Мы видим, что «весь мир лежит во зле» (1 Ин. 5:19). Увы, новостные ленты подтверждают это ежечасно, ежеминутно, ежесекундно, да и вся наша жизнь учит этой горькой правде. Но что это значит для нас?

Это значит, что наша задача — противостоять этому. Мы не имеем права мириться с ложью и злом. Нельзя превращаться в циников и нигилистов. В молитве Отцу Небесному мы просим избавить нас от зла (Мф. 6:13), но это не должно вести к пассивности, наоборот, мы должны активно содействовать этому, «ибо мы соработники у Бога» (1 Кор. 3:9). Что бы с нами ни происходило, души наши не должны очерстветь, не должны стать безразличными и безучастными. Нам не все равно! Мы хотим изменить мир к лучшему, повернуть поток современности, исправить имена и найти правду!

Каждый для себя решает, какой выбор он делает. И даже отказ делать выбор — тоже определенный выбор.

Мы видим ужасные преступления, насилие, гнусную ложь и злобу — они нам отвратительны, мы отрекаемся от них! Мы видим грех и растление — и не желаем соучаствовать в этом! Напротив, мы видим святость — и нас тянет к ней, мы стремимся прикоснуться хотя бы к краю ее одежд. Что нас влечет туда? Избирая добро, мы стремимся к тому, что для нас в каком-то отношении привлекательно. Опыт и совесть подсказывают, что святость прекрасна, в ней есть настоящие правда, доброта и свобода. Это знает всякий, кто видел святого или хотя бы замечал отблески святости в этом мире. Когда мы видим доброту и чистоту, что побуждает нас восхищаться ими? — То, что в этом есть правда, и она прекрасна! Чувство несомненной и предельной подлинности подсказывает сердцу, что доброта именно прекрасна, в ней есть свобода и правда, поэтому тот, кто делает добро — сам становится прекрасным и стоит в правде.

Мы хотим быть свободными, хотим стоять в правде!

Таково свойство прекрасного — делать привлекательным все, к чему оно прикоснется. Какова бы и где бы она ни была, красота влечет к себе. Это ее природа: красота рождает в нас любовь и священный трепет. Поэтому все, что лишено красоты, лишено и привлекательности, так что при полном ее отсутствии в нас остается лишь безразличие. Нам просто не интересно и скучно все, что лишено эстетического измерения. Представьте себе что-нибудь напрочь лишенное какой-либо привлекательности, и вы сразу почувствуете, как накатывает зевота и вас тянет куда подальше. Мы живем в эстетическом сознании (Э. Гуссерль), поэтому красота необходима для самой возможности восприятия.

Однако эстетическое включает в себя не только прекрасное, но и возвышенное, величественное, а также безобразное и уродливое, отвратительное и пугающее, трагическое и комическое. Эстетическая мозаика реальности очень причудлива, поэтому прекрасное бывает вытеснено грехом и страхом, болью и страданием, оно задыхается в пошлости и серости. Именно поэтому оно не всегда явно связано с добром и правдой. Хотя их единство сияет в святости, в обыденной жизни они могут стоять по разные стороны. Ибо есть сладкая ложь и горькая правда. Поэтому даже зло может казаться привлекательным — люди часто путаются в эстетических переживаниях! Их чувства не воспитаны, но их можно и нужно облагородить, чтобы они освободились.

Все осложняется тем, что добро было теоретически отделено от правды и противопоставлено прекрасному. Ницше даже обнаружил в нашей культуре «антагонизм “истинного”, “прекрасного” и “доброго”». Поэтому добро стало вызывать если не отторжение, то какую-то неизбывную усталость, появилось ощущение его бесперспективности. В самом деле, зачем стремиться к добру, если оно ничем не привлекательно и вызывает лишь скуку? Совершенно непонятно, для чего заставлять себя быть моральным, если хочется другого!

Из плохой педагогики всегда вырастают запретные плоды. Так соль перестает быть соленой (Мк. 9:50).

Всевозможные моралисты очень постарались, чтобы сделать добро занудным до отвратительности, чтобы свести его к долженствованию, к тоскливой обязаловке, вследствие чего и появился нигилизм, который является естественной реакцией на принуждение. Христиане превратились в пуритан и перестали понимать, сколь задорным и легкомысленным может быть добро, что оно должно быть желанной целью, а не вынужденным императивом. Христиане стали слишком пресными и забыли о том, что проповедь Евангелия начинается с шутливого и, как кажется, вовсе необязательного превращения воды в вино (Ин. 2:1-11). Не пора ли и нам посетить этот брачный пир, чтобы вернуть себе священную терпкость, крепость, хитринку, иронию? Вкус настоящего христианства может быть сладок и прекрасен, как вкус лучшего в мире вина!

О да, самым прожженным вакхантам еще есть чему у нас поучиться! Но хотим ли мы пить вино Христово без всякой меры?

Между тем любой аморализм, не только политический, но и прямо сатанинский, основан на подмене свободы, добра и правды, на замещении их другими, уже извращенными формами, которые частично сохраняют следы прекрасного, чем и привлекают неразборчивые души: в них остается кажимость красоты. Чтобы добро можно было обесценить, его нужно сделать пошлым, скучным, непривлекательным, т. е. его нужно противопоставить прекрасному, свободному, легкому, игривому. Ибо отвергнуть можно лишь такое добро, которое уже искажено — превратилось в морализаторство, выродилось в сухую и бесчеловечную букву закона, стало фарисейством и лицемерием, отяжелело бременами неудобоносимыми. Ибо невозможно возразить против настоящего добра, которое по своей сути прекрасно, а потому и желанно.

Отсюда вопрос: как вообще возможно, что христианство стало вызывать откровенную ненависть? Как такое может быть, если Бог есть любовь? «И кто сделает вам зло, если вы будете ревнителями доброго?» (1 Петр. 3:13). Никто и никогда не мог бы сказать, что любовь есть вздох угнетенной твари, сердце бессердечного мира, дух бездушных порядков (К. Маркс). Эти слова никогда не стали бы лозунгом для огромного количества людей, если бы в них не было доли правды, если бы христиане жили не по лжи. Но правда в том, что история христианства — это вовсе не история любви и добродетели, а путь человеческих, слишком человеческих ошибок, за которые приходит расплата. Христианство для многих людей стало принципом несправедливости именно потому, что оно стремилось больше угождать мамоне и кесарю, чем Богу и ближнему, оно стало частью репрессивных механизмов власти, оправдывая несправедливость во имя дружбы с мироправителями века сего. Однако это противоречит Евангелию.

Ибо тот, «кто говорит: “я люблю Бога”, а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего» (1 Ин. 4:20-21). Поэтому следует говорить не только о «драме атеистического гуманизма», но и о драме дегуманизации христианства.