1.

Область веры определяется отношением к метафизическому, как бы это метафизическое себе не представляли: в виде ли Божества, многочисленного мира духов, добрых или злых, или в виде определяющих ход и жизнь реального мира метафизических сил. Отношение к метафизическому может быть различным. То стремятся к познанию его, находясь в области религиозных представлений, вульгарной либо богословской догмы, то, руководясь теми или иными воззрениями на метафизическое, строят идеал религиозной деятельности и живут по вере. Существование метафизического предполагают, знают о нем и выводят его из происходящего вокруг. Сталкиваясь, например, с неожиданным исцелением больного, уверены, что его исцелил Бог или божий угодник.

Но метафизическое может приобрести еще большую реальность. — Бог во свете живет неприступном, Его нельзя видеть телесными очами, воспринимать чувственно. Однако Его можно почувствовать духом, познать сверхчувственно или мистически, и в этом случае предполагаемое становится реальностью. Пока существует только вера в метафизическое, перед нами, каким бы значением эта вера не обладала, чистая религиозность (или вера). Лишь только к убеждению или вере присоединяется мнимое или реальное ощущение сверхчувственного, — религиозность становится мистической, переходит в мистику, не переставая быть религиозностью. Так превращение евхаристического вина в кровь или гостии в младенца позволяют предполагать что-то происшедшее в метафизическом мире, но не относятся к области мистики, пока не присоединится сюда ощущение прикосновения мирам иным.

Религиозность становится мистикой, когда она направлена на само метафизическое и когда на лицо мнимое или реальное восприятие метафизического. Трудно отделить религиозность от веры. Еще труднее провести грань между религиозным и мистическим. Здесь переливы из одной области в другую еще неуловимее, переплетение принципиально различных моментов еще прихотливее. Переход зависит от какого-то своеобразного поворота сознания, который превращает часто сухую и рационализирующую религиозность в полноценную, эмоционально-живую мистику.

Основной факт мистики — соприкосновение души с метафизическим. Это соприкосновение можно понять двояко: или как активное охватывание душой трансцендентного или как проникновение его в пассивную душу. Можно подыскать указания на активность души или духа в мистическом опыте. Тот или другой мистик, сообщая о своих переживаниях, описывает, как дух его охватывает что-то (Божество), чтобы удержать охваченное при себе. Мистики изображают, как душа жаждет Бога, стремится к Нему, ищет Его. Она — «minnekrank», любовно тоскует и тянется к «Супругу». Мистик деятельно преодолевает все внешнее, постится, истязает свое тело, чтобы проникнуть в Божество.

Но в общем активность души в мистических переживаниях подчеркнута слабо и редко. Бог сам приходит в душу «незваный и непрошеный», «влагает в душу один огонь, одну любовь, одну сладость необычную, в которой она наслаждается и верит, что это от Бога, который сам действует в ней». Любовное стремление понимают, как страстное, но пассивное томление, как мучительную, но безмолвную и недвижную жажду поцелуя «Жениха». Не деятельная мужская страсть, а пассивное женское алкание чужой активности, внутреннее горение, которое не превратится в пламя, а только жадно примет лобзание, отличает мистика. Даже если он деятелен, он ждет мучительно-сладостного прикосновения Божества, добивается всеми своими силами рабского положения супруги. Поэтому мистики и допускают активность души лишь в первичных стадиях мистического процесса, ослепленные идеалом покоя и почти бессознательного пассивного наслаждения. Начав описанием стремления души к Богу, они кончают описанием погружения её в Него, растворения её в несказанном свете, как капля воды растворяется в чаше пьяного вина. В экстазе душа погружается в Божество и лишь самая малая часть её остается в теле, покоясь в сладостном сне. Сам момент экстаза описывается, как безусловно пассивное состояние. Душу пронизывает луч света, который сушит мозг и заставляет трепетать сердце. В наступающей тишине действует и говорит один только Бог, в которого погрузилась душа. В страстном трепете самозабвения приникает супруга на лоно возлюбленного и забывается чутким, но — увы! — кратким сном.

Итак, если мистик и деятелен, он все же мечтает о покое и только в виде полного покоя представляет себе цель своих стремлений. И чем ближе к цели, тем он пассивнее. Уже на «третьей ступени» душа преображается, дух человека низвергается в пучину божественного света. Забывая обо всем, он не чувствует себя и переходит в Бога. Так железо в огне сначала согревается, потом краснеет и, наконец, становясь жидким, переходит в другое состояние.

Пассивное восприятие метафизического сопровождается особенными «неописуемыми» ощущениями. Радость и невыразимое блаженство наполняют душу, а с ними часто сочетается невыносимое страдание. Страдание-наслаждение выражается во вне стонами и странным поведением впавшего в экстаз. И это поведение создает иногда иллюзию активности мистика. — Монахини кажутся безумными. Они смеются, плачут и громко кричат, точно пьяные. Брат Джинепро воркует по голубиному. Сестра Адельгейда кружится в храме вокруг алтаря, и не пойди у неё носом и ртом кровь, она пала бы мертвой от избытка сладости. Но все это лишь иллюзия деятельности, непроизвольные проявления избытка благодати, наслаждения «сладчайшим», «тихим», «кротким» Божеством, в которого объектируется испытываемая радость.

Мистик стремится воспринять Божество и уверен, что Его воспринимает. Везде мы находим искание Бога, жажду Бога и уверенность в возможности общения с Ним, Мистики знакомы, иногда очень обстоятельно, с условиями восприятия Божества, им известна методика мистики, искусство прилепляться к Богу. Вполне возможно и естественно, что алчущий «сладчайшего Иисуса» и создающий условия Его восприятия мистик в момент экстаза отожествляет мнимо или реально воспринимаемое им метафизическое с тем, что он хотел воспринять, хотя бы это метафизическое и не обладало признаками искомого. Сами мистики считаются с возможностью иллюзий, напр. с возможностью принять за божественное влияние дьявольское наваждение. Они стараются установить признаки истинного мистического акта, иногда прямо различают восприятие и отожествление.

«Что это за сладость, спрашивает душа у человека, касается меня иногда при воспоминании о Нем и так сильно и сладко поражает меня, что я вся как бы отчуждаюсь от себя самой и — не знаю куда — начинаю восхищаться? Внезапно обновляюсь я и вся изменяюсь, и становится мне так хорошо, что не могу я этого выразить. Радуется сознание, в забвение уходит вся горечь прошлых печалей, ликует дух, светлеет разум, озаряется сердце, желания наслаждаются; уже вижу я себя в другом месте — не знаю, где — и как бы внутри себя держу что-то объятиями любви, и не знаю, что это такое, но всеми силами стремлюсь навсегда его удержать и никогда не утратить. Как-то сладостно мучается дух, чтобы не отступить от того, что хочет он всегда обнимать. Возвышенно и несказанно ликует дух, как будто найдет он в нем предел всех желаний, и ничего больше не ищет, ничего дальше не жаждет, навсегда желает остаться таким. Неужели это возлюбленный мой? Прошу, скажи мне, чтобы знала я, не он ли это!...»

