Федотов, Эрн, Ленин

В завершение обговорим историко-философский контекст: ни в коем случае не в полноте, не систематически, но — через ряд иллюстраций, отдельных кейсов. «Соседи» Лосского по контексту, Федотов и Эрн, показали, что социализм — «изобретение» христианства, проекция христианства на социально-экономическую плоскость{117}. Метод Федотова называют «метафизической социологией» (метод Лосского, по аналогии, можно было бы назвать «социологической метафизикой»): христианский демократический социализм не просто провозглашается, но проводится тщательный анализ того, как его ценности могут конкретно политически, экономически войти в жизни, какие социальные силы могут выступить агентом соответствующих изменений и т. п.{118}Социальные, политические, экономические идеалы Федотова — такие же, что и у Лосского, но выраженные много более тщательно, детальнее, «ближе к жизни», чем у последнего: «производственная демократия» (демократический социализм){119}, осуждение диктатуры, национализма, суверенитета национальных государств, апология надгосударственного/наднационального объединения{120}и т. п. Федотов, как и Лосский, до конца жизни был приверженцем социализма, и, как и Лосский, видел его первые воплощения в западных «обществах благоденствия»{121}. Как и Лосский, он осуждает советский социализм не как собственно социализм, а как диктатуру{122}.

Федотов утверждал:

«В отличие от народничества, которое по своей отрешенности могло развиваться только в сектантство, марксизм в социально-классовом сознании своем и догматизме системы таит потенции православия: они были вскрыты вышедшими из него вождями новой богословской школы»{123}.

Похожую мысль мы уже встречали у Лосского: диалектический материализм есть неудачная (ибо не до конца проведенная) попытка превзойти оппозицию идеализм/материализм, то есть снятие модерного мышления и возвращение к христианской метафизике. Владимир Эрн, которого можно причислить и к «метафизической социологии» (как теоретика теологически обоснованных стачек, забастовок, профсоюзов{124}), и к «социологической метафизике», в рамках последней аргументировал, что свободу, справедливость, социализм невозможно обосновать на основе механистически-материалистической, рационалистической, детерминистской метафизики{125}. Для эмпирического, конкретного социального, политического, экономического осуществления свободы, справедливости, социализма необходимы соответствующие онтологические условия: бытие само в себе должно быть некоторым образом свободой, справедливостью, «социализмом». Критика марксизма (как, впрочем, и модерного мышления вообще) осуществляется Эрном и Лосским не с «консервативных» позиций, а с либертарно-эгалитарных. Вообще, задним числом в текстах Эрна считываются коренные черты левого постмодерного (но не «постмодернистского», конечно) дискурса: критика картезианства и модерного мышления в целом{126}, критика индустриализма{127}, колониализма (и даже европоцентризма){128}и милитаризма{129}с прямым увязыванием этих последних с формацией модерного разума. Преодоление этой последней, по Эрну, достигается через то, что ныне назвали бы «теологическим поворотом»{130}: в частности, он почти дословно предвосхищает программу неопатристического синтеза{131}— в целом таким же путем идут и Лосский со своей системой христианской метафизики и Федотов со своей теологически фундированной этикой, социально-политической аксиологией. Важно видеть, как у всех троих мыслителей тесно увязаны теологический, теоретико-философский, историко-культурный, социально-политически-экономический уровни их мышления.

Возвращаясь к марксизму и в связи с только что упомянутыми взаимосвязанными уровнями. — В некогда канонизированной, а ныне осмеянной книге «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина{132}находим удивительное сходство с писавшейся в то же время, что и она, «Борьбой за Логос» Эрна: то, что начинается с критики новейшего неокантианства, развивается в полномасштабную критику модерного мышления вообще (в форме диады идеализм / «вульгарный материализм» с выбором в главные оппоненты Беркли — как и у Эрна) и апологию живой активности, живой реальности мира в противовес претензиям «познающего субъекта» (опять же — как и у Эрна). Религиозные аспекты (бешеная ненависть Ленина к религии, религиозность Эрна, Лосского и Федотова) мешает нам видеть их в целом весьма схожие философские интенции и интуиции.

Ленин, разумеется, — весьма и весьма слабый метафизик, не в пример Эрну и Лосскому. Зато он в отличие от них смог сохранить верность Универсальной Истине в конкретной политической ситуации — выступить против милитаризма и национализма. На такую смелость — вопреки своей метафизической смелости — и на такую верность Универсальной Истине — вопреки своей теоретической верности ей — оказались не способны Эрн и Лосский: первый провалившись в милитаризм{133}, второй — в национализм{134}. Но как раз Федотов, центр тяжести мышления которого находился не сколько в метафизике, сколько в области социально-политической конкретики (как и у Ленина), смог избежать обоих провалов{135}. Любопытная вырисовывается формула: верность Универсальной Истине легче сохранить, если ударение в сцеплении метафизика/политика падает на второй член. Впрочем, сама вера в Универсальную Истину (верность ей) предполагает, конечно, и ее метафизику, и тут, конечно, с большим отрывом лидируют Лосский и Эрн. Так или иначе мы видим, что Лосский, Эрн, Федотов, Вышеславцев, Ленин, Лифшиц, Батищев движимы одними теоретическими интуициями и социально-политическими идеалами{136}.

