***
Информации о личности Анастасия ибн Муджаллы не много[419]. Он был уроженцем Мармариты, в то время крупного христианского селения в долине Нахр–аль–Кабир, разделяющей Ливанские и Нусайрийские горы. То есть Анастасий принадлежал к христианской общине триполийского региона, которая доминировала в Антиохийской Церкви в патриаршество Иоакима V Дау (1581–1592). С патриархом, уроженцем Сафиты, они были почти земляки — их родные деревни лежали в дне пути друг от друга.
В заглавии «Ответа» папе Анастасий именуется «учеником» патриарха Иоакима. По всей вероятности, Анастасий сопровождал Иоакима V в его путешествии в Восточную Европу в 1584–1587 гг. — именно этим может объясняться широкий геополитический кругозор писателя и его детальное знакомство с греческой полемической литературой, а также то покровительство, которое оказывал ему впоследствии Иоаким, продвигавший своих спутников по путешествию на архиерейские престолы.
После низложения весной 1590 г. Триполийского митрополита Михаила Анастасий был возведен на его кафедру — важнейшую по тем временам в патриархате. По смерти бейрутского митрополита в мае 1592 г. патриарх присоединил его епархию к владениям Анастасия. В заглавии некоторых копий трактата Анастасия его титул звучит как «митрополит Триполи, Бейрута, Тира и Сайды». Складывается впечатление, что в начале 1590–х гг. этот человек выступал почти как соправитель патриарха Иоакима. Скончался Анастасий летом или осенью 1594 г.
Анастасий и Иоаким Дау жили в эпоху Контрреформации, которая ознаменовалась экспансией католического мира в восточном направлении, активной пропагандой унии среди народов византийского культурного круга. Брестская уния 1596 г., обращение в католичество Малабарской Церкви в 1599 г., собор в Канубине 1596 г., окончательно интегрировавший в римскую сферу влияния маронитов, — все эти события, хотя и разделенные в пространстве тысячами километров, произошли почти одновременно и были звеньями одной глобальной стратегии. В их основе лежал грандиозный проект Римского папы Григория XIII, который предусматривал также вовлечение в унию коптов, сиро–яковитов, православных Ближнего Востока. В последней четверти XVI в. в Сирии работали иезуитские миссии во главе с Джованни Баттистой Элиано (1578–1582) и Леонардо Абелем (1583–1586), которые установили контакты с Антиохийским патриархом Иоакимом V Дау[420].
Патриарх был исключительно любезен и гостеприимен; по предложению легатов он писал в Рим послания, полные цветистых восточных славословий и заверений в братской любви. В то же время Иоаким старательно уклонялся от любых обещаний и обязательств, касавшихся унии с папским престолом. Любопытно, что не все приближенные патриарха демонстрировали столь же бесконечную толерантность: нашлись такие, кто во время встречи Антиохийского первосвятителя с Элиано в Дамаске в декабре 1581 г. напомнили о догматических разногласиях Восточной и Западной Церквей. Легаты вступили в дискуссию с православными. Позже в своем отчете иезуиты написали: «Отцам показалось возможным испытать верования этих греков (то есть мелькитов. — К. П), предлагая им простую логику против их мнения. Из–за того что представители их общины не сумели ответить удовлетворительно, греки несколько опечалились, у маронитов же, которые были с нами, это вызвало большую радость»[421].
Возможно, будущий митрополит Анастасий присутствовал на этой встрече и получил первый урок настоящей религиозной полемики. Существовавшая у православных арабов апологетическая литература обличала древние ереси эпохи Вселенских Соборов, что было едва ли актуально в конце XVI века. Анастасий, несомненно владевший греческим языком, сумел освоить корпус византийской антилатинской полемики и донести ее основные мысли до своего народа на родном ему языке и в понятных образах. Этого человека можно считать ведущим мелькитским богословом своего столетия.