В приведенном отрывке Гугон из Св. Виктора немного кокетничает, притворяясь, будто не знает объекта своего мистического восприятия. Тем не менее его описание ценно. Оно показывает, как субъективно отожествление воспринимаемого с Богом, отличное от самого акта восприятия. Гугон представляется недоумевающим. Другие мистики находятся в действительном неведении о природе воспринимаемого ими. Так св. Гильдегарда уже на третьем году своей жизни почувствовала, как дрожит её душа перед появившимся ей ярким светом. На 43-м году яркий луч пронизал её сердце и мозг, зажег её душу, тихо пожирал ее не сжигая или сжигал не пожирая. Не все считают воспринимаемое метафизическое Богом. Иногда это Бог, часто Христос, иногда божья любовь, благодать или что-то неопределимое, неясное, какая-то метафизическая сила.¹⁴

Восприятие метафизического и отожествление его с Богом благодатью или чем-нибудь иным — два логически и психологически различимых факта. И благодаря этому мы смело можем сближать восприятие Божества с восприятием метафизического вообще и улавливать общую мистическую природу в самых разнообразных проявлениях мистики.

Мистические восприятия самого Божества не столь часты по сравнению с мистическими актами, в которых объектом восприятия являются благодать или влияние Бога, «дар божий» и т. п. По молитве бл. Умилияны один монах, чувствовавший свою неспособность молиться, удостоился такой благодати, что ее не могла вместить его грудь. Благодать, охватившая Эльзбет Геймбург причиняла такую боль её телу, что она лежала, точно умирающая, в то время, как душа её была полна сладостью небесной. Подобные же состояния переживались большинством святых, и понятие мистического экстаза — extasis или raptus — не обозначает непременно акта восприятия Божества, чаще — проникновение в душу благодати, сопровождаемое особым несказанным наслаждением. А в этой своей форме мистические акты соприкасаются со всякими «озарениями» святого, даже с молитвенным воодушевлением мирянина, когда успокаивается его взволнованная душа, наполняясь радостью и тишиной.

Такое воздействие метафизического на душу понимается, как влияние Божества, хотя не всегда, как само действующее Божество. Это влияние преобразует душу, делая, например, человека способным плакать, плакать так, что на щеках становятся видными полосы от протекших слез, давая ему «дар слез», ценимый «Средними Веками», или дар видеть будущее либо усердно молиться и каяться. Даже самое святость рассматривают как дар божий: человек ее получает и хранит — в этом его задача.¹⁵

Мы могли выяснить в общих чертах природу мистических переживаний, основываясь на данных мистического опыта. Но это еще ничего не дает для ответа на вопрос о распространенности мистического и его значении. Для того, чтобы двинуться по этому направлению вперед и ближайшим образом представить себе мистические моменты религиозности, нам нужно обратиться к отражению мистики в религиозной вере. — Мистический опыт сам по себе должен был приводить к известным положениям религиозной веры, и обратно эти самые положения должны были вызывать к жизни и питать мистику. Отражаясь в религиозности, мистика часто перестает быть мистикой; идеи и умозаключения заступают место непосредственного переживания, и все начинает пониматься внешне и механически. Опыт костенеет, кристаллизуется в идею религиозности. Но всегда открыта возможность обратного пути — превращения религиозного в религиозно-мистическое, мистическое оживление идеи.

Весь культ— реально или потенциально — проникнут мистикой, являясь как бы комментарием к выше развитым соображениям. В культовых актах, в любом таинстве — не одни богословы уверены, что таинства «continent et conferunt gratiam» — проявляет свое действие знакомое нам метафизическое. В культе за видимым и реальным проходит невидимое и метафизическое. Внешние акты в таинствах ничтожны по сравнению с их внутренним трансцендентным содержанием. — «Немножко воды и три слова, и если на душе даже тысячи-тысяч грехов, от всех очищает ее таинство крещения, от вины и наказания. Такова сила его!» Неудивительно после этого, что в опасных случаях торопятся крестить, и крестят водой, произнося сакраментальные слова, едва показавшуюся из ложесн головку ребенка. Согрешил человек после крещения, и есть еще одно сильнейшее средство — покаяние. Здесь нужны только слова, и слова без воды довлеют для очищения души от греха-вины. В обоих случаях происходит таинственное и великое явление, проявляется «безмерная благодать, какой не было у древних». Не человек крестит — он только призывает благодать, и не Бог — Он только дал благодать, которую священник (а в крайнем случае и мирянин) может втянуть в сферу реального мира и затем использовать. Человек как бы создает необходимые для действия благодати условия, чтобы потом пассивно подвергнуться её влиянию. Что это за благодать, мы не знаем, но действие её вполне ясно — омовение, очищение души.

При ординации — от людей, носящих в себе благодать, эта благодать переходит в поставляемого и в нем остается Благодаря полученной им благодати ординированный может призвать Христа в гостию, совершить, сделать тело Христово, т. е. соединить метафизическое с реальным путем применения метафизической же силы-благодати. Так же может он благодатью омыть душу грешника. Благодать, метафизическое проникает внутрь человека, как что-то материальное, остается в нем, из него вытекает на других через руки, прикасающиеся к голове ординируемого. Так смотрят на дело и католики и еретики. Даже у катаров, не говоря уже о вальденсах, есть своя ординация — consolamentum, и они определяют передаваемое, как Духа Святого. В связи с этим становится понятным священный характер клирика. Он носитель, сосуд благодати. Не лишено также значения, что сосудом благодати кажется и святой, прикосновение которого обладает чудесной силой.¹⁶

Уже в таинствах крещения и покаяния видно влияние благодати на человека. Точно также таинство конфирмации дает особую благодать, переходящую в человека из елея, в который она ранее введена священником. Поэтому голову конфирмованного покрывают особою повязкою. Елеопомазание (estrema unctio) как-то особенно влияет на душу и тело. Народное воззрение, с которым боролись соборы, высказывалось против возобновления после этого таинства брачных сношений. Понятно: плотское оскверняет сосуд благодати — помазанного миром человека. Не только в таинствах, и в sacramentalia, во второстепенных культовых актах очевидно присутствие метафизического. И это обладает особенным значением, потому что sacramentalia глубоко проникают в жизнь. Benedictiones, благословения совершенно необходимы. При подрезании волос благословение усиливает умственные способности. Благословленный и окропленный святой водой дом приносит живущим в нем святость и другие добродетели и т. д.¹⁷

Метафизическое влияет не только на душу человека, а и на весь материальный мир. Оно преобразует воду, вселяя в нее какую-то новую силу, елей, наделяя его какими-то особенными свойствами. Благословение полей делает их плодородными и отгоняет от них непогоду. Благословение больного или окропление его святой водой помогает против самых разнообразных болезней. С помощью благословения можно защититься от змей, диких зверей и т. д. Освященные колокольчики, навешенные на тело бесноватого, прогоняют бесов, а колокола разбивают гонимые демонами тучи. Гостия прекращает пожар, и можно видеть, как стелются перед ней по земле и бегут языки и потоки пламени. Гостию ценят. Ею пользуются, как талисманом в пути получив ее из рук священника, миряне бережно несут ее домой и там понемногу вкушают ее целую неделю, наполняя себя благодатью. Блудницы пользуются гостией, как возбуждающим в других любовь средством. Легендами о строивших для гостии капеллу пчелах украшает ее религиозное чувство.