Система и ее перепад в миф

Вообще философия Лосского — это такая (внешне) типическая рационалистическая система (даже — «Система» а-ля Кант, а-ля Гегель, одна из последних в таком роде), какие любили строить в модерне: вот вам теология, вот вам теодицея, вот вам онтология, гносеология, логика, аксиология, этика, эстетика. Все аккуратненько положено на свою полочку, в свою папочку, приведено во взаимную связь и т. п. В общем, «метафизика» в ее худших чертах, как ее разоблачило, деконструировало постметафизическое мышление: «живая жизнь» реальности, Бог, свобода, зло, дух, история и пр. — все оказывается до конца, беспощадно рационализованным, препарированным, таксидермированным, убитым и рассованным по коробочкам стройной системы; система убивает и подменяет собой реальность (у Лосского особенно все это отвратительно выглядит в теодицее: как лучший здесь пример опять можно привести «Бог и мировое зло»: теодицея в ее наихудшем виде — простроенной в логике «сами виноваты», в прямом противоречии с Евангелием (см. эпизод со слепорожденным{137}).

Но здесь есть два интересных аспекта. 1. Именно в такой типической метафизической системе мы вдруг обнаруживаем обоснованный демократический социализм: «Бог, бытие, добро, истина, красота, ценности» и пр. вдруг складываются в систему, из коей логично вытекает демократический социализм. 2. Весь систематизм, рационализм Лосского служит прикрытием для чего-то, что можно было бы назвать нахальнейшей мистикой: мир оказывается иерархией «царств», где каждый электрон, бактерия, дерево, зверь, человек, звезда, ангел, демон на самом деле — «субстанциальный деятель», то есть свободный личностный дух, путешествующий в пространстве-времени путями перевоплощения душ, притом сам будучи сверхпространственной-сверхвременной монадой; речь вдруг заходит о бессмертной духовной плоти, о вселенском теле и пр. и пр. и пр. Система оказывается законченным рационализмом лишь внешне, на глубине же (не такой уж и глубокой), внутри бушует ураган чего-то, что сложно назвать чем-то рациональным; мы оказываемся вдруг не на территории философии, не метафизики и теологии даже, а в темном текучем мерцающем исчезающем ненадежном неевклидовом пространстве мифов, мистики, видений. Система сама в себе рассыпается, а остается лишь «интуиция» свободы как основания бытия; свободы, которая свободно же идет (зачастую весьма кружными путями через падение, зло и рабство) к созиданию мира как прекрасного благого целого; интуиция живой жизни реальности как свободы-личностности-соборности-блага-красоты.

Конечно, любая «система» всегда была лишь прикрытием, «оправданием», по определению невыполнимой рационализацией каких-то «интуиций»; априори всегда до конца не осуществимой символизацией какого-то Реального, априори несводимого к любым символизациям; но у Лосского это может быть видно как нигде больше: крайний рационализм тут сразу же, сам в себе, сам собой перепадает в мистику и миф; аутодеконстуируется; такая, казалось бы, стройная система точных понятий, такая железная выверенная продуманная логика (прямо как у «немцев») сразу же предстает свистопляской смутных образов, мистическим бормотанием. Здесь модерная метафизика ясней, явней всего выворачивает свое нутро, показывает свое глубинное устройство. Короче, пограничное явление — с одной стороны рационалистическая метафизическая система, с другой — «свободная теософия», выплески мистических (фантазийных, если угодно) созерцаний: «два в одном», так сказать; гибрид, мутант.

