I.

Русская жизнь возьмет тот курс, который ему укажет народная воля. А народная воля — это комплекс чаяний и желаний крестьянства, потому что городской пролетариат — вторая творящая сила, которую мы отнюдь не игнорируем — по условиям русской жизни связана еще живыми нитями с деревней. Поэтому вникнуть в существо крестьянских дум, чаяний и деловых планов — задача высокой важности ; она имеет отнюдь не теоретический, а совершенно реальный интерес.

Но когда пытаешься осуществить эту задачу, встречаются наростающие трудности. Искомая область представляет собою ряд чрезвычайно запутанных проблем. Где начало, где конец — не ведомо. И тем не менее осознавать их, пытаться разгадывать назревающее решение — необходимо.

Наиважнейшей и найинтереснейшей представляется проблема отношения крестьянства к происшедшему — к тому кровавому вихрю, который продолжает еще, лишь с несколько замедленной силой, взрывать устои старой жизни и перемещать, казалось бы, столь плотно пригнанные, почти сросшиеся, в их недавнем расположении, пласты.

Когда послушаешь речи коммунистов, то дело представляется в таком виде, что крестьянство пленено и захвачено новым строем и восторженно стремится к тому, как бы выразительнее афишировать свою преданность идее коммунизма. При этом намеренно вуалируется отнесением на счет кулаков та ожесточенная борьба, которая, не уменьшаясь в своем напряжении, идет на территории всего Советского Союза и принимает формы персонального антикоммунистического террора — борьба ясная и конкретная. Нам думается, что коммунисты, столь увезенные в преданности себе крестьянства, так же роковым образом ослепляются, как ослеплялась до-революционная власть знаками безграничной «верноподданнической преданности» крестьянства.

Противоположный лагерь, повидимому, так же непоколебимо и, по нашему мнению, так же ошибочно убежден, что крестьянство питает ненависть к новому строю и мечтает только о том, как бы этот строй свергнуть.

Но может быть действия и настроение крестьянства — это поведение раненого и обезумевшего от боли медведя, который ломает и разрушает всё попадающееся ему на пути, поступая при этом совершенно безрассудно, так как этим не угашается боль его раны?

В более широком объеме этот вопрос может быть формулирован следующим образом: охватывает ли крестьянство совершенно ясным сознанием все происходящее, в котором ему приходится быть и активной и пассивной стороной? Или же его отношение к окружающим событиям сводится к бессознательному примитивному восприятию?

Ответ на этот вопрос мы дадим словами беллетриста Эренбурга, писателя в данном вопросе достаточно беспристрастного. — «Не доверяя больше ни попам, ни коммунистам, бородатые сельские хозяева налегали на философские проблемы, учились сами, учили друг друга, учили своих детей, а также родителей, учились до отупения«… («Рвач», стр. 164). Эта «историческая осада знания» дала свои плоды: их горький вкус хорошо знает Калинин и К^о, которых noblesse oblige выступать с докладами пред деревенской аудиторией, заканчивающимися «подачей записок», требующих разъяснения. Это — факт: деревня совершенно сознательно относится к окружающим событиям, уяснила себе их преемственность и связь и лишь доселе не дает своего вердикта в оценке их значения — полезности или неполезности.

К этой основной проблеме тяготеет, будучи с ней теснейшим образом связан и переплетен, целый ряд других.

Исконным стремлением крестьянской России было овладение землей, обрабатываемой руками деревни. Мечта эта исполнилась. Но исполнилась она далеко не так, как того желало крестьянство. Деревня, раз она была в центре латифундии, считала единственно за собой право на овладение всею без остатка земельною площадью этой латифундии. Ее очень мало озабочивало то, что верстах в 15 — 20 была такая же деревня без латифундии, осужденная на земельную тесноту. Восторжествовало начало справедливого поравнения, и нередко бывает, что население латифундарной деревни с осуществлением аграрной реформы понесло явную потерю: оно лишилось тех разнообразных заработков, которые имело раньше в латифундии, а земельная прирезка вышла незначительной. А тут еще давят налоги. И перед трезво-мыслящим крестьянством неизбежно стоит вопрос: выигрыш или потеря?

Такую же сложную проблему представляет собою кулачество. Крестьянству присуще здоровое стремление улучшать свой быт, т. е. жить достаточнее, чем оно жило. Единственный путь к этому — больше зарабатывать. Но мы знаем, с какою болезненной подозрительностью относится коммунистическая доктрина к наростанию крестьянского благосостояния. Разными способами производится обстригание крепнущего хозяйства, и собственник его чувствует себя быстро приведенным в прежнее состояние нищенства.