Ответ папе Римскому был написан не ранее марта 1584 г., когда состоялась встреча Иоакима Дау с папским легатом Леонардом Абелем, передавшим официальные предложения Рима к Антиохийской Церкви о принятии унии и григорианского календаря. Можно еще более сузить датировку этого трактата — скорее всего, он появился после возвращения Иоакима из долгого путешествия в Восточную Европу (1587), когда патриарх расплатился московской милостыней с долгами своего престола и мог чувствовать себя достаточно уверенно, чтобы не бояться испортить отношения с Римом. Анастасий в своем трактате упоминает о существовании четырех православных патриархатов — это можно истолковать как указание на то, что текст был написан до 1590 г., когда Восточные Церкви на Соборе в Константинополе признали учреждение Московского патриаршего престола. Впрочем, информация о Соборе могла прийти в Сирию с запозданием, а сами Антиохийские иерархи, возможно по инерции, продолжали оперировать понятием о четырех патриархатах как канонической структуре православного мира. В любом случае, верхней временной границей появления этого текста может считаться октябрь 1592 г., дата гибели Иоакима Дау.
Известно девять списков трактата Анастасия, хранящихся в различных коллекциях — библиотеке Упсалы, собрании П. Сбата, ИВР РАН в Санкт–Петербурге, библиотеке Восточного факультета университета св. Иосифа в Бейруте, рукописных собраниях Баламандского и Сайднайского монастырей и др.[422] Заглавия списков заметно отличаются друг от друга. Видимо, каждый переписчик давал название тексту по своему разумению, хотя некое общее ядро присутствует во всех известных вариантах заголовка, то есть они восходят к общему протографу[423].
Настоящий перевод сделан на основе рукописи В 1220 из собрания ИВР РАН. Этот манускрипт — автограф Павла Алеппского 1642 г., содержащий ряд текстов богословского и церковно–исторического характера. «Ответ» занимает чуть больше 19 листов текста, записанного крупным почерком, по 13 строк на странице[424].
Анастасий начинает с подчеркнуто вежливого пересказа папского послания, призывающего антиохийских христиан к единению с Римским престолом (л. 85 об. — 87 об.). Потом митрополит обращается к анализу конкретных расхождений православной и католической Церквей в догматике и обрядах и жестко критикует латинскую церковную традицию. Он разбирает проблемы григорианского календаря (л. 87 об. — 92 об.), Filioque (л. 93 об. — 96), употребления опресноков на литургии (л. 96–99). Напускная вежливость постепенно исчезает, тон полемики становится все резче. В конце трактата (л. 101 об. — 104 об.) автор гневно клеймит Ферраро–Флорентийский собор и заявляет, что именно православные выступают хранителями истинной христианской традиции: «Всё, что в руках наших, — и обряды наши, и исповедание наше.., и все установления наши… — получили мы от Петра, главы апостолов, а потом от 318 отцов–богословов [Никейского Собора]… И стоим на этом… со времен их до наших дней, и молим Господа укрепить нас в этом до последнего вздоха»[425].
Ответ папе Римскому интересен как манифестация мелькитской идентичности, самоутверждения православных арабов в контексте христианского мира. Этот текст обращен не столько к Риму, сколько к соплеменникам Анастасия, которым митрополит доказывает, что антиохийские христиане — наследники изначальной апостольской традиции, хранители истинного предания. «И сказано ими, — пишет Анастасий о западных теологах, — “Воистину мы приняли это предписание (речь идет об опресноках. — К. Л.) от Петра, главы апостолов, потому что так он учил, когда благовествовал нам во спасение в Риме, и Испании, и других землях франкских”. И сказано вам (то есть римским адресатам послания. — К. Л.): “Воистину Петр, глава непорочных… до того как пойти в Рим… проповедовал в Антиохии, и Дамаске, и округе его около двадцати лет, и не слышали, чтобы в эти годы предлагал он опресноки и ничего, что измыслили они (то есть католики. — К. Л.). И если бы что–то из того, что он делал, было забыто за эти годы в нашей земле, то патриархов — четыре, а папа — один, и каждому понятно, что свидетельство четырех сильнее, чем свидетельство одного»[426].