В конце концов, Система, Абсолютная Истина возможна ведь как артикуляция «всего». Но коль скоро история не закончилась, «все» артикулировать невозможно вплоть до Конца истории. Или: Абсолютная Истина должна артикулировать «все», «мир». Но мир сингулярен, уникален, его не с чем сравнить, ибо все, что можно сравнить с чем-то другим, — это часть мира, включено в мир. Это значит, что нельзя вывести никаких схем, законов, системы. В какую систему, в какую таблицу запихнешь мир? Мир «случился», и это необъяснимо, ибо все, что объяснимо, — внутри мира. Или: если мы утверждаем бытие Бога, то мы утверждаем апофатическую бездонную тьму, которую нельзя артикулировать по определению. Предвечное Молчание, Мрак и Тайну невозможно артикулировать: Реальное всегда больше Символического, жизнь всегда больше мышления и языка, причем так, что мышление/язык включены в жизнь, суть ее проявления. И как раз сама «истина», как и ее трансцендентальное совпадение с «красотой», «благом», «бытием» и прочее, «существует» именно ведь в этой Темной Молчащей Бездне, проявляющей себя Светом и Словом; но чтобы мыслить так, нужна рациональность немодерного типа. «Система» невозможна историософски (ибо история не кончилась, всегда чревата новым: Грядущее неизвестно, а значит, не включаемо в Систему), онтологически (ибо мир есть сингулярное «все» и его не засунешь в любые классификации) и теологически (ибо Бог есть апофатическая, непознаваемая Тайна, которая дает начало всякой истине и всякому слову, но сама бездонна и темна). Мышление, мыслящее Бездну, знает, что Система невозможна и мнить ее построить есть хула на Бездну; и мыслит оно в причастии к Бездне, но не мнит осмыслить Ее саму, оно мыслит «от» Бездны, но не самую Бездну, и возводит себя к самому источнику мышления, где трансцендирует и вырывается, а не обретает «абсолютное понятие» или что-то вроде него. Истинная мысль о Бездне есть знающее незнание, как всегда и утверждало классическое христианское мышление.

И вот у Лосского Система сама в себе опрокидывается в свою противоположность, и как бы сама себя преодолевает и так — как бы бессознательно, вопреки себе — приходит (скорее негативно, в своих срывах и странностях, в упрямстве исполнить свое неисполнимое задание артикулировать «все», где рассудок перепадает в безумие) к чему-то напоминающему классическое христианское мышление — мышление рациональное, и именно потому не мнящее возможным построить Систему, построить метафизику (в онтотеологическом смысле).

Особая привлекательность философии Лосского в том, состоит, что она — типичнейшая онтотеология, но такого рода, что она сама в себе взрывается, и на выходе получается нечто весьма странное, интересное, причудливое. — Сказанное может сбить с толку в понимании мысли Лосского: если вывести за скобки с одной стороны рационалистический систематизм, с другой — мифологичность, то эта мысль окажется все же здравой, во многом удачной попыткой философской артикуляции христианства; в частности вот социальная философия или многие другие области мысли Лосского. Все же у Лосского был сильный ум со вкусом к логическому, последовательному мышлению, с ясной, глубокой интуицией христианских истин (и необыкновенно обаятельный, симпатичный ум — если так можно об уме сказать). Он чувствовал, что надо выбираться из тюрьмы модерного (идеалистического/материалистического) мышления, но продолжал мыслить внутри него, откуда и причудливость его философии. Нужно было выразить инструментарием модерного мышления нечто такое (Бог, свобода, личностность, живая жизнь реальности, сплошную индивидуальность и несводимость каждого момента реальности), что просто-напросто не поддается выражению инструментарием модерного мышления: и вот отсюда вот это двойное искривление, создающее на выходе нечто хоть и странное, но чрезвычайно симпатичное.

Александрия

И если продолжить рассуждение: эта странность, пограничность обещала актуальную мысль, как мы ее знаем в первой четверти XXI в.: Лосский — один из первых, кто на основании феноменологии преодолевает (пытается преодолеть) модерную метафизику, совершает теологический поворот, приводящий к чему-то вроде новейшего материализма и пр. (реальность есть контингентность, индетерминированность временно-пространственных событий); темной онтологии («материя» есть совокупность сверхкачественных, «темных» акторов: реальность есть контингентные сборки их активностей); плоской онтологии (акторы, образующие все векторы, уровни, измерения реальность онтологически равны); и пр. и пр. Вообще, в философии Лосского есть множество интереснейших различных концептуальных тенденций, о которых, к сожалению, нет места говорить. Главное ухватить, что в философии Лосского мы находим сам момент перепада от модерна к постметафизике, где обретаются такие разные движения, как феноменология, новые теологии, новые материализмы, либертарный социализм, плоская онтология: но все упрятано в Систему, поэтому многие ее аспекты — весьма причудливы, поэтому эти концептуальные тенденции приходится распутывать из нее.

