Выдающийся церковный историк о. Николай Афанасьев показал, как живой дух раннего христианства был вытеснен мертвой буквой римского права. Постепенно благодать замещалась законом, так что христиане перестали доверять Духу Святому. Закон кажется надежнее благодати. Инквизитор сильнее Христа. Если в Ветхом завете священство принадлежало одному народу и в нем только левитам, то в Новом завете священство было открыто всей Церкви, в которой левитское становится лаическим, каждый мирянин — клириком, все христиане — царственным священством, ведь в раннем христианстве не было разделения мира и клира. Поэтому есть два образа святости: ветхий, или левитский, который характеризуется отделенностью, обособленностью (ψηρ), и новый, или мирянский, который предполагает просветленность, преображенность (άγιος, ιερός, sanctus, sacer). Эти два образа присутствуют в Церкви, но они типологически различны.

Христос говорит ученикам: «Вы — свет мира» (Мф. 5:14), т. е. святые (Деян. 9:13, 26:10; Иуд. 1:3). Мир должен был бы светиться христианами. Поскольку новая святость не отделена от мира, она в мире и к миру, она освящает мир, ибо «зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме. Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного» (Мф. 5:1516). Бог есть свет (1 Ин. 1:5) и все христиане, свет которых светит пред людьми, святы светом Христовым: «Я свет миру» (Ин. 8:12). Как говорит ап. Петр, «по примеру призвавшего вас Святого, и сами будьте святы во всех поступках. Ибо написано: “будьте святы, потому что Я свят”» (1 Петр. 1:15-16; Лев. 19:2). Значит, для нас нет ничего невозможного в святости. Ибо святая — святым!

Однако со временем происходит возвращение к ветхозаветному образу святости как отделенности, которая распространяется лишь на немногих, поэтому теперь не весь «народ святой» (1 Петр. 2:9), но есть жесткая иерархия, которая разделила и противопоставила мир и клир. Вместе с ветхозаветным образом святости было восстановлено и законничество, а с ним фарисейство и лицемерие. Так было положено основание тому процессу, который спустя века будет назван секуляризацией: «Миряне, как непосвященные, чужды святыне (άνίεροι) и не могут к ней приступать. Они не могут совершать священнического служения, так как не имеют посвящения. <...> В историческом процессе выяснилось, что не profanus делается sacer, а наоборот “сограждане святым и домашние Богу (συμπολΐται τών άγίων καί οικείοι του θεού)” (Еф. 2:19) становятся profani» (Н. Афанасьев). Церковь стала обосабливаться, отторгая от себя все, что не вписывается в образ святости как отделенности. Поэтому христианство не столько освящает мир, сколько от него отворачивается, пряча свою свечу под спудом. Так появляется феномен обмирщения, которое изначально есть отмирщение, т. е. отделение от мирян и отторжение от мира. В эпоху модерна отвергнутая часть стала настолько большой, что просто перестала нуждаться в Церкви и поняла, что отныне может жить самостоятельно.

В христианском богословии и философии разделение мира и клира соответствует двойственности чувственного и сверхчувственного, плоти и духа. Это разделение также соответствует двум образам святости, из которых возобладал ветхозаветный, когда в III-IV вв. начался активный процесс монашезации христианства. Как следствие, именно монашество до сих пор считается «наиболее полным воплощением в жизни евангельского идеала», тогда как мирянство ничего не значит, оно как бы отсутствует. Это выражается в том, что миряне должны ориентироваться на монахов, из-за чего они становятся лишь неполноценным придатком к Церкви. Поэтому у нас дор сих пор нет ни цветущей мирянской жизни, ни соответствующей педагогики, ни вообще какой-либо самостоятельной церковно-мирянской культуры. Церковь просто забыла мирян, ведь они в ней гости, всего лишь прихожане.

Однако христианство, ориентированное на монашество, может созидать лишь очень ограниченные культурные формы, которые при этом изначально противопоставлены всему мирскому. Начавшись как народное и широкое мирянское движение, христианство сжалось до размеров монастыря. Между тем монашество — лишь малый островок в океане мирянской жизни, да и вообще клир — абсолютное меньшинство, т. е. Церковь не задействует большую часть своего потенциала. В силу этого христианство не может полноценно влиять на культуру, оно не в состоянии питать и преображать многообразие общественной жизни, из-за чего последняя становится светской, ведь мирян изгнали за церковную ограду — там они и реализуют свои таланты, которые должны были принадлежать Церкви. Но они ей как будто и не нужны, потому что монашество не может вместить в себя мирянскую культуру. Ибо не наливают вино новое в мехи ветхие (Мф. 9:17). Поэтому культура прорастает за стенами храма, поэтому общество неизбежно становится светским. Однако светское светит отраженным светом: он светит, но не греет.

