Фильм вышел в 2013 году, его заметили и первым делом сопоставили с Феллини. «А, новый Феллини появился? И предлагает нам новую «Сладкую жизнь»?»

Дальше мнения разошлись. «Ну разве это Феллини? — говорили одни. — Это какая-то пародия на него (вариант: жалкая попытка состязаться с классиком). Бледное, вторичное кино. Кино ни о чем».

«Нет, это вполне удачная попытка, — говорили другие. — Не стоит забывать, как изменился мир с 1960 года (выход «Сладкой жизни» Феллини). Это «Сладкая жизнь», но снятая на новый лад, в новом времени, с новыми героями. И только декорации — Рим — остались прежними».

Прошло 7 лет, и за это время фильм Паоло Соррентино не поблек, а, наоборот, только выиграл. Многие ценители кино называют его в числе любимых. Многие пересматривают. Главное, что стало понятно: исходная позиция оказалась во многом ошибочной. Соррентино — отдельный самостоятельный художник, он сознательно и обдуманно цитирует Феллини, выстраивает диалог с его фильмами, и в первую очередь с классической «Сладкой жизнью», но он снимает по-своему и, что еще важнее, о своем.

Феллини показывает нам, как за блестящей оболочкой светской жизни разворачивается — и прорывается сквозь нее — глубокий внутренний кризис героев, разочарованность в жизни.

Соррентино движется фактически в противоположном направлении: он сразу дает нам героя в кризисе, показывает нам разочарованного, уставшего светского льва, каждый жест, каждая гримаса, каждая шутка которого говорят нам о его глубокой апатии (великолепная роль бывшего писателя, а ныне светского журналиста Джепа Гамбарделлы, сыгранная Тони Сервило).

Феллини показывает, как сверкающий, полный движения, кипящей жизни Рим оборачивается мертвым городом, обиталищем смерти (одна из кульминаций — страшное самоубийство и убийство детей Штайнером, другом главного героя). Соррентино — начинает со смерти (эпизод с туристом в начале фильма) и трагического хора, исполняющего ледяную музыку Дэвида Лэнга, показывает Рим как некую застывшую маску, как «вечный город», где вечность равна смерти, но постепенно мы замечаем, что жизнь теплится, продолжается, не сдается.

Название «Сладкая жизнь» у Феллини в какой-то момент меняет смысл на противоположный, звучит как насмешка над происходящим в кадре, но название «Великая красота» у Соррентино, в начале поданное с явным скепсисом (что в наши дни может быть «великого», что в этом мире может быть «красивого»?), постепенно возрастает до прямого значения этих слов.

Прекрасен Рим, прекрасна жизнь, прекрасны люди (да, говорит нам Соррентино, большинство из них не хуже, а лучше, трогательнее, чем кажутся). Более того, если что нас тут и спасет, то именно красота, вечная красота природы — и красота вечного Рима, который сам подобен природе.