи и продолжалась три часа. В 6 часов утра начиналась ранняя литургия, в 9 часов — поздняя. После богослужения игумен и братия с пением 145–го псалма шли в трапезную. С молитвою разделялась просфора, принесенная из церкви. Игумен благословлял трапезу. Во время еды обычно читались жития святых или другие поучения. После благодарственной молитвы каждый брат получал еще часть просфоры. Вечерня, начинавшаяся

418

аимию и 4 часа, а летом — в 5 часои, продолжалась дна часа. 11осле вечерни читался канон Иисусу Сладчайшему, Ьожией Матери, Ангелу Хранителю, после чего следонал акафист: по воскресеньям, средам и пятницам — Спасителю, по вторникам, четвергам и субботам — Божией Матери. После ужина читали вечерние молитвы, поминали усопших, внесенных в монастырскую книгу, и совершали Иисусову молитву с земными поклонами.

В праздничные дни в течение Великого поста, а также между Пасхой и Пятидесятницей читались только вечерние молитвы. В церкви в промежутках между богослужениями назначенный брат читал вполголоса Псалтирь. Так день за днем целый год молились в церкви. Каждый брат был обязан присутствовать на богослужении. За полчаса до начала утрени назначенный брат обходил кельи и будил спящих. Он же следил за тем, чтобы все присутствовали за богослужением. Во время утрени при пении «Бог Господь, и явися нам» брат, которому было поручено приготовление пищи, брал огонь от лампады перед иконой Спасителя и зажигал плиту на кухне. В кельях братия ежедневно занимались ручной работой или чтением Священного Писания и творений святых отцов, согласно распределению игумена. Новички и молодые монахи находились под руководством старших, которых также назначал игумен. Кельи состояли из двух комнат: большой передней и задней, маленькой. В маленькой жили новички, а старший располагался в большой комнате. Молодые монахи не смели без благословения и разрешения старшего ничего начать: ни работы, ни чтения; без его благословения они не могли покинуть келью. Так вся монастырская жизнь была основана на старчестве. Она следовала тому порядку, который ввел старец Паисий в своем Нямецком монастыре.

Влияние личности старца Феофана распространилось далеко за пределы его монастыря. Отовсюду приходили к нему друзья, чтобы получить совет и наставление. Среди его почитателей находился также император Александр I, по желанию которого старцу был дан сан архимандрита. Но с 1829 г. старец ушел на покой. Теперь он готовил себя для другой жизни. Однажды он сказал некоему брату: «Я уже оканчиваю временную жизнь и предначинаю жизнь вечную». Он проводил все время в молитве, или молчании, или в молитве Иисусовой. Его постигла большая слабость. Когда келейник советовал ему отдохнуть, он отвечал: «А вот скоро отдохну». 3 декабря 1832 г. старец пошел с помощью братии в церковь, где причастился Святых Христовых Тайн. Когда он вернулся в келью, то сказал братиям, что теперь наступил его последний час. Он лег и со словами: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя» — скончался. &# м/ч–я

Из поучений старца Феофана для монахов

Нам надобно радоваться и благодарить Бога, что привел вас в тихое пристанище — в дом свой, нарочно для вас уготованный, селение небесное, земное небо. Земные жители! Подражайте же Ангелам небесным.

Вы должны почитать, что вы не на земле, а в небесном селении. Там сколько обитает святых, иных в девстве, иных в мученичестве просиявших! В дому Отца Моего обители многи суть (Ин. 14. 2). Какое пространство!

419

Ьлажсни, иже инОрал и приял еч и, Господи! От скольких миллионов Избраны пы! Вы часть Ьожия! Это преддверие Царства Небесного, это звание Ьожие.

i Надобно верить этому — что вы включены в книге животной: так старайтесь же, чтобы не изгладить из нее свое имя.

Вы храм Божий есте, и Дух Божий живет в вас (1 Кор. 3.16): в какой же чистоте надобно вам быть!

Вы отлучены в жребий святых: так нечего завидовать мирской жизни, от которой отлучились, а надобно благодарить Бога, что привел вас в тихое пристанище. Когда корабль бывает в море — волнуется, обуревается; а в пристанище — тишина, спокойствие.

Никого в сердце свое не принимайте — ни родных, никого, кроме Бога. * Когда придет желание видеть родных, приведите на память слова: отец мой и мати моя остависта мя. Господь же восприят мя (Пс. 26. 10). Ведь Он Отец наш: Отче наш, иже ecu на небесех\

О родных своих молитеся, чтоб и к ним был милосерд Господь, а умом своим в домы к ним не учащайте; наши родственники — небесные силы, святители, мученики, преподобные и вси святии: к ним надобно учащать умом своим. ' Если мы и в монастыре живем, да занимаемся миром и помним о том только, что там говорили и делали, то нам будет такая жизнь не на пользу.

Телом вышли из мира — надобно и духом выйти.