Сказанное выше нельзя понимать как отвержение монашества. Существует великая традиция, которую хранит монашеская культура. Именно она на протяжении веков была проводником в Церковь. Для большинства людей именно она до сих пор отождествляется с Церковью. Тысячелетняя культура Византии дала нам прекрасные образцы высоких эстетических и нравственных форм, аскетической культуры и святости. И хотя эту эпоху не следует идеализировать, она есть напоминание о том, что христианство может создавать великую культуру. Поэтому вышесказанное ничуть не умаляет заслуг монашеского типа христианства.

Однако нужно признать, что есть и другая христианская святость, что возможна и другая христианская культура, что есть мирянская святость, которая ничем не уступает монашеской, но при этом вовсе не обязана быть отречением от мира. Это новозаветный тип святости, до сих пор еще не раскрывшийся в христианстве. Объективная фиксация процесса монашезации христианства, который имел место в истории Церкви, не предполагает отвержения Священного Предания, наоборот, позволяет лучше его понять. Монашество и мирянство — это два столпа, на которых должно стоять христианство, ибо одно без другого неполноценно. Однако историческое христианство стоит на одной ноге, а потому не может идти и остается в прошлом. Поэтому время работает против него. Поэтому Церковь стала антикультурой, которая везде ищет только врагов, ибо способ ее отношения к миру — порицание и запрет. А на этом ничего не построить. Нужно созидать новое.

Пришло время встать на обе ноги и обогнать черепаху светской культуры. Распространение монашества стало символом освобождения от власти кесаря, тогда как мирянство есть принцип свободы от церковной деспотии. Христианство должно преодолеть внутреннюю несвободу. Пришло время монахам и мирянам объединить усилия. Секуляризация необходима Церкви, чтобы обрести свободу от Левиафана, чтобы умалиться и ускользнуть из его сетей. Но сейчас Церкви необходима еще и мирянизация, ибо «жатвы много, а делателей мало» (Мф. 9:37).

Мы находимся в том историческом моменте, когда нужно вернуть мирянское служение (но не просто формально или на словах), когда нужно создать новый быт и новую культуру, которых до сих нет. Это будет раскрытием и приумножением того, что веками хранило монашество. Мир способен нести тяготы, перед которыми клир оказался бессилен.

Очевидно, это ставит вопрос о том, какое отношение к миру заповедал Христос. Возможна ли вообще христианская культура или это оксюморон? Вероятно, и секулярные мыслители, и многие монашествующие скажут, хотя и по разным причинам, что культура и христианство внутренне несовместимы. Но так ли это на самом деле? Что об этом сказал Господь?

Если заранее известно, что христианин не от мира сего и должен от него решительно оказаться, то не следует удивляться, что мир перестал быть христианским. Отречение христианства от мира есть первопричина секуляризации. Если христианство с самого начала противопоставлено культуре, если оно сознательно уходит из мира, отворачивается от мира, то вполне естественно, что мир будет жить без христианства, как может самостоятельно. Ибо свято место пусто не бывает. Если христианство ушло из культуры, то последняя становится не- или антихристианской. Это просто естественный порядок вещей. Но это значит, что не культура отторгла христианство, а само христианство отреклось от культуры, поскольку оно зациклилось на бесплотной жизни. Христианство так стремилось стать духовным, что превратилось в призрак. Поэтому вопрос о том, какое отношение к миру заповедал Христос, отнюдь не праздное любопытство.

Иначе говоря, нужно ли отрекаться от мира, чтобы быть настоящим христианином и приближаться к святости?

Очевидно, что «весь мир во зле лежит» (1 Ин. 5:19). Сказано вполне ясно, «кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу» (Иак. 4:4), а также «не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей» (1 Ин. 2:15). Значит ли это, что мир нельзя любить, что отречение от мира и всего мирского строго требуется апостолами?

Прежде всего, нужно услышать то, что говорит об этом сам Господь. Христос воплотился и пришел в мир, «ибо так возлюбил Бог мир (ήγάπησεν ό Θεός τον κόσμον), что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был чрез Него» (Ин. 3:16-17). Мир во зле лежит, а Бог его все равно любит. Поэтому приведенные выше апостольские слова о том, что не надо любить мир, нельзя понимать вне контекста. Бог возлюбил мир и послал Сына не судить его, а спасти. Это ключевой момент: не осуждение, не отвержение, а спасение и преображение. В начале Бог сотворил мир, который получился «весьма хорошо» (Быт. 1:31), а затем «грех вошел в мир» (Рим. 5:12). Но это не значит, что сам мир стал злом. Грех вошел в мир, поэтому мир лежит во зле, но сам он не есть зло (вопреки тому, как думали гностики и манихеи — древние и современные).