В таинстве причащения на первом месте стоит понятие пресуществления, «transubstantiationis». Убеждены в реальном вкушении настоящего тела Христова. Только на этой почве и понятны нападки на таинство со стороны катаров, которые стремились привести католиков в смущение указанием на отсутствие в гостии глаз, рук и ног, на невозможность вместить в рот тело Христово и т. п. И знаменательно, что, отвечая им, католики указывали на чудо, на «stupendum miraculum», но не старались понять таинство духовно. На алтаре готовы видеть и видят агнца или самого младенца Христа. Из понятия изменения материей своей сущности исходят католики и еретики. Но подобное же пресуществление материи легко усмотреть и в других актах культа. В освящении воды простая, да еще зараженная дьявольскими влияниями жидкость становится чистой, способной обмыть душу от греха «fous vivus, aqua regenerans, linda purificans», «preter natnralem emundationem, quam lavandis possunt adhiberi corporibus etiam purificandis mentibus effîcax», После культового или магического акта материя изменяется. Она наделена новыми свойствами, хотя, за исключением случаев полного пресуществления (вода — вино), не утратила и прежних. Здесь можно видеть полную аналогию влияниям благодати или Божества на мистика.¹⁸

Не всегда сознание выделяет момент пресуществления. Часто думают, что благодать заключена внутри тела или материального объекта. В связи с этим она кажется чем-то пространственным и почти материальным. Ея изобилия не может, как мы уже знаем, вместить в себя мистик, задыхается и стонет. Представление о метафизическом столь же материально, как и представление о душе или духах. Душа — «прелестнейший мальчик, заключенный внутри человека». Невозможность креатинизма душ еретики доказывают тем, что тогда душам умерших не хватило бы на земле места. А католические писатели говорят, что в келье тесно 10.000 ангелов, и рассказывают о тени Святой Троицы. Подобным же образом иахиты утверждали, что скоро Дух Святой будет дарован людям в таком количестве, что его можно будет видеть и осязать. Тщетно в своем учении о таинствах Бонавентура, Дунс Скот и другие стараются перенести центр тяжести на Бога и оторвать таинство от его материального носителя. Понимание благодати от этого не меняется, и сами материальные моменты, как изменение хлеба и вина вполне не устранимы. Благодать — какая-то особенная, очень тонкая, разреженная материя, — что-то пространственно ограниченное. Благодать — материя, только трансцендентная, невидимая и неосязаемая иначе, как сверхчувственно.¹⁹

Благодать сосредоточивается, конденсируется в объектах внешнего мира. И таким путем открывается возможность воздействия на метафизическое чрез посредство метафизического же, т. е. теряет значительною долю своего значения пассивный момент метафизических воздействий на человека. Благодать проникает в человеческую душу, а следовательно и в тело, и когда святой умирает, она остается в его мощах и реликвиях. Через тело святого, живого или мертвого, через тело священника метафизическое переходит на и в другие объекты, особенно если человеку дано его много. Все соприкасавшееся с носителем благодати сохраняет часть её. Оттого и полезно купаться в Иордане или прикасаться к могиле святого. Оттого и хранят сандалии сожженного перфекта, а плащ Петра Мартира изгоняет из желудка больного большого двухголового червя, покрытого черными волосами.

В реликвиях, иногда странных, как пот или praeputium Христа, как молоко Марии или палец, которым Иоанн Креститель указал на Христа, метафизическое достигает крайней степени материализации. Тем более, что действенность реликвий и мощей подтверждена их нетленностью и чудесами. Св. Климент освящал церковь в честь Петра в Пизе. Во время службы у него пошла носом кровь, и три капли упали на мрамор алтаря. Уничтожить пятна от них было невозможно, и похититель одной из них принужден был унести ее вместе с куском мрамора. Каноник, пытавшийся похитить палец Св. Давина, прилип к нему на позор самому себе.

Реликвии помогают в борьбе с демонами или в минуту опасности, исцеляют и приносят земное благополучие. Счастливый обладатель реликвии богател и совершенно очевидно, что причина его благополучия заключалась в реликвии, так как, утратив ее, он разорился. Неудивительны поэтому стечения народа к мощам, похищения и подделки их, не всегда мешавшие их действенности, бесчисленные translationes и нахождения их, дележ и рассечение их на части.²⁰

Все соприкасающееся с культом хранит в себе метафизическое. Прежде всего храм. Его освящают и этим взамен изгоняемого дьявола вселяют в него особую благодать, на что указывает хотя бы чин освящения храма, развитой аналогично чину крещения. Понятно, что и осквернение храма в лучшем случае устраняется окроплением его св. водой (aqua exorcizata), в худшем — особыми культовыми актами. Именно вследствие пребывающей в храме благодати в него не может проникнуть дьявол, останавливающийся на его пороге. Внутри храма особенной метафизической силой обладает сердце его — алтарь, и полежавший на нем предмет впитывает в себя часть этой силы. Так против падучей помогают полежавшие на алтаре монеты, а в алтарное покрывало, исцеляющее больных, завертывали умерших. «Corporale», как и колокола, помогали против бурь и воинства демонов, эти бури вызывавшего.

Круцификс, иконы — «во всякой твари по сущности и силе своей находится дух божий» — обладают чрезвычайною чудесной силой; не даром они кровоточат при нанесении им ран. Еще больше метафизической силы в святой воде, в елее, не говоря уже о гостии. Иногда кажется, что рассматриваемые верования застилают собою и догмы и мораль. Священники дают блудницам гостию, и те пользуются ею, как приворотным средством. Впрочем, и сами они, если верить Цезарию, не чужды этому кощунственному суеверию. Видимо, человеку XIII в. трудно даже представить себе метафизическую силу без материального её носителя. Один клирик, повредивший себе ногу и знавший, что кусок земли, орошенный кровью Петра Мартира, помог от рака, обратился к Богу с такою мольбой. — «Боже, у меня нет этой земли, но, как по заслугам святого Ты мог дать такую силу той земле, так же Ты можешь дать ее и этой, которая у меня под ногами». И он потер куском земли больную ногу и исцелел. Не проще ли было прямо помолиться Богу?²¹

Описываемое верование шире рамок культа. Через культовые формулы и Benedictiones мы приходим к заклинаниям и волшбе, к приворотным зельям, к рогу или кольцу, предохраняющему их обладателя от яда, дурного глаза и т. п. Вместе с тем оказывается, что не только материальные объекты содержат в себе метафизическое, а и слова, формулы и жесты, как крестное знамение, притягивают к себе метафизическую силу и заставляют ее действовать в желательном направлении.