Вышли из мира, смотрите же, не озирайтесь: помните жену Лота. Что стало с ней, когда обратилась посмотреть на оставленный Содом?

Враг всячески старается, как бы нибудь привесть в развращение, как бы опять возвратить в мир, какую бы вложить мирскую мысль, и если кто, не рассуди, этой мысли последует, то поведет за ворота монастырские, исполнить слух дурными словами, ум помрачить.

Небесную мысль с нуждою приобрести можно, а дурная сама приходит, и отогнать ее можно только молитвою.

Когда враг представляет нам что‑нибудь, и мы не отразим его, обратим к нему мысль, после будем унывать, отчаиваться. Нужно перекреститься, молитвою отражать врага. За это мы не будем наказаны, что вражеские мысли приражаются: если отразим, то еще венцы получим, а если примем, то получим уже наказание, а не награду.

Если вы не приняли дурной мысли, отразили ее молитвою, вы уже победители страстей. А ежели непрестанно будете оставаться победителями, какая награда! Побеждающему дам сести со Мною на престоле Моем, якоже и Аз победих, и седох со Отцем Моим (Откр. 3. 21).

Мы живем не во времена гонений, но нельзя сказать, чтобы и ныне не было гонений: есть гонения от врага — то одно представит, то другое, чтобы привести в уныние, в печаль, отчаяние, чтобы как‑нибудь отторгнуть от Бога, представляет, чего совсем не было, увеличивает, из макового зерна делает гору. 1ёрпеть надобно — Господь Бог не оставит.

Скорбеть не надобно, печалиться не надобно, что вступили в эту жизнь. Бог поможет — просите Его. Иногда случаются какие‑нибудь болезни — надобно благодарить Господа. Ежели с благодарением будем терпеть, получим венец мученический.

420

Старец Леонид

В миру он был Лев Наголкин и происходил из мещанской семьи; родился в 1768 г. Двадцати лет он поступил в обучение к одному купцу и в качестве его помощника объездил много городов и деревень центральной России. Это было время, когда мелкие предприятия росли и нередко приобретали значительную известность. Так же было и с тем предприятием, где работал Наголкин. Тем не менее через десять лет Наголкин оставил все и поступил в тогда мало известную Оптину пустынь Калужской губернии. Спустя два года он оставил Оптину и переселился в Белобережскую обитель Орловской губернии. Там был игуменом иеромонах Василий Кишкин, духовный воспитанник Афона и очень одаренный старец. В 1801 г. Лев Наголкин был пострижен в монахи с именем Леонид. Под духовным руководством старца Василия начал молодой монах свою аскетическую жизнь. Отец Леонид был сильным и здоровым человеком. Он охотно брал на себя самые тяжелые монастырские работы и был неутомим, работая каждый день, за исключением времени богослужений.»

Через пять лет старец Василий ушел на покой, и Леонид, теперь уже иеромонах, был избран братией в игумены. В этом высоком положении отец Леонид не переменил своей жизни. Перед избранием он короткое время находился под духовным руководством старца Феодора из Молдавии, который был учеником и другом старца Паисия, а жил в соседнем монастыре. Через него Леонид соприкоснулся со школой Паисия, и эта связь стала еще теснее, когда старец Феодор переселился в Белобережскую пустынь.

Через четыре года старец Леонид отказался от игуменства и стал жить вместе со старцем Феодором и иеросхимонахом Клеопой в той же обители, в пустынной келье, в лесу. Так соединились трое лесных отшельников: Феодор, Клеопа и Леонид. Здесь Леонид принял схиму. Но недолго они могли наслаждаться одиночеством. Из лесной чащи до мира дошел слух о том, что тут живут отшельники, и к ним потянулся народ. Тогда отшельники покинули свою лесную хижину и пошли в Валаамский монастырь на Ладожском озере. Там Леонид с двумя старцами обитал в особом скиту. Ему было сорок лет, и он казался совершенно молодым рядом с дряхлыми старцами, между тем посетители обращались преимущественно к нему.

Старчество тогда еще не было признано всеми монахами, особенно теми, которые имели какую‑либо должность и усматривали в старчестве опасность для своего духовного достоинства. Таким был и игумен Валаамского монастыря. Поэтому Феодор и Леонид (Клеопа к тому времени уже умер) вынуждены были переселиться в Александро–Свирский монастырь. Это произошло в 1817 г. '.' ¦'*"< ¦ >'»r‑w

Пять лет они жили вместе, потом старец Феодор умер. Один, без своих учителей и друзей, окруженный учениками, которые успели к тому времени к нему собраться, и посещаемый многими людьми, старец Леонид почувствовал, что его жизнь снова стала беспокойной и для аскетических трудов бесплодной. Он стал искать место, куда бы мог переселиться вместе со своими учениками.