Преследуя кулачество, абстрактный коммунизм всеми мерами стремится насадить в русской деревне коллективизированное хозяйство, кастрированное по социалистическому рецепту, холодное и неуютное. В этом направлении построены и продолжают строиться все законоположения, регулирующие сельско-хозяйственную политику советских республик. И в этом пункте коммунистическая доктрина врезывается острием в исконный индивидуализм русского крестьянства — индивидуализм именно хозяйственный. Скрепя сердце, крестьянство идет на колхозное принудительное строительство, идет, ругаясь и огрызаясь, ибо иначе не дадут необходимейших предметов инвентаря, откажут в семенах и денежной ссуде, а то чего доброго зачислят в категорию контрреволюционеров. И тем сильнее наростает в крестьянстве протест против колхозного строительства, заглушая симпатии к добровольно устраиваемой кооперации.

Никогда не может примириться и не примирится крестьянство с обидной разницей расценки труда его, землероба, и труда фабрично-заводского рабочего и вообще представителя городского пролетариата. Принужденный отдать за пару сапог урожай netto одной десятины крестьянин рассчитывает пропорцию: да сколько же часов сельской работы ему пришлось отдать за час городской работы? Рассчитывает, конечно, со скрежетом зубовным, чувствуя себя ограбливаемым и низводимым на положение крепостного.

Коллизии эти принесены в русскую деревню потоком революции. Коммунистическая диктатура не ослабляет этих антагонизмов, а даже как бы закрепляет их. Деревня кипит, живет напряженно и озлобленно, ища выхода из этих противоречий. В современном настроении деревни есть одна черта, заслуживающая быть отмеченной: крестьянство имеет непреклонное желание разрешить эти проблемы совершенно самостоятельно, не прибегая ни к чьей помощи, ни словесной, ни тем более деятельной. «Сами — мол заварили кашу, сами ее и расхлебаем; а ты, посторонний, не суйся!» Быть может здесь лежит разгадка той странности, которая не может не поражать наблюдателя: почему крестьянство, будучи недовольно коммунистической властью, все таки эту власть терпит и носит? Крестьянство инстинктивно сознает, что подходит пора устанавливать государственный порядок «всерьез и надолго». Очевидно, в сознании крестьянства не всё еще взвешено, не всё приведено в полную ясность, потребную для акта утверждения, и оно откладывает «этот последний и решительный бой».

В этой нерешительности крестьянства — временная сила коммунистической диктатуры.

Константин Храневич.

* * *

Помещая эту статью известного деятеля кооперативного движения, редакция считает нужным сопроводить ее следующим послесловием. Автор чрезвычайно наглядно показывает, что крестьянский вопрос не решен в Советской России. Старые дореволюционные способы его решения уже изжиты, к путям этим после революции и десятилетия советской аграрной политики возврата нет. Между тем новых путей еще не указано, и о них следует сказать несколько слов.

До сей поры русская политическая мысль колебалась между двумя планами решения аграрного и крестьянского вопроса — планами одинаково крайними и односторонними. Первый из них можно назвать урбанизмом, второй — аграризмом. С точки зрения первого наше селянство считалось простым средством для проведения высших форм промышленного развития России. Деревня приносилась в жертву городу, сельское хозяйство — промышленности, а основное сельско-хозяйственное население почиталось объектом, предназначенным для «стрижки» во имя высших, промышленных целей. Подобный, не всегда осознанный урбанизм проводился у нас в эпоху Империи. Он получил вполне осознанное и идеологически оформленное выражение в аграрной политике русского коммунизма. Для коммунистической системы, в первоистоках своих созданной под впечатлением промышленного развития Европы, нет места крестьянскому хозяйству, как самостоятельной категории экономической жизни. В системе этой всё центрируется около фабрично-заводской промышленности, городское население — в частности пролетариат — является носителем важнейших социальных функций и основных идей, определяющих строение нормального общества. Оттого-то марксистский коммунизм, перенесенный на русскую почву, необходимо стал урбанизмом: крестьянство сознательно было превращено в средство для построения промышленно — социалистического общества и было поставлено под руководство пролетариата.

Как реакция против одностороннего урбанизма, у нас давно уже зрела идея аграризма. Начало ее следует искать в нашем аграрном социализме народнического и эсерского типа с его культом крестьянской общины, как основной формы совершенного общественного устройства. Существуют факты, указывающие, что такой аграризм особенно популярным становится теперь среди остатков разбитого революцией русского народничества, противопоставляющего себя коммунизму и мечтающего видеть будущую Россию «крестьянской» или «селянской». Для построения такой России необходимо создание единой крестьянской партий на классовой основе, — партии, которая будет действовать на основе широкого «демократического» режима (в европейском смысле). Так как крестьянство составляет несомненное большинство нашего населения, то такая партия приобретет и большинство голосов и, без сомнения, станет у власти. Наступит классовая диктатура крестьянства, — построенная на воле истинного большинства т. е. диктатура демократическая и с точки зрения демократической морали допустимая, пусть при господстве ее классовому интересу будут принесены в жертву интересы целого (как они приносятся и теперь при коммунистической диктатуре). Мы знаем, что опыты такой диктатуры в Болгарии находили весьма сочувственное отношение среди некоторых представителей наших народнических и эсерских кругов.