Христос говорит, что «хлеб, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира» (Ин. 6:51). Мир искуплен жертвой Христовой. Это не значит, что мир стал безгрешным, но указывает на то, что мы должны направлять все наши усилия, чтобы преображать этот мир. Христос свидетельствует о мире, «что дела его злы» (Ин. 7:7), поэтому задача состоит в том, чтобы заполнить его делами добра. Так «князь мира сего будет изгнан вон» (Ин. 12:31), и мы должны быть соучастниками этого изгнания. Мир нужно очистить, а не отвергнуть.

Поэтому, когда апостол говорит «не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей», то делает это вовсе не потому, что сам мир есть зло, но тут же объясняет причину: «Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего. И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек» (1 Ин. 2:15-17). Когда апостолы говорят о том, что не нужно любить мир, то имеются в виду дела его, которые злы, т. е. только грех этого мира. Поэтому апостол Иаков сначала обличает грехи (Иак. 4:1-3) и лишь затем добавляет: «Прелюбодействующие, разве не знаете, что дружба с миром есть вражда против Бога? Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу» (Иак. 4:4). Это значит: лишь тот, кто грешит, кто друг греху этого мира, становится врагом Богу. Только грех наш враг, ибо он не от Бога. А сам мир сотворен Богом, и значит — от Бога. Грех в мире, но не мир. Поэтому «Я не молю, чтобы Ты взял их из мира, но чтобы сохранил их от зла» (Ин. 17:15). Мы не должны уходить из мира, но должны избегать зла. Поэтому траектория движения новозаветной святости противоположна отречению от мира: «Как Ты послал Меня в мир, так и Я послал их в мир» (Ин. 17:18). Иначе получается, что Христос посылает нас в мир, а мы из него уходим. Но зачем посылать нас в мир, если он не заслуживает любви? Мы призваны нести любовь в этот мир и быть ему светом, тем самым свидетельствуя о Боге. Как разъясняет ап. Павел: «Бог во Христе примирил с Собою мир (θεός ην έν Χριστώ κόσμον καταλλάσσων έαυτω), не вменяя людям преступлений их, и дал нам слово примирения» (2 Кор. 5:19).

Итак, Бог во Христе примирил с Собою мир! Воспоем песнь примирения!

Увы, смешение мира с грехом встречается в христианской литературе повсеместно. Эта древняя богословская ошибка искажает и ограничивает благовестие, мешая росту христианской культуры. Но Христос освятил мир и есть Свет этому миру, ибо Он есть Солнце правды (Мал. 4:2). Поэтому Господь говорит, «вы от нижних, Я от вышних; вы от мира сего, Я не от сего мира» (Ин. 8:23) и потому «Царство Мое не от мира сего» (Ин. 18:36). Он есть свет миру, поэтому Он не от мира, но от Отца, и потому Царство Его не от мира, а от Отца, но для мира — для тех, кто в нем. Поэтому апостол говорит: «Вы — род избранный, царственное священство, народ святой, люди, взятые в удел, дабы возвещать совершенства Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет» (1 Пет. 2:9). Мы призваны возвещать совершенства, т. е. созидать новую культуру, раскрывать свои таланты. Поэтому мы, «удалившись от господствующего в мире растления похотью» (2 Петр. 1:4), призваны сделать господствующей любовь. «Ибо всякий, рожденный от Бога, побеждает мир; и сия есть победа, победившая мир, вера наша» (1 Ин. 5:4). Поэтому «проходит образ мира сего» (1 Кор. 7:31), ибо мы его побеждаем и преображаем, изгоняем князя мира сего и созидаем новую христианскую культуру.

Мир принадлежит мирянам. Когда Церковь вспомнит о них, мир снова станет христианским.

Христос дважды напоминает слова пророка Осии: «Милости хочу, а не жертвы» (Мф. 9:13, 12:7; Ос. 6:6). В этом суть новой святости и Нового завета: Бог хочет, чтобы Его любили, а не приносили жертвы или боялись. Не долг, не страх, не закон, не жертва, а расположение сердца и любовь. Богу больше не нужна наша кровь! Ему нужна наша милость!

Ветхий человек боялся Бога, и правильно делал! Другие религии учат тому же, ибо сказано: «Начало премудрости страх Господень» (Притч. 1:7). И только новый человек во Христе уже может не бояться, ибо сам Господь на Тайной вечери говорит ученикам: «Я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает господин его; но Я назвал вас друзьями, потому что сказал вам все, что слышал от Отца Моего» (Ин. 15:15). Раб боится господина своего, а друг не боится своего друга. Ученики Христовы — друзья Божии, и только друзьям может открыться великая и спасительная истина, что «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» (1 Ин. 4:16). Только в Церкви можно прикоснуться к тайне Святой Троицы. Ибо «любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога» (1 Ин. 4:7).

Так оставим страх за оградой Церкви! Он там, где нет любви Божией, он там, где рабство. А у христиан не так, ибо «в любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершенен в любви» (1 Ин. 4:18). Поэтому нам и сказано быть совершенными (Мф. 5:48). Что мешает нам стать ими?