421

Старцу Леониду суждено было вынести старчество из скрытого состояния и ввести его в мир, чтобы оно могло расшириться и служить посредством наставления и благословения всем людям. С Леонида начался попорот в истории старчества. Старцы Паисий, Клеопа, Феодор, Феофан, Василий жили и действовали за стенами монастырей. Они принимали монахов для регулярного духовного воспитания, стремясь сделать из них настоящих аскетов. Леонид духовно продолжает эту эпоху и в то же время начинает новую. Он создал свою собственную духовную школу в Оптиной пустыни, которая почти столетие играла выдающуюся роль в религиозной жизни России.

Пустынь находилась в епархии епископа Филарета (Амфитеатрова), который сам был строгим аскетом и горячим сторонником старчества. По пути 9 Оптину старец Леонид посетил Площанскую пустынь и там нашел иеромонаха Макария, ученика старца Афанасия, который, в свою очередь, был учеником отца Паисия. Оба — Макарий и Леонид — должны были потом совместно трудиться в Оптиной пустыни.

Итак, старец Леонид поступил в Оптину пустынь в апреле 1829 г. и заложил первый камень в основание старчества. Он поселился не в самой пустыни, а в скиту, расположенном недалеко от обители. Скит состоял из простой деревянной церкви и нескольких домиков, в которых жили монахи. Густой еловый лес окружал скит со всех сторон и таким образом изолировал его от мира. Ежедневно старец Леонид принимал мирян, требовавших его духовной помощи. Сомневающимся он указывал правильный путь, а от печальных отгонял тень печали; и те, которые приходили к нему с духовными запросами, получали новую силу и новую веру и вступали на правильный путь, приводящий к нашему Богу и Искупителю.

День старца начинался очень рано. В 2 часа ночи собирались к нему ученики, чтобы принять участие в утреннем молитвенном правиле. Весь день, за исключением двух маленьких пауз, был посвящен богослужению и молитве, по правилу старца Паисия. После вечернего молитвенного правила скитские братия оставались в келье старца, чтобы послушать его беседу или открыть ему свои помыслы. При этом читали что‑либо из Евангелия или «Доброто–любия».

Каждые две недели старец Леонид принимал Святое Причастие в скитской церкви. Он спал не более трех часов. Дважды в день он вкушал скудную пищу. Его одежда была очень старой и изношенной, но в келье он принимал посетителей в белой одежде из льна. При чтении поучений или Евангелия и во время беседы с посетителями он вязал маленькие пояски, которые потом дарил гостям. Он всегда творил Иисусову молитву или пел церковные песнопения.

Епископ Игнатий Брянчанинов, один из его учеников, писал о старцах Леониде и Макарий: «Оба старца были напоены чтением святоотеческой литературы о монашестве. Руководствуясь этим, они руководили другими. Никогда они не давали советов от самих себя, но всегда от Священного Писания или от святых отец. Это давало их словам особенную силу и убедительность: кто намеревался противоречить человеческой речи, не мог возражать Гюжьему слову и вынужден был оставлять собственные взгляды».

422

Старец Леонид был строг со своими учениками, но он любил также с ними пошутить, употреблял народные поговорки и пословицы в своей речи. Этим отличался он от других старцев. Было что‑то в его старчестве от юродства, что особенно нравилось народу. Такое юродство один русский исследователь характеризует следующим образом: «Нельзя понять старчества без понимания русского юродства, с которым старчество находилось в тесном родстве, даже в том случае, если старцы не были юродивыми».

В жизни старца Леонида бывали и комические случаи: с генералом, с ректором и др. В результате — гордые смирялись.

В июне 1841 г. старец Леонид объявил игумену одного монастыря, что поздней осенью умрет; другому он сообщил время точнее.

28 сентября старец причастился Святых Христовых Тайн и сказал, что по нем уже можно читать отходную в келье. Некоторые братия и ученики начали плакать и просить, чтобы он не оставлял их. Старец ответил: «Дети! Если у Господа стяжу дерзновение, всех вас к себе приму. Я вас вручаю Господу. Он вам поможет течение сие скончати, только вы к Нему прибегайте. Он сохранит вас от всех искушений. А о сем не смущайтесь, что канон пропели: может быть, еще раз шесть или семь пропоете». Действительно, отходную прочли семь раз.

Умирающий больше ничего не ел. Только в течение двух недель он двенадцать раз причастился Святых Христовых Тайн. 11 октября, в субботу, в Оптину прибыл некий юродивый, который всегда был в тесных отношениях со старцем. Он проживал за 180 верст от Оптиной. В духе он предвидел кончину старца и потому пришел в пустынь. Входя в нее, он сказал: «Надобно переодеться». Таким образом он указал на приближающуюся кончину. Старец сказал ему: «Василий Петрович, помолись за меня, чтоб Господь избавил меня от вечной смерти». — «Авось избавит!»

Колокола зазвонили к вечерне. Монахи, находившиеся в келье, прочли девятый час и предначинательный псалом «Благослови, душе моя, Господа». Силы умирающего все более угасали, и он умер. Его последние слова были: «Слава Богу, слава Богу, слава Тебе, Господи!»