Евразийская крестьянская и аграрная политика одинаково далеко стоит от крайностей и урбанизма и аграризма. Взирая на евразийский мир, как на великое географическое, экономическое и культурное целое, призванное строить свою внутреннюю жизнь на началах возможной самодостаточности, евразийство будет стремиться к сочетанию в единую органическую связь земледелия и промышленности, деревни и города. Город не есть какой-то паразит, выростающий на деревенской почве, город органически нужен деревне, как и деревня нужна городу. Городская культура, материальная и духовная, должна быть органическим продолжением сельской. Мы далеки от крайнего увлечения городом, сторонники которого говорят об «идиотизме крестьянской жизни»; но в то же время мы не отрицаем того, что концентрация интеллектуальных элементов культурного целого до сих пор происходила преимущественно в городах (хотя часто представителями интеллектуального отбора и являлись непосредственные деревенские выходцы). Вполне целесообразны попытки, направленные в сторону образования и воспитания интеллигенции на чисто деревенской почве (образование крестьянских школ, университетов, институтов, просветительных обществ и т. п.). Однако, все эти меры ни в коем случае не могут уничтожить культурной роли города, являющейся исторически преобладающей. Поэтому мы не можем не относиться с решительным отрицанием ко всякому культивированию в крестьянстве односторонних классовых настроений и классового «селянского» эгоизма. Образование классовой крестьянской партии с точки зрения государственной следует считать огромной опасностью, под влиянием которой крестьянство может потерять присущий ему объективный политический смысл. На место его может стать мимолетный интерес дня — и страна, предоставленная его преобладанию, на долгое время утеряет способность к развитию своих культурных возможностей.[16]

Вместе с тем крестьянское население, в особенности в русских условиях, поневоле разрозненно и аморфно, а, стало быть, нуждается в организации. Есть два типа такой организации, которым следует всячески содействовать: 1) экономическая организация — в виде крестьянской кооперации; 2) культурно-политическая в виде образования крестьянских союзов на почве одной общей культурной идеологии (евразийские крестьянские группы). Осуществлению» последнего задания мы придаем особо важное значение. Идея крестьянского союза, как известно, родилась давно и была использована эсерами с политическими целями. Никакой культурной идеологии крестьянству при этом привито не было. В партийной дискуссии среди комсомола снова намечается идея такого Союза, но без всякой одухотворяющей идеологии. Ранее актуальный лозунг «черного передела» теперь потерял смысл, новых не найдено. Крестьянская молодежь, отходящая от коммунизма, эти лозунги ищет и не находит — положение, на которое мы должны обратить самое пристальное внимание. Отличие отстаиваемых нами крестьянских организаций от «партии» в европейско-демократическом смысле, сводится, прежде всего, к тому, что они образуются не на основе специально-политического интереса, направленного к завладению властью посредством выборов, но на основе широких культурных и идеологических потребностей; далее, такие организации не будут играть, наряду с другими «партиями», роль единственного движущего агента политической жизни, каковыми являются политические партии в демократии, — напротив, они предполагают наличность основного государственного костяка в виде правящего отбора, дополнением и частью которого они и будут служить.

Что касается до политических и социальных условий, необходимых для правильного разрешения крестьянского вопроса, то их можно свести к следующим суммарным характеристикам: 1. «Крестьянская Россия», мыслимая по типу атомизированной, западной демократии, является построением нереальным, фиктивным. Движением «снизу», от разрозненных и аморфных крестьянских сил, государства не построишь. Кто предлагает его так строить, тот втайне мыслит, что строителем-то будет он сам, а «мужички» его не выдадут и выберут в «депутаты», — тем более, что за широкими лозунгами дело не станет. 2. Тем более, следовательно, для «Крестьянской России» нужен тот основной костяк, который обеспечивал бы ей не только строение «снизу», но и строение «сверху». Костяк такой возможен только в виде правящего отбора, который должен работать в самом тесном соприкосновении с крестьянскими массами и в постоянном сотрудничестве с ними. Иными словами, не демократия западного стиля, но то, что мы называем «демотией», является единственно реальной формой политического строительства. 3. Социальной системой «Крестьянской России» может быть только функциональная земельная собственность, т. е. собственность, которая не только дает право, но и накладывает обязанности по отношению к социальному целому. Крестьянству должен быть предоставлен простор к обогащению с тем, чтобы отрицательные стороны последнего находили решительное противодействие в нейтрально организованном, надклассовом государственном аппарате.