Название этого народа может удивить неподготовленного читателя: современное общество привыкло воспринимать арабов исключительно как мусульман. Только бури «Арабской весны», поставившие ближневосточное христианство на грань исчезновения, привлекли мировое внимание к судьбам арабоязычных христианских общин и к православным арабам в том числе.

В генетическом и культурном плане они имеют мало общего с исконными носителями арабской идентичности — аравийскими бедуинами. Впрочем, то же может быть сказано про большинство жителей Благодатного Полумесяца — дуги плодородных земель, охватывающих с севера треугольник Сирийской пустыни[13]. Нынешнее население Сирии и Ирака — это потомки доарабских жителей региона, арамеев и ассимилированных ими народностей.

Арамеи вышли из аравийских степей на рубеже II–I тыс. до н. э., расселились по землям Сирии и Месопотамии, перешли к оседлости и земледелию, создали свою городскую культуру. Они растворили в своей массе множество местных этносов — финикиян, ассирийцев, вавилонян. Как известно, евреи со второй половины I тыс. до н. э. тоже говорили по–арамейски, это был родной язык Христа и апостолов. Арамейский на многие века стал средством межэтнического общения на Ближнем Востоке, а созданная арамеями письменность послужила основой для множества алфавитов самых разных племен Евразии. При этом арамеи не были «государственным» народом — их эфемерные царства были раздавлены в IX–VIII вв. до н. э. катком ассирийской экспансии, и в дальнейшем этот этнос выступал лишь строительным материалом для других великих империй — Нововавилонского царства, державы Ахеменидов, Селевкидов, Рима. Эллинистическая и, на начальных этапах, римская эпохи в Средиземноморье были временем тотального господства греко–римской культуры, отодвинувшей на обочину истории ближневосточные народы, которые полностью приняли новые правила игры и склонились перед цивилизацией завоевателей. Ареал расселения арамейского этноса с сер. I в. до н. э. оказался разделен по Верхней Месопотамии между двумя великими империями — Римом и Парфией, а потом сменившими ее Сасанидами (226–651). Семьсот лет западные и восточные сирийцы жили в разных государствах, весьма контрастных в культурно–политическом отношении, но равно чужих по отношению к населению Благодатного Полумесяца.

Однако в первые века новой эры арамеи перестают быть просто «этнографическим материалом». На Ближнем Востоке начинаются явственные подвижки цивилизационных пластов, одновременное формирование множества новых религий, культур, идентичностей, преодолевших комплекс неполноценности перед эллинской мудростью. Христианство стало мощнейшей силой, сотворившей молодые этно–культурные общности Восточного Средиземноморья, в том числе средневековую новоарамейскую культуру, традиционно именуемую сирийской[14]. При этом христианское вероучение конкурировало в сирийском ареале с целым рядом культурно–религиозных альтернатив, таких как раввинистический иудаизм, сложившийся в I–V вв. в той же арамеоязычной среде и изначально выступавший как мировая религия прозелитического типа; гностицизм, в том числе его сирийская ветвь, представленная фигурой Бардесана (154–222), одного из создателей новоарамейской литературы; манихейство, возникшее в III в. и копировавшее многие черты христианства, включая стремление к мировладычеству; религия мандеев; динамичные вариации сирийского язычества, как, например, синкретические культы царства Коммагена (I в. до н. э.), исключительно живучая религия Харрана, сохранившаяся до Высокого Средневековья, или попытки религиозных реформ Элагабала, жреца солнечного бога из Эмесы, ставшего в 218 г. римским императором; наконец, целый букет исчезнувших и забытых религиозных течений, вроде иудеохристианства.

Сам христианский сирийский этнос был весьма неоднороден в языковом и культурном плане — его месопотамская ветвь развивалась достаточно изолированно от христианского мира Средиземноморья. Афраат, ведущий богословский авторитет восточных сирийцев середины IV в., ничего не знал о догматах Никейского собора. Возможно, именно эта разобщенность предопределила сложение на Ближнем Востоке конкурирующих богословских систем и последующие церковные расколы, разделившие христианский мир в эпоху Вселенских Соборов. Наука еще далека от понимания глубинных причин, стоявших за схваткой халкидонитства, несторианства и монофизитства. Прямолинейные объяснения церковных расхождений расовым конфликтом семитского Востока и арийского Запада остались в историографических концепциях прошлого и позапрошлого веков, однако определенная роль этнокультурных антагонизмов во всех этих процессах, возможно, присутствовала. В итоге бурной церковно–политической борьбы V–VII вв. сирийский мир оказался разделен на четыре исповедания, чьи приверженцы сложились в особые субэтнические группы: несторианская Церковь Востока; Сиро–яковитская Церковь, придерживавшаяся монофизитского исповедания; православная община, впоследствии получившая наименование «мелькиты» (от сирийскогоmalköye,«царские», то есть сторонники веры константинопольских базилевсов); и марониты, исповедовавшие монофелитское вероучение. Православные компактно заселяли сиро–палестинский регион, местами чересполосно с яковитами и маронитами, кроме того, отдельные общины мелькитов встречались в Верхней Месопотамии, а в аббасидскую эпоху — даже в Багдаде и Центральной Азии. Ранневизантийская арамеоязычная православная культура существовала в тени культуры грекоязычной, общеимперской, доминировавшей на побережье Восточного Средиземноморья, в больших городах региона и монастырях Иудейской пустыни.