Анастасий воспринимает свой народ как часть огромной православной ойкумены, включающей множество царств и племен, большую часть которых он, должно быть, увидел лично в ходе своих странствий с патриархом Иоакимом Дау.
Обращает на себя внимание толкование Анастасией самоназвания мелькитской общины: «Мы не называем себя по имени какого–нибудь из тварных людей, нарушивших Закон, и не шли вслед кого–либо из еретиков богохульствующих… подобно прочим общинам. Среди них те, кто названы по имени Ария, а другие — Евтихия, а прочие — Нестория и Иакова Барадея… потому что каждая община называлась по имени главы ереси своей. Что же до нас, то называемся мы “ромеи–мелькиты” («царские». — К. П.), то есть идущие вослед Царя Небесного, который есть Царь царей и Учитель учителей»[427]. Излишне говорить, что это объяснение далеко от общепринятого представления о происхождении термина «мелькиты». Однако в словах полемиста звучат отголоски мироощущения его народа или, скорее, попытка сформулировать такое мироощущение, создать мощную позитивную самоидентификацию.
Обращаясь к проблеме календаря, Анастасий противопоставляет рациональным доводам европейских математиков внушение Святого Духа, авторитет святых апостолов и 318 отцов–богословов Никейского Собора. Причем в их число автор, слабо разбиравшийся в истории, включает великих каппадокийцев и Иоанна Златоуста. Отцы Никейского Собора превращаются в собирательный мифологизированный образ, символ православной традиции. К их авторитету автор обращается при любом затруднении. Возможно, дело тут не в недостатке образования, а в специфике менталитета Анастасия. Его мышление было иррационально, и в этом заключалась его сила.
По словам митрополита, семь Вселенских Соборов завершили оформление христианского вероучения. Святые отцы наложили проклятие на всякого, кто прибавит или убавит что–либо в догматике или созовет новый Собор. В ответ на рассудочные доводы европейских теологов Анастасий апеллировал к авторитету традиции и тому, что деяния Вселенских Соборов направлялись внушением Святого Духа.
Католическая сторона с некоторым запозданием приняла брошенный ей вызов. Лишь в 1630–х гг. Бонавентура де Луде, глава капуцинской миссии в Халебе, составил полемический ответ на «пасквиль» Анастасия ибн Муджаллы[428]. Однако в кругах ближневосточных христиан трактат Триполийского митрополита имел довольно широкое хождение в течение всего XVII столетия (последняя по времени из его известных копий была сделана в 1697 г.). И только XVIII в., время обострения межконфессионального противостояния в Сирии и сложения Мелькитской католической Церкви, вызвал к жизни новую волну арабоязычных антикатолических сочинений, более приспособленных к обстоятельствам своего времени.
Как уже говорилось, бoльшая часть аргументов Анастасия была заимствована из византийской антикатолической литературы, восходящей еще ко временам Константинопольского патриарха Фотия, Великой схизмы и Первого Крестового похода. В то же время имелся один вопрос, на который нельзя было найти ответа у средневековых византийских полемистов. По инициативе папы Григория XIII в 1582 г. в Римско–Католической Церкви был введен новый календарь, который Римский понтифик предложил принять остальному христианскому миру. Вопрос сразу приобрел политическую окраску. В ноябре 1583 г. в Константинополе прошел собор греческого духовенства, который отклонил календарную реформу. Хотя несовершенство старого календаря тоже не вызывало сомнений, при нем мог сохраняться канон Никейского Собора о времени празднования Пасхи. Согласно этому установлению, категорически не допускалось совпадение христианской Пасхи с иудейской, что периодически случалось в григорианском календаре. Для публикации в настоящем сборнике выбран фрагмент из трактата Анастасия, посвященный именно этой злободневной тогда теме. В календарных спорах полнее всего проявилась индивидуальность Анастасия как богослова и полемиста.