Если говорить в глобально-историческом контексте, то все перечисленные мыслители намечали пути от сгоревшего в мировых войнах и тоталитаризмах классического капитализма к гипотетическому посткапитализму (чьими предварительными и на сегодняшний день отжившими себя формами были советский социализм и западные социал-демократии) — к информационному, постиндустриальному обществу (это, конечно, требует большого количества оговорок, уточнений, нюансировок: в нашем тексте намечается только некоторая мыслительная перспектива, но не утверждаются какие-либо «выводы»). Это позволяет обосновать выдвигаемое здесь сродство Лосского с Харманом, Ленина с Мейясу и т. п. — актуальная мысль с формационной точки зрения осуществляется «александрийски» — в промежутке между одной уходящей формацией (классический капитализм-индустриализм уже мертв) и другой наступающей (гипотетический посткапитализм-постиндустриализм еще не наступил): как некогда неоплатонизм/патристика осуществляли себя в промежутке между Античностью-рабовладением и Средневековьем-феодализмом. Как тогда невозможно было угадать, что будущее мышления за Оригеном, а не за Плотином (первый закладывает основы средневекового мышления, последний подводит итоги античного), так и сейчас невозможно указать, какое мышление будет характерно для грядущей формации — коль скоро она еще не наступила. Отсюда — «постмодернизм»: смесь все более изощренных, уточняющихся повторов старого мышления, смешанного с проектами грядущей мысли. Мысль вынуждена ходить кругами — до тех пор пока не определится логос новой эпохи/культуры/формации, что означает ведь: мы находимся внутри бифуркации возможных грядущих эпох, в борьбе за формацию грядущей эпохи, что в философской перспективе означает: в борьбе за определение логоса грядущей эпохи. В этом, однако, есть одно преимущество: упомянутое уже уточнение. С каждым новым кругом старое мышление все с большой точностью показывает свою ценность, мощность. Так ООО разрабатывает те же дискурсивные возможности, что разрабатывали Лосский и Ленин: однако именно разработанность, утонченность, точность ООО позволяет увидеть в дискурсах Лосского и Ленина — обсмеянных, отброшенных — актуальнейшую мысль: актуальнейшую, ибо сущностно мысль по-прежнему пребывает в межформационном промежутке, в александрийстве. Большой контекст дискурсов Лосского и Хармана — один: и не только в узкофилософском смысле (феноменология, разбирательство с Кантом и т. п.), но и — что важней и конкретней — социальный, исторический: та социально-экономическая, эпохальная реальность, что порождала на этапе своего формирования дискурс Лосского, она же на своем позднем этапе — и сейчас мы предельно огрубим — порождает и дискурс Хармана. Итак, наш «сравнительный анализ» (жанр, конечно, сам по себе дурновкусный, надо признать) не произволен, но социологически обоснован (опять предельно грубо: тот же — в крупной структуре — социально-экономический базис порождает тот же — в крупной структуре — дискурс в философии). Лосский, Эрн, Ленин — и вообще русская мысль — должны быть перепрочитаны с этой, «александрийской» точки зрения. — Если тому и суждено случится, то, вероятно, вопреки мощнейшему ресентименту русских интеллектуалов с одной стороны и их интеллектуальной лени с другой; вторая, можно надеяться, после банализации ныне актуальной мысли позволит все же этому случиться; ресентимент заставляет усваивать западные новины; это усвоение по мере банализации трансформирует лень (шаблоны мысли и пр.), что деблокирует заблокированную ранее совокупностью ресентимента и лени дискурсивные возможности: патологическая диалектика русской интеллектуальной культуры.

Лосский — свидетель коллапса классического капитализма (мировые войны, тоталитаризмы, обрушение колониальных империй и т. п.) и возникновения в облаке его обломков — «социализма» (социальных демократий Запада и советской модели социализма на Востоке), осмыслявший все это в своей социальной философии, составляющей один комплекс с его метафизикой и теологией. — Мы («мы» в максимально широком смысле: ОО-мыслители, читатели их текстов и т. д.) в свою очередь — свидетели краха этого «социализма», неолиберального демонтажа социальных демократий и катастрофы советских обществ — свидетели захода капитализма на второй круг: от того и мысль наша вынуждена прокручиваться в опробованных уже траекториях («постмодернизм», и ближе к нашей теме: актуальная мысль наших дней — ООО, неоматериализмы и т. п. — скажем, ополчается на Канта: насколько это и правда «актуально»?); утешение и шанс здесь: в уточнении, в тонкости, в ясности. — Это имеет большое значение для исследований русской религиозной философии: и борьба русских религиозных философов с Кантом, например, и вообще их попытки преодоления диспозитива модерного мышления представляются теперь не курьезами, а предвосхищением актуальной мысли и большим эвристическим ресурсом для этой последней. — Лосский тут особо красноречивый пример: если, скажем, Бердяев оставался в модерной (в экзистенциалистской её версии) оппозиции субъекта и объекта, свободы и природы и т. п., если, скажем, панентеистская линия русской мысли несмотря на великое множество порожденных ею интереснейших идей, увязает в немецком идеализме и платонизме, то Лосский — самый малоценимый из первого ряда русских религиозных мыслителей — не подпадая под подобную критику и предвосхищая ООО — оказывается необычайно актуальным мыслителем.