Помимо арамеев, эллинизированных арамеев и греков, ближневосточная православная община уже тогда включала значительное число арабоязычных христиан — жителей римских провинций Аравия и Палестина III, охватывавших территории нынешней южной Сирии, Заиорданья, Негева и Синая. Это были оседлые земледельцы; с ними соседствовали христианизированные бедуинские племена Сирийской пустыни, союзники–федераты Византии, охранявшие границы империи. Гассаниды наиболее известны из этих племен, как своей ролью в византийско–персидских войнах, так и участием в церковной политике VI в., противостоянии монофизитства и православия. Некоторые современные арабские христианские кланы претендуют на происхождение от гассанидов, но подобные генеалогические построения отражают скорее богатую фантазию их создателей. Волна мусульманских завоеваний разметала бедуинские христианские племена; последние из них вынуждены были принять ислам во второй половине VIII в.

Арабские завоевания VII в. привели к включению восточной половины Византии — Сирии, Египта, Восточной Анатолии и Северной Африки — в состав халифата. Политические потрясения первоначально мало повлияли на духовную и материальную культуру ближневосточных христиан. Они оставались в лоне того же грекоязычного византийского духовного пространства. С территории Арабского халифата происходит целый ряд классиков православного богословия, литературы, литургики, аскетики VII–VIII вв., от Иоанна Лествичника до Иоанна Дамаскина. Однако через полтора века после завоевания, на рубеже VIII–IX вв., Христианский Восток вступил в полосу кризиса, сопровождавшегося депопуляцией, исламизацией (по оценкам ученых, мусульмане стали составлять большинство населения в Сирии и Египте к 900 г.), культурным упадком, сокращением контактов с Византией, утратой знания греческого языка и постепенной арабизацией христианского населения. С этого времени можно отсчитывать сложение современного этноса православных арабов — он появился в результате арабизации сиропалестинских арамеев.

Сдвиги в языковой ситуации у православных Ближнего Востока стимулировали массовые переводы в монашеской среде христианской литературы с греческого и сирийского языков на арабский, а также появление на этом языке оригинальных сочинений житийного, апологетического и полемического содержания. Эти тексты должны были удержать арабоязычных мелькитов в лоне православной традиции и дать им духовную опору в условиях непростого сосуществования с исламом и конкурирующими христианскими исповеданиями. «Отцом нации» православных арабов можно назвать монаха лавры св. Саввы, а потом епископа Харранского Феодора Абу Курру (750–825), писавшего богословские трактаты не только на греческом и сирийском, но и на арабском языках. Самые первые арабские православные тексты предположительно датируются 770–ми гг., а в IX в. арабоязычная мелькитская литература становится уже вполне сложившимся явлением.

Зародившись в монастырях южной Палестины и Синая, православная арабская письменность в X в. распространяется в Сирии и Египте. Крупнейшей фигурой мелькитской культуры той эпохи выступает историк и богослов Александрийский патриарх Евтихий (Са‘ид ибн Батрик) († 940). В XI в. культурной столицей мелькитов становится Антиохия, на столетие с небольшим (969–1084) отвоеванная византийцами у мусульман. Политические границы того времени были довольно прозрачными, и арабо–православная культура существовала как единое целое на территории Александрийского, Антиохийского и Иерусалимского патриархатов, входивших в состав самых разных государств: Византийской империи, Фатимидского халифата и зажатых между ними буферных мусульманских княжеств северной Сирии.