Мы обозначали метафизическое, как благодать. Это не совсем точно, потому что на ряду с представлением о метафизической благодати существует представление о метафизической скверне, тоже как о внутренней сущности объекта. Иудей не должен давить виноград, из которого делается вино, употребляемое для евхаристии. Ведь вино осквернено им, неверующим. Скверна греха, прелюбодеяния или симонии мажет, оскверняет благодать, живущую в священнике. По мнению катаров, все рожденное плотским путем носит в себе скверну, и поэтому нельзя потреблять в пищу животных, за исключением размножающихся внеполовым путем рыб. С этим представлением о скверне стоит в связи и учение о первородном грехе, какие бы формы оно не принимало.²²

Признавая метафизическое за благодать или скверну, уже конкретизируют его, определяют совокупностью своих воззрений его качество. Исходный момент просто ощущение, восприятие метафизического или представление о нем. Так и в чистой мистике воспринимаемое метафизически потом определяют, как дьявольское влияние, или как божью благодать, или как самого Бога. Как воспринимаемое мистически определяют, конкретизируют знакомым именем и традиционным представлением, так и традиционное представление превращает предполагаемое в объект мистического опыта. С одной стороны, результаты мистического опыта становятся религиозными идеями и чувствами, с другой — религиозные идеи и чувства вдруг оживают в мистике. Как уже сказано, часто, даже чаще всего метафизическое лишь предполагают, заключают к нему от прежнего опыта и традиции и не заботятся о том, чтобы его мистически пережить. Просто верят, что в данном случае метафизическое будет действовать, как действовало всегда. Вместо живого мистического ощущения трансцендентного сосредоточиваются на внешних признаках его проявления: на магических объектах, словах и жестах, и этим довольствуются. Внешне и механически понимают в целом отношение к метафизическому, лишь по временам оживляя его мистикой. Но внешность понимания не умаляет его религиозного значения.

В основе всего мистического опыта и всякого мистического восприятия лежит непосредственное, хотя бы и мнимое ощущение метафизического. Но с восприятием сливается признание его объекта за одну из метафизических идей, данных традицией. При этом опознание производится не в силу признаков самого метафизического, а в силу того, восприятия какой идеи желают или ожидают в данном случае. Само метафизическое, несмотря на все эмоциональное богатство напряженного мистического состояния, по идейному содержанию своему бесцветно. Оно безлично и может принять какой угодно вид, сообразно которому будет меняться и его эмоциональное содержание. Мистик, желающий воспринять Бога, воспринимает Его вхождение в свою душу, желающий воспринять благодать — наполняется благодатью, ожидающий за данным явлением встретить действие святого, демона, ангела и т. п. — чувствует их влияния. Наконец, не останавливая своего внимания на идейном содержании воспринимаемого, он будет чувствовать только какую-то неопределенную метафизическую силу.

Ощущение метафизической силы может быть наиболее распространенный вид мистических переживаний. Тут сказывается практичность религиозности. — Для обращающегося за помощью к священнику пахаря неважно, что принесет плодородие его полю: сам ли Бог, или Его святой, или иерей, произносящий сакраментальные слова; а может быть, и эти самые слова. Ему важно, что влияние чего-то метафизического не заставит себя ждать. Совершая крестное знамение, чтобы оборониться от демона, не думают, помогает ли само знамение своей магической силой или оно сковывает и направляет метафизическую силу, которая принуждает демона. Пользуясь талисманами, магическими предметами вообще, магическими жестами и формулами, или совсем не думают о природе их или чувствуют за ними более или менее смутно какую-то метафизическую силу, наименее конкретное из всех видов метафизического.

Но не всегда уверенность в наличности метафизического сопровождается мистическими ощущениями. Чаще метафизическое лишь постулируют или предполагают. И разумеется, за данным явлением можно предполагать различные виды метафизического: Бога или Дьявола, святого или беса и т. д. Как в этих случаях, так и в случаях ощущений метафизического единственным руководителем, единственным определяющим природу воспринимаемого моментом является фонд религиозных представлений, традиция. Традиция заставляет мистику оживлять те или иные свои моменты, а мистика думать, что он их именно и воспринимает. Традиция же заставляет предполагать в данном случае действие того, а не иного метафизического существа. И таким образом творческой силой в области религиозной догмы является не мистика, а традиция религиозности, роль же мистики сводится к оживлению и своеобразному эмоциональному переживанию традиционных религиозных представлений. Отсюда ясно их определяющее и догму и религиозную деятельность значение.

2.

За предметами внешнего мира, применяемыми в культе или магии, за сакраментальными словами и жестами, за людьми, священниками, святыми или магами предполагают, а иногда и чувствуют метафизическую силу. Ее ближайшим образом не определяют, даже проводя различие между благодатью и скверной, за вычетом которых остается еще много неопределенного и неопределяемого. Это исходное ощущение и начальная идея религиозности. Здесь традиции еще делать нечего: она лишь определяет категории объектов, действий и людей, обладающих такой силой.

Подобное же метафизическое воздействие предполагают за стихийными влияниями. Но в этих случаях представление редко остается столь неопределенным и неясным. Сознание ищет более реального субстрата для действующей силы, чувствуя необходимость связать ее с чем-то конкретным. К приведенному уже примеру о земле, получившей неожиданную силу по заслугам Петра Мартира, можно прибавить еще астрологические верования, когда предполагается метафизическая сила, заключенная в планете, и установление метафизической связи между объектами или явлениями внешнего мира, когда, например, смерть льва знаменует — вызывает бедствия.

Метафизические силы конкретизируются больше всего и чаще всего тем, что их связывают с демонами, духовными существами, которые, как это и следует ожидать при наблюдаемой нами тяге сознания к реальному, уподобляются людям. Вера в демонов — старая традиция, в свое время лишь видоизмененная борьбою христианства с язычеством. И некоторые следы связи демонов с языческими богами сохранились до XIII в. Демоны часто принимают вид языческих богов и богинь, «Юпитера или Венеры, чаще Меркурия и уверяют, что они Юпитер, или Вакх, или Геба, богиня юности». Среди всех своих языческих обличий демоны особенно любят Диану. Еще при Цезарии Арльском крестьяне называли демона Дианою». В «Золотой легенде» она занимает неожиданно значительное положение. Богиня ночи «бесстыдная Диана» стала путеводительницей ночных полетов колдуний по воздуху, сливаясь с Хольдой, не уступив своего места Иродиаде и Саломее, не сразу уступив его самому Дьяволу. Языческое происхождение отразилось и на печальной судьбе эльфов, кобольдов, гномов, фей и всего многочисленного, разноплеменного мира духов. Прекрасная Мелузина принуждена уверять в том, что она добрая христианка, другая фея — на ложе любви читать Символ веры.²³

Вера в демонов вполне согласуется с верой в метафизическое и с интересом к нему; питает их и сама ими питается. Но она убедительна и несомненна более, чем какое бы то ни было явление метафизического мира. — Восприятие благодати или Божества, исцеление реликвиями можно в значительной степени свести к психологическим иллюзиям. Этого нельзя сделать с верою в демонов, подтверждаемой объективно. Я имею в виду многочисленные факты одержимости.