Продолжателем летописной традиции Евтихия Александрийского выступает хронист Яхья Антиохийский († после 1034 г.), переселившийся из Египта в Антиохию. Там же ‘Абдаллах ибн аль–Фадль аль–Антаки († 1051) и другие переводчики переложили на арабский творения греческих св. отцов. Начиная с середины X в. ближневосточные православные снова вовлекаются в орбиту влияния грековизантийской культуры, среди монашества Синая, Иудейской пустыни и Дивной горы под Антиохией растет число выходцев с Балкан и Кавказа, греческий язык и литургические традиции все более распространяются в мелькитской среде.

Наряду с православными арабами на Ближнем Востоке до XVI в. и дольше сохранялось значительное число сироязычных мелькитов, особенно многочисленных в центральной Сирии между Дамаском и Хомсом и в горах северного Ливана. Продолжалось сироязычное православное книгописание, однако оно существовало в рамках консервативной крестьянской субкультуры, ориентированной на воспроизводство религиозной традиции, а не на духовное творчество. Творческая энергия мелькитов находила выход в лоне арабоязычной литературы, развивавшейся в больших городах, таких как Антиохия, Дамаск, Каир, Халеб (Алеппо), и крупных монастырских центрах.

В конце XI в. Византия потерпела поражение от тюрок–сельджуков и потеряла большую часть своих азиатских владений, в т. ч. Антиохию. Вскоре Ближний Восток стал ареной борьбы мусульман и крестоносцев. Европейские рыцари овладели Иерусалимом (1099) и к началу XII в. распространили свою власть на сиро–палестинское побережье, Заиорданье, среднее течение Евфрата. Хотя ближневосточные христиане воспринимались католиками как еретики или схизматики, а православные церковные структуры во владениях крестоносцев систематически подавлялись, XII–XIII вв. были временем динамичного развития арабо–православной культуры по обе стороны границы между государствами крестоносцев и их мусульманскими противниками.

Новый кризис Христианского Востока начинается в конце XIII в. на фоне окончательных поражений крестоносцев и монгольского нашествия, вызвавшего в мусульманской среде всплеск апокалиптических настроений и религиозной нетерпимости. Значительная часть православных культурных центров региона, как Антиохия и монастыри Дивной горы, были физически уничтожены египетскими мамлюками в ходе войн с крестоносцами. Антиохия после разгрома мусульманами в 1268 г. перестала существовать как город; престол Антиохийских патриархов после столетия скитаний утвердился в Дамаске. Периодически повторявшиеся в конце XIII–XV вв. кампании религиозных гонений в государстве мамлюков привели к глубокому упадку христианских общин Сирии и Египта, новым волнам исламизации, запустению монастырей, прекращению иконописания, крайнему оскудению литературного творчества. Если ко времени прихода крестоносцев христиане еще составляли около половины населения Ближнего Востока, то в позднее Средневековье их абсолютная и относительная численность значительно сократилась. Согласно османским налоговым переписям XVI в., доля христиан в населении сирийских провинций достигала 15 %. Эти цифры, правда, считаются заниженными, но едва ли намного. Социальная архаизация и утрата книжной культуры в среде православных арабов, особенно в периферийных горных и полупустынных областях, в конечном итоге привели к тому, что черное духовенство и высшая иерархия Александрийского и Иерусалимского патриархатов заполнились выходцами из греческой среды, оттеснившими арабов от управления Церковью. С 1534 г. и по настоящее время во главе Иерусалимской Церкви стоят греки. Арабское высшее духовенство и интеллектуальная элита сохранились только в Антиохийском патриархате.

Из состояния кризиса Христианский Восток стал выходить лишь после османского завоевания Сирии и Египта (1516–1517). Относительно стабильный и веротерпимый османский режим, стимулировавший демографический и экономический подъем ближневосточных христиан, а также включение мелькитов в общее политическое и духовное пространство с православными Балканами способствовали культурному оживлению православных арабов в конце XVI в. (т. н. Мелькитский проторенессанс) и в еще большей степени — в XVII в. (Мелькитский ренессанс). Свою роль сыграл и исторический вызов со стороны католического мира эпохи Контрреформации, попытавшегося вобрать в свою орбиту Христианский Восток и заставившего мелькитских книжников и иерархов впервые со времен Крестовых походов задуматься о противостоянии Восточного и Западного христианства и своем месте в этой картине мира. Мелькитские книжники стремились преодолеть духовную изоляцию своего народа, интегрировать его в общеправославную культуру, унифицировать по греческим образцам литургическую традицию, перевести на родной язык важнейшие тексты византийского и поствизантийского литературного наследия. В северном Ливане — очаге Мелькитского проторенессанса — активизировалось монашеское движение, были возрождены из руин многие обители, в т. ч. Баламандский монастырь, ставший одним из важнейших культурных центров православных арабов. В кругах духовенства рос интерес к традициям византийского монашества. Появился ряд подвижников, чье аскетическое рвение далеко выходило за рамки монашеского стиля жизни, характерного для раннего Нового времени. В их числе был Мелетий Карма (1572–1635), будущий митрополит и Антиохийский патриарх (под именем Евфимий II), инициатор Мелькитского ренессанса.

Мелькитская элита стала открывать для себя православный мир, символом чего стали долгие путешествия арабских архиереев и патриархов за милостыней к северным единоверцам — в Дунайские княжества, на Украину, в Русское государство, грузинские земли.

Антиохийский патриарх Иоаким V Дау, посетивший Москву в 1586 г., был первым, с кем русское правительство обсуждало вопрос учреждения Московского патриаршества. Патриарх Макарий III ибн аз–За‘им (на кафедре в 1647–1672 гг.), побывавший в Москве дважды, в 1655–1656 и 1666–1668 гг., сыграл заметную роль в проведении церковной реформы патриарха Никона, а потом в судебном процессе над ним. Сын Макария архидиакон Павел Алеппский (1627–1669) составил описание первого путешествия своего отца, фактически энциклопедию культурно–политической жизни народов Восточной Европы и Леванта, труд огромного объема и информативности, ставший вершиной арабо–православной литературы. Тесные связи России с Православным Востоком и регулярная отправка милостыни ближневосточным единоверцам продолжались до эпохи Петра I, когда вестернизированная петербургская империя утратила интерес к духовным ценностям и геополитическим устремлениям «Третьего Рима».

Наряду с контактами с православными народами севера мелькиты в раннее Новое время взаимодействовали и сримо–католическим миром. Ближний Восток стал полем деятельности латинских миссионеров, стремившихся вовлечь в унию с Римом восточных христиан. Первые такие попытки приходятся на 1580–е гг., времена патриарха Иоакима V Дау. В то время в арабо–православной среде доминировал негативный по отношению к католичеству настрой, в полной мере отразившийся в первом памятнике арабской антилатинской полемики, «Ответе папе Римскому» митрополита Анастасия ибн Муджаллы. В следующем столетии, при Макарии аз–За‘име и его преемниках, отношения антиохийского клира с западными миссионерами становятся более дружескими. Многие восточные иерархи стремились к сближению с католическим миром, чтобы преодолеть невежество и отсталость своего народа; предпринимательские круги арабов–христиан были заинтересованы в сотрудничестве с европейскими Левантийскими компаниями и покровительстве западной дипломатии. Растущее с конца XVII в. ослабление Османской империи подталкивало ближневосточных христиан к ориентации на Запад, новый мировой центр силы. Все это в конечном итоге привело к сложению в среде православных арабов прокатолической группировки и последующему расколу Антиохийской Церкви на униатскую и православную ветви (1724). В условиях конфликта с католиками православная партия была жизненно заинтересована в поддержке греков–фанариотов, тесно связанных с Высокой Портой, и оказалась в полной зависимости от Константинопольской Церкви. В результате антиохийский патриарший престол перешел в руки греков, подобно двум другим ближневосточным патриархатам. Однако греческое влияние в православной общине Сирии было не таким тотальным, как в Палестине и Египте, сохранялось немалое число архиереев и книжников арабского происхождения. XVIII — нач. XIX в. прошли под знаком ожесточенного противоборства православной и униатской общин, породившего, среди прочего, вал полемической литературы. Обе стороны доказывали свое правоверие и историческое преемство с древним Антиохийским престолом. В ходе идейной полемики католическая ветвь сумела присвоить себе традиционное самоназвание православных арабов «мелькиты». К сер. XIX в. противостояние двух Церквей потеряло свой накал, а их последователи оформились в отдельные достаточно замкнутые субэтносы.

XIX век стал временем радикальной социо–культурной трансформации Османской империи, когда под давлением Великих держав Высокая Порта пошла на отмену традиционных бытовых и юридических ограничений христиан и уравнение в правах подданных разных исповеданий. Вовлечение Ближнего Востока в мировую экономическую систему способствовало быстрому росту благосостояния христианских предпринимателей — процветающих посредников европейских компаний. Одновременно разорялось кустарное мусульманское ремесло и традиционная торговля, не выдерживавшие конкуренции с продукцией европейской промышленности. Растущее социальное напряжение и недовольство мусульман усугублялись резкими изменениями в религиозной политике государства, к которым не было готово ни христианское, ни мусульманское население. Все эти противоречия в конечном итоге выплеснулись в серию беспрецедентных религиозных конфликтов на арабском Востоке, самыми кровавыми из которых были друзско–маронитские войны в Ливане 1842, 1845 и 1860 гг. и Дамасская резня 1860 г., унесшая жизни тысяч христиан.