Разве кто-нибудь из слушателей Федериго Пизанского мог сомневаться в реальности существования бесов, когда перед ними вопли бесноватого прервали речь пастыря и из опененных уст упавшего слышались злобные слова беса пока твердость иерея не сломила его сопротивления. А ведь эти не единственный пример. — Бесноватые бродили от мощей к мощам, от одного святого к другому в поисках исцеления Родные и соседи выискивали святых или искусных заклинателей, чтобы изгнать из одержимого или одержимой беса. Простые миряне, иногда не без успеха, вступали в борьбу с забравшимся в человека врагом. Находящийся в одержимом бес проявляет себя воплями, необычайным голосом, пеной у рта, конвульсиями и т. п. Несомненно только бес может приводить человека в такое состояние, когда всем кажется, что в больном действительно находится кто-то другой, ругающийся и богохульствующий, издевающийся над священником, над священными церемониями и молитвами. Ясно, что это бес, потому что боится он святых и реликвий, отвечает на вопросы и поражает, как своими знаниями, так и чтением тайных помыслов заклинателя.

Невероятных усилий стоит изгнание беса. Бес сначала издевается над заклинателем и оплевывает иконы или могилу святого. Он старается опозорить заклинателя, обнаруживая перед всеми его грехи, и горе тому, кто забыл, приступая к изгнанию беса, исповедать их, так как только исповеданный грех неведом злому духу. Но бес обличает грехи и других присутствующих, если они не примут той-же меры предосторожности.

«Однажды два мужика привели третьего, товарища своего, к дому братьев миноритов: им владел бес. Чтец сказал бесу: — Я признаю в тебе беса, обитающего в этом мужике, если заговоришь ты со мною по латыни? А когда тот заговорил и ошибся в латыни, брат обругал его, сказав, что плохо знает он грамматику. Бес же отвечал: — Я так же хорошо умею говорить по латыни, как и ты; только язык этого мужика так груб и неприспособлен к речи, что я из-за этой его грубости еле им ворочаю. — И, продолжая говорить, услышал бес, как один молодой брат с пением проходил по дому. И сказал он присутствовавшим братьям: — Слышите этого брата, который с пением идет по дому? Знайте, что весь он принадлежит мне. — Когда дошел этот брат до места, где был бес, сказали ему братья: Этот бес говорит, что ты весь принадлежишь ему? Услышав это, брат, знавший кое-что за собою, отошел и ушел. Отыскав священника, он исповедал ему те грехи, о которых особенно сокрушался, и вернувшись назад сказал бесу: «Скажи-ка мне несчастный, что сделал я такого, за что должен быть твоим?» Ответил ему бес: — Немного раньше хорошо я знал это, а теперь ничего не помню».

Заклинатель должен был приступать к своему делу с крайнею осторожностью и осмотрительностью. Он должен был обладать редким хладнокровием, опытом и знанием большого количества заклинаний и приемов, потому что средства воздействия на бесов меняются в зависимости от их индивидуальности. — Одних изгоняет святая вода, других только помощь какого-нибудь святого, иногда даже письменное заклинание, сочиненное святым. В иных случаях помогает обвешивание освященными колокольчиками. В пылу борьбы заклинатель часто терял самообладание, кричал, ругался не хуже изгоняемого беса, грозил ему палкой, бил одержимого и т. д.

Иногда между заклинателем и бесом завязывалась оживленная беседа, в которой словоохотливость беса равнялась любопытству заклинателя. Беса расспрашивали «о положении некоторых душ недавно умерших» и, руководясь его ответами устанавливали о них особенные молитвы; расспрашивали и о пользе собственной своей души. Любопытствовали, как имя самого беса, каково его положение. На последний вопрос бес отвечал не всегда. Один брат, зная это, велел ему перечислить все чины ангельские и, когда бес, дойдя до третьего, замолк — «От чрезмерной печали не могу назвать их», — победоносно заявил: «Очевидно потому, что ты сам принадлежишь к тем чинам, которых назвать не можешь». Но в общем бес сведущ и словоохотлив, рассказывает обо всем и даже по непонятной своей глупости сообщает, кто его может изгнать.

Многие случаи бесовского влияния можно было с неменьшим успехом объяснять естественными причинами. В одержимости на лицо была сама очевидность. — С демонами говорили, бранились, чуть ли не дрались, ясно видели зависимость между их поведением и заклинаниями, слышали от них предсказания и ценные советы. Неудивительно, что часто видели самого беса, выходящего изо рта одержимого в виде дыма. Многое в нашем материале относится на долю легенды или поучения. В разряд одержимости были склонны заносить всякие болезни. Но за всем тем остается еще значительное количество бродящих и находящих исцеление бесноватых. Они появляются то здесь, то там, встречаются нам на всех путях паломников, попадают в каждый канонизационный процесс. Впрочем, и современный исследователь, удовлетворенный открывающимися ему возможностями позитивного объяснения с соответствующими ссылками на истерию и гипнотизм, менее всего склонен к скептицизму именно здесь.²⁴

Бесы вселяются в человека не только в случаях одержимости. — В таинстве крещения из крещаемого изгоняют беса. В таинстве покаяния грешник меняет жившего в нем до той поры злого духа на входящего в него Бога. Правда некоторые оспаривают такое мнение, исходя из термина «obsessio» и соответствующего глагола, который применяется для обозначения осады крепости, когда враг находится вне её стен. Во всяком случае, нельзя допустить мысль, что бес забирается в душу, если он и внутри человека, так только в полостях его тела, в кишках, вероятнее всего там, где находится кал.

Как бы то ни было, бесы вселяют в человека все «male suggestiones», все «phantasmata». Дьявол, искушая Христа, старался прельстить Его гордыней и суетной славой. Тем же и нас прельщают бесы. Христа Дьявол хотел убедить, примешивая к своей лжи крупицы истины — тексты Св. Писания. Так и бесы примешивают добро ко злу, чтобы лучше нас увлечь, и текстами Писания приводят еретиков к гибели. Как рыбак рыбу, ловят бесы людские души сетями своей хитрости. Они внушают людям такие желания, которых пугаются сами, потому что у бесов те же принципы морали, что и у людей. К таким ужасным грехам, пугающим самих бесов, принадлежит содомия.

В общем бесы приверженцы естественного удовлетворения плотских своих потребностей. Принимая вид прекрасных мужчин или женщин, они, как инкубы или суккубы, вступают в сношение с людьми. Так одной женщине бес явился в виде «очень красивого рыцаря, и часто невидимо насиловал ее в то время, как её муж лежал рядом на той же кровати». Другой бес соблазнил дочь священника, а когда тот, узнав в чем дело, услал ее за Рейн, явился к нему и сказал: «Злой поп, зачем похитил ты жену мою? На беду себе ты сделал это!» И бес так сильно ударил священника в грудь, что тот стал харкать кровью и на третий день умер.

Черти прелюбодействовали не только для того, чтобы вредить людям. Они сами были существами сладострастными и увлекающимися. —

У иных как будто возникает прочная и длительная связь с женщиной Так один черт находился в плотской связи со своей возлюбленной в течение семи лет — настоящий брак!

А если так, то спрашивается, почему не может быть у бесов детей от их сношений с людьми. Они бывают. По мнению мизогина Цезария рождение бесами женщин менее удивительно, чем сама связь их с женщинами. Однако бесы рождают и мужчин. Известный Мерлин был сыном дьявола, который «явился к его матери в образе прекраснейшего юноши, часто целовал ее и так наслаждался с нею, что оставил ее беременной волшебником». Говорят, что гунны произошли от брака изгнанных готами безобразных женщин с бесами-инкубами.