В 30–40–е годы XIX в. Россия снова открыла для себя Православный Восток. Одной из ключевых фигур русской политики в сиро–палестинском регионе в середине XIX в. стал архимандрит (позднее епископ) Порфирий (Успенский; 1804–1885), первый глава Русской духовной миссии в Иерусалиме, церковный деятель и ученый страстного и неутомимого темперамента. Растущий поток русских паломников в Святую землю и стремление сохранить остатки арабской православной общины, таявшие под воздействием католической и протестантской пропаганды, стимулировали активное проникновение на Ближний Восток российских государственных и общественных структур. С 1882 г. русское присутствие в Сирии и Палестине координировало Православное Палестинское общество, позже получившее наименование Императорского, — полугосударственная организация, возглавлявшаяся членами царствующего дома и обладавшая серьезными финансовыми ресурсами. Одним из направлений деятельности общества было развитие образования для православных арабов, что должно было оградить молодое поколение от влияния западных миссионерских школ.

Знакомство арабов–христиан с современной европейской культурой способствовало распространению в их среде секулярных, либеральных и националистических идеологий. Набирающий силу национализм православных арабов пришел в конфликт с аналогичным греческим национализмом высшего духовенства ближневосточных Церквей. Последняя четверть XIX и начало XX в. прошли под знаком перманентного противостояния греческих иерархов и их арабской паствы, добивавшейся возвращения патриарших престолов в руки арабов. Российская дипломатия и общественное мнение всецело поддерживали арабов в силу традиционной враждебности панславизма и греческоймегалоидеи,а также рассчитывая на превращение православных арабов в агентов влияния России на Ближнем Востоке. В 1899 г., после долгой борьбы, арабам удалось возвести на Антиохийский престол своего соплеменника митрополита Мелетия Думани (Мелетий II), вслед за чем греческие митрополиты были выдавлены из Антиохийского патриархата. Пророссийская ориентация арабского клира была подчеркнута визитом патриарха Григория IV Хаддада в Петербург на празднование трехсотлетия дома Романовых в 1913 г. Патриарх преподнес в подарок императору Николаю II коллекцию старинных арабо–православных рукописей[15]. В результате книжные собрания Петербурга встали в один ряд с крупнейшими зарубежными коллекциями арабских манускриптов.

Мировая война и революция 1917 г. снова разорвали связи России и православных арабов. Пытаясь выжить в доминирующем мусульманском окружении, арабо–христианские интеллектуалы пропагандировали светские — левые или националистические — идеи как способ преодоления межконфессиональной розни и сплочения всех арабов перед лицом западного империализма. Из одних и тех же арабских православных кланов выходили епископы и коммунистические активисты; самые брутальные палестинские полевые командиры, как Жорж Хабаш, основатели идеологий баасизма (Мишель Афляк) и пансирианизма (Антун Са‘аде), влиятельный философ и публицист Эдвард Са‘ид — все они были православными по рождению, хотя многие из них приносили свою православную идентичность в жертву надконфессиональным идеологиям.

Пробуждение религиозного сознания и всплеск исламского радикализма на Арабском Востоке, ставшие особенно очевидными в последние годы, привели к краху проекты построения арабских национальных государств и попытки христиан вписаться в эти проекты. Массовая эмиграция христиан, начавшаяся еще в конце XIX в., ведет к катастрофическому падению их численности на исторической родине. Если в XIX в. христианские общины Леванта переживали демографический взрыв и к началу Первой мировой войны достигли рекордной в Новое время доли в составе населения региона — 25 %, то в XX столетии их удельный вес начал быстро падать за счет более низкой, чем у мусульман, рождаемости, эмиграции, и других факторов. По состоянию на конец прошлого века насчитывалось ок. 300 тыс. православных в Ливане, 500 тыс. — в Сирии, 33 тыс. — на территории Израиля, 41 тыс. — в Палестине, св. 80 тыс. — в Иордании и несколько тысяч в ряде других стран Ближнего Востока. Всего в Леванте проживало чуть меньше миллиона православных и еще ок. 400 тыс. — в диаспоре, в частности в Северной и Южной Америке.

Христианский Восток ныне стоит перед лицом сильнейшего цивилизационного вызова, и само дальнейшее существование ближневосточного православия остается под вопросом. В этих условиях особенно важно сохранить культурное наследие православных арабов и донести знание о нем до широкого круга людей. Эту цель и преследует настоящая Антология.