Верование в инкубов и суккубов можно возводить к двум источникам: к распространенному в народной религии убеждению в плотских сношениях людей с духами и к мнениям целого ряда представителей церкви, начиная от Августина (Civ. Dei XVIII с. 18) и Исидора Севильского и кончая Фомой Аквинским и Бонавентурой. Но существенно не происхождение верования, а его реальность и жизненность, столь сильная, что в нем не могли усомниться серьёзнейшие богословы. Между тем сомнения должны бы были возникать. Демоны — духи. Как же духи могут обладать необходимым для рождения человека семенем? Главное же возражение против потомства бесов заключается в том, что будучи духами демоны в то же время не обладают свойствами Бога, который может творить из ничего. Поэтому они могут создавать гадов: лягушек или змей, но ни в коем случае не человека. —

Проще всего было бы отвергнуть противоречащее догмам убеждение. Однако никто не может этого сделать, потому что всякий верит в инкубов и суккубов. Поэтому Фома Аквинский старается выйти из затруднения путем довольно тонких рассуждений. — «Когда от соития демона с человеком рождаются дети, они происходят не от семени демона или принятого им человеческого тела, а от семени, которое демон берет у другого человека. Демон, имевший сношение с мужчиною под видом женщины (т. е. как суккуб), может иметь сношение и с женщиной под видом мужчины (т. е. как инкуб)». К сожалению, Фома не предусмотрел законов наследственности и не обратил достаточного внимания на фамильное сходство... — Так думают богословы, простые же люди не задумываются над объяснениями такого странного факта и над сопоставлениями разных идей, для них демон (как, впрочем, и для богослова) слишком реален, жив и человекоподобен, чтобы усомниться в его коварных проделках.

Демоны постоянно вмешиваются в жизнь человека. Они мешают брачным сношениям, иногда делая их невозможными, наводят на человека болезни и беды, иногда прямо его убивают. Господствуя над стихиями, они нагоняют грозы, градовые тучи и бури. В ночь, когда началось во Флоренции ужасное наводнение, один святой еремит видел целый отряд вооруженных бесов, яростно несущихся на конях. Один из толпы этих «страшных черных всадников» сказал ему, что они спешат потопить Флоренцию. Бесы вселяются в травы и зверей, и св. Райнальд изгнал беса из бешеной коровы, которая бегала взад и вперед и забодала много людей. Если бесам не удается одолеть человека, они вымещают свою злобу на трупах. Они двигают небесными телами, много видят, много знают, проницая будущее. Они, как мы уже знаем, создают лягушек, змей и прочих гадов, живут в оставленном человеческой душой теле или создают себе новое, по мнению людей ученых — сгущая воздух.

Везде, на каждом шагу человек сталкивается с бесами. Они являются ему под разными видами, иногда в виде людей, мужчин или женщин, иногда в виде лошадей, собак, котов, медведей, обезьян, «на подобие облака» или «светлейшего глаза, величиною с кулак, в котором точно что-то живет». Случается, что беса трудно отличить от ангела, и нужны для этого особые приемы и знания. Бесы осмеливаются принимать даже облик самого Христа. Настоящий вид черта отвратителен: он - «hisdeus et felon», черен, точно эфиоплянин, и страшен. Только чтобы соблазнить человека принимает он человеческий образ, иногда поражая своей красотой. —

Особенно бесы любят змеиное обличье. Еще папа Сильвестр усмирял черта в виде дракона. Когда св. Маргарита попросила Бога показать ей дьявола, ей явился страшный противный дракон. Также и бл. Умилиану дьявол искушал под видом змея. Змей или дракон почти всегда означает скрывающегося в его облике дьявола. По крайней мере в «Св. Писании под драконом разумеется дьявол, который в образе змия внушил первому человеку согрешить». Дракон, змий, василиск — обычные наименования черта, и изображение дракона носят в церковных процессиях.

Черти или нет, но чем-то страшным казались драконы. От одного взгляда василиска умирали. Еще в XIV в. в окрестностях Валломброзы водились драконы, и повсеместно приносили они бедствия. «Эти животные летают по воздуху, плавают по воде и ползают по земле. И когда (что случается часто) они сладострастно возбуждаются на воздухе, они выбрасывают свое семя или в колодцы или в речные воды, вследствие чего наступает моровой год». Есть, впрочем, и средство борьбы с этим. — Надо сжечь на костре кости умерших животных: вонючий дым прогонит драконов. Такой костер разводят в ночь на праздник Иоанна.²⁶

Мы видим, как религиозное сознание стремится возможно яснее представить себе бесов, узнать о них все, что только можно узнать. По общему убеждению они живут в воздухе, управляя атмосферическими явлениями. Поэтому и называют демонов «potestates aerae». С этим старым, восходящим к Оригену и Клименту, к Августину и Кассиану воззрением пытаются примирить христианское учение, видя в местожительстве демонов род казни: бесы созерцают в ангелах прежнее свое блаженство и завидуют людям, уделом которых это блаженство будет. По мнению других, бесы находятся в Аду и, желая примирить оба воззрения, Петр Ломбардский заставляет бесов время от времени сменять пребывание в воздухе на пребывание в Аду.

Бесов множество. Они летают вокруг нас, как мухи, и, если не осенить себя крестным знамением, легко проглотить демона или он сам заберется в человека. Беса можно выпить с молоком, он сидит на лопухе, а иногда достаточно сказать: «Пошел к черту!», чтобы черт влез в человека «per auriculam». Целая толпа чертенят, усаживается на шлейфе франтихи и весело едет на нем, точно на квадриге. Тысячи бесов толпятся около умирающего нечестивца. Количество бесов приводит в смущение самих рассказчиков: они стараются хоть несколько уменьшить его указанием на быстроту и подвижность бесов. Проповедники и богословы, нищенствующие монахи, агиографы и летописцы постоянно говорят о кознях демонов. Культ и культовые акты постоянно считаются с ними, идет ли дело об освящении воды для крещения, или об освящении храма, дома или о защите от стихийных бедствий заклинаниями. Все полно демонами. Их воздействия вечно перебивают естественный ход явлений, и проще всего объяснить исчезновение дурного монаха тем, что его похитил черт.²⁷

Бесам приписывают большинство явлений внешнего мира, опасных и губительных для человека. Атмосферические явления, бедствия, болезни и т. п. считают делом их рук, равно как и злые помыслы, грехи и преступления. Благодаря этому многочисленный мир демонов оказывается в постоянном соприкосновении с жизнью человека. Власть бесов лежит над людьми. Они их избивают, калечат, насилуют, вовлекают в погибельные для души дела. Демоны настолько могущественны, что невольно возникает вопрос, как заручиться их содействием или, по крайней мере, благоволением. Самое обычное и действительное средство умилостивить демона заключается в том, чтобы оказывать ему почтение, приносить жертвы: заручиться же его помощью лучше всего посредством оммажа ему или посредством договора, «pactus».Так по человеческому образцу решается и эта проблема.²⁸

Представление о бесах, не остается на ступени неясного образа духов, хотя бы злых и опасных. Неутомимо стараются все яснее представить себе природу демонов и их отношение к людям. Творчество легенды с особенною любовью останавливается на описании наружности демонов, их характера, поведения, их местопребывания и т. п. При этом, как и вообще в Средние Века, воображение работает по двум направлениям. — С одной стороны, возможно яркими и конкретными красками изображают ужасное и отвратительное, а, с другой стороны, столь же ярко и гиперболично житейски-комическое.

Первое находит себе выражение в описаниях наружности демонов с огнедышащими устами и носом, с пылающими зрачками глаз, столь ужасных, что лучше броситься в огненную печь, чем видеть их, в описаниях культа дьявола, которые потом заменятся изображениями шабаша. Уже папа Григорий IX, видимо на основании сообщений Конрада Марбургского рассказывает в своей булле о служителях Дьявола которые целуют задницу или морду являющейся им жабы и всасывают себе в рот её язык и слюну. Иногда жаба является в естественную величину иногда величиной в гуся, утку или печное отверстие. Новичка встречает удивительно бледный человек с черными глазами — «miri palloris homo, nigerrinios habens oculos», — столь худой, что на нем видны лишь кожа да кости. Целуя его, новичок чувствует холодные, как лед, губы и теряет всякое воспоминание о католической вере. Все садятся за стол, на который вспрыгивает, задрав хвост, черный кот величиной со средних размеров собаку. Новичок, а вслед за ним и другие целуют его под хвост. Заканчивается пиршество свальным грехом в темноте без всякого различия между узами родства и полом. После этого опять зажигают огонь, и из темного угла комнаты выходит мужчина, нижней частью тела черный, как кот, верхней — сияющий, как солнце. Глава собрания (magister) представляет ему новопринятого.²⁹

Однако чаще в описаниях поведения и наружности бесов бросается в глаза не их злоба или зловредность, а что-то смешное и забавное. «Подумайте, бес висел на нижней губ одного человека двадцать лет, чтобы сделать ее отвислой и тем его обезобразить!» Во время мессы бесы так и скачут с места на место, увлеченные своими веселыми забавами. Они стараются усыпить прелата, чтобы соблазнить монахов, и при этом сами они сильно храпят, а монахи думают, что храпит прелат. Неопытный новиций думает, что его кусают блохи, а на самом-то деле его щиплют бесы. За обедом бесы делают вино особенно пьяным, чтобы помутить разум монахов или нарушить благолепие монастырской жизни. Один черт превратился в хвост барашка и, тихонько виляя, двинулся к новицию. Другой полез на кровать к монахине, а когда та его отвергла, «высморкал нос (видимо двумя пальцами) и бросил свою нечисть на пол к её кровати с такою силой, что часть отскочив пристала к её одежде». «Сопли его были черны, как смола, и невыносимо воняли».

Однажды в воскресенье священник видел важно идущую даму, платье которой, как у павлина, было расцвечено разными украшениями. На шлейфе же сидело великое множество маленьких, хихикающих, хлипающих ручонками и скачущих точно рыбы в банке чертенят, святой увидел смеющегося беса. Он спросил его о причинах такого веселья и бес отвечал, что такая-то дама, направляясь в храм, везла на своем шлейфе его товарища. Переходя через лужу, она подняла шлейф и бес шлепнулся в грязь.³⁰

Рассказы о бесах — очень приятное и веселое чтение и прекрасное средство развлечь утомленного длинною или скучною проповедью слушателя. Но в них есть и другая сторона. — Страшный, опасный и везде подстерегающий человека демон неожиданно превращается в веселого проказника-бесенка. И над ним уже подсмеиваются, с ним обращаются запанибрата. Реализм представления достиг своего предела, и за воссозданным в мельчайших чертах миром бесов забыли о его религиозном значении. Хорошо знают, что бесы существуют, но они уже не страшны, а забавны. Они вступили с людьми в постоянное житейское общение, иногда опасные, иногда забавные, а иногда даже полезные существа. Беса можно за корзину винограда нанять сторожить виноградник. А бывают и прямо добродетельные демоны. Один из них, приняв вид юноши, поступил на службу к рыцарю и долго служил ему верой и правдой. Жена рыцаря опасно занемогла. Слуга-демон посоветовал дать ей львиного молока и сам с необычайной быстротой, принес его из Аравии. Это озадачило рыцаря; стал он расспрашивать слугу и узнал, что тот на самом-то деле демон, которому «великое утешение быть с людьми». Напуганный рыцарь сейчас же отказался от всяких дальнейших услуг демона, но пожелал прежде всего его вознаградить. Получив по своей же просьбе в награду 5 солидов, демон попросил рыцаря купить на них колокол для соседней бедной церкви». Пусть он хоть в воскресные дни созывает верующих на церковную службу». — И демоны бывают религиозны. Один из них попытался даже исповедаться, но гордыня помешала ему выполнить эпитимию и тем избавила богословов от затруднения. В связи с этим нам уже не кажется искусственным или бессодержательным, встречающееся деление демонов на «cacodaemones» и «calodaemones». Есть и благородные демоны, которым страшен такой грех, как содомия.³¹

Итак мы встречаемся с двумя перемежающими друг друга воззрениями на демонов. С одной стороны, они являются врагами Бога и людей, падшими ангелами, злобными, могучими и опасными. С другой - они забавные проказники, глупые, наивные и безвредные. Они в постоянных сношениях с людьми и сплошь да рядом обнаруживают благородство и бескорыстно помогают им. Вполне естественно, что интерес к реальному и конкретному вносил в представление о бесах чисто человеческие черты, и воображение, увлеченное образом человекоподобного демона, делало его предметом новелл, анекдотов и других видов литературно-художественного творчества. Однако это не уничтожало религиозного отношения к демону, не делало беса религиозно-нейтральным. Какие бы мотивы не влекли к созданию образа добродетельного черта, этот образ существовал и оценивался религиозным сознанием не только простых, а и образованных людей. Допустим, что значительная часть комических историй создается желанием унизить, осмеять бедного черта. Другие очевидно чужды такому намерению. В иных, напротив, сквозят симпатия и сочувствие к демонам, господствует благожелательное к ним отношение и убеждение в благожелательности некоторых из них. Это не только «литература», не только продукты несдержанной фантазии составителей анекдотов.

Можно объяснить верование в демонов очень просто. — Христианство, в свое время сделавшее языческих богов бесами, передало XIII веку веру в демонов. Поэтому в них и верили, их и искали. Но христианство передало многое другое, что не достигло такого развития, а жило еле заметной жизнью или совсем не жило, не было религиозностью. Следовательно, если вера в демонов так сильна, у неё должна быть и другая основа. Мы ее знаем — она лежит в религиозных потребностях, в ощущении метафизического, в убеждении в его существовании и влиянии, в невольной конкретизации метафизического идеей духа. Не надо быть христианином, чтобы дойти до представления о демонах или духах. Такое представление — необходимая сторона религиозности, необходимая форма её проявления. Непосредственно, вне какого бы то ни было влияния религиозное сознание усматривает причину того или иного явления в действии человекоподобного духа. Разумеется, сама идея демона беса, завещанная христианским прошлым, сильный момент традиции. Но прошлое завещало не только ее, а также идею духа, свободную от моральных и конфессиональных моментов. Вера в духов существовала до появления христианства, продолжала жить и в нем под кровом религии Христа, как жила она и в темных людях, только по имени принадлежавших к христианам. Сила идей духа и демона не в них самих и не в традиции или авторитете церкви, а в питающей их почве, в религиозном фонде, вечно творящем новых духов, добрых, злых и нейтральных.

В дом одного шателена вползла змея и направилась к колыбели ребенка. В комнате никого не было, и змея ужалила бы бедного малютку, если бы ей навстречу не бросилась собака Гинефор и, вступив с ней в борьбу, во время которой она опрокинула колыбель, ее не закусала. На крик проснувшегося ребенка прибежали родители и, видя опрокинутую колыбель и окровавленную морду храброй собаки, сочли ребенка закусанным ею и ее убили. Осмотревшись, они раскаялись и пожалели, что «так несправедливо убили полезного для них пса». Взяли они его труп, зарыли перед воротами замка и, положив на могилу большой камень, обсадили ее деревьями — «in memoriam facti». Умер шателен, разрушили его замок, опустели жилища, а окрестные «крестьяне, прослышав о благородном поступке собаки и о том, как несправедливо была она убита за то, за что должно бы было ее благодарить, стали посещать это место и почитать пса, как мученика, и молиться ему об исцелении своих немощей, особенно же женщины у которых были слабые и больные дети». И скоро далеко разнеслась слава о св. Гинефоре.³²

История Гинефора показывает нам, как быстро и легко создавали святого или духа, как естественно и невольно конкретизировали метафизическую силу, вовсе не смущаясь тем, как смотрит на это церковь, точнее — не думая и не зная об её взгляде. А ведь почитатели Гинефора считали себя настоящими христианами. Религиозность лишь внешне прикрывалась ортодоксальной верою, живя и развиваясь под её кровом. Те же готовность и жажда верить, то же религиозное творчество, которые обнаружены нами в эпизоде с Гинефором, должны обнаруживаться и в отношении к демонам. Многое в представлениях о демонах определяется традицией церкви. Много и независимой от церкви традиции. Еще не умер своеобразный мир кобольдов и гномов, эльфов, сильфид, духов, живущих в камнях и деревьях. Еще носятся по воздуху аллекины. Отношение всех этих духов, по природе своей родственных демонам, к христианству неопределенно и неясно. Ученые люди занесут их в разряд бесов, к которым причислят и Гинефора. А для народного религиозного сознания, вероятно и для тайных уголков сознания самих ученых людей, это вовсе не злые бесы, не павшие ангелы, а человекоподобные духи с определенным обликом и деятельностью, часто очень красивые и добрые.

Эльфы, сильфиды и как бы их там не называли — существа относительно ясные, живые и понятные; их образы переданы отцами. За явлениями природы, за крупными и мелкими событиями повседневной жизни чувствовалось или предполагалось влияние множества духов, богов, появляющихся лишь на один раз. Метафизическое воздействие, ощущаемое или предполагаемое, естественно приводило к представлению о духе, но нет решительно никакой необходимости этого духа сейчас же представлять себе бесом. Кто пригнал градовую тучу или благодетельный дождь, кто нагнал лихорадку, кто принес полю плодородие или охранил путника? — Все это какие-то духи, которых писатели и люди образованные называют демонами, а религиозное сознание не всегда определяет или называет по разному.

Добры или злы эти так легко рождающиеся духи? — Они. как люди или как эльфы, обладают всеми человеческими свойствами. Значит их можно умилостивить, упросить. И характера они бывают различного, иногда благожелательного — иногда вспыльчивого и мстительного. Значит с ними надо быть осторожными: не обижать их. Так возникает сам собою культ духов, вовсе не отрицающий христианского, как не отрицает его кринка молока, поставленная феям. Религиозное сознание стремится конкретизировать этих духов, представить их себе возможно яснее, и они получают имя и выступают из темной толпы духов безвестных, попадая или в толпу эльфов, сильфид и пр. или в толпу демонов. В природе религиозного сознания не лежит обязательного превращения духов в христианских бесов, тем более в злых бесов Самое большее, если из неё вытекает деление духов на добрых и злых и то не по принципам морали или религии, а по принципу пользы или вреда для человека.

Называют духов по разному — arzei = ardentes, allequini, arturi, не говоря уже о троллах, гномах и т. д. Под влиянием христианской религии они часто становятся демонами, но приносят с собою в злобную толпу врагов божьих свои исконные черты, не теряют и в ней своей доброты или добродетели. Да и к самим демонам религиозное сознание относится так же, как к духам, не совсем по христиански. И как писатели и образованные люди причисляли к демонам эльфов и других старых духов, так и религиозное сознание могло считать демонов знакомыми ему духами и не замечать одиозной окраски самого имени демон. Да и образованные люди, христианизуя ходячие рассказы о духах, т. е. попросту превращая их в бесов или называя их бесами, сами поддавались тому же течению. Церковь настойчиво стремилась вытеснить духов своими бесами, ангелами и святыми, считала жертву «демонам» отречением от Христа. А в таких жертвах оказывались повинными её священники, и даже Цезарий сочувственно рассказывает о том, как с помощью демона удалось обличить еретиков.³³

Мир духов конкретизируется прежде всего чистою, свободною от вероисповедной окраски религиозностью, которая создает реальные, полные жизни образы духов, подобных людям, и кладет первые слабые основы их культа. Вновь создаваемые религиозностью духи частью примыкают к старым, живущим со времен языческих многочисленным и разноплеменным духам: к эльфам, сильфидам и т. д. Новые пришельцы уживаются в их среде или теряются и растворяются в ней. В других случаях религиозность конкретизирует мир духов путем традиции этих самых старых языческих духов, узнавая в новых пришлецах старых знакомых. Наконец, она конкретизует духов, прибегая к христианской традиции. Тогда она узнает в них бесов или святых. В каком направлении совершится процесс конкретизации, заранее указать невозможно. Тут все случайность, хаос и произвол. Но конкретизацией - наименованием дело еще не кончается. Существенны дальнейшие стадии процесса, которые создают полное представление о данном духе и определяют отношение к нему. И здесь опять мы сталкиваемся с большим разнообразием. — В отношения к старым и новым духам закрадываются моменты отношения к демонам. К демонам относятся часто так же, как к духам. В этих условиях христианизующий процесс не может сделаться единственным и остаться чистым от посторонних примесей и влияний.

Христианское воззрение рассматривает не признанных церковью духов, демонов, как полчище врагов Всевышнего. Демоны везде, где «нет воспоминания о страстях Господних», на вершине недоступной горы, пока на ней не водружен крест, в идолах языческих богов. Они сами говорят: «Где нет Христа или знамения Его — там наше жилище». Впрочем, иногда они решаются нападать даже на храмы, «insultimi facientes in eclesiam»; иногда в самом храме завязывается настоящая битва между демонами и защищающими дом божий святыми. В виду этого в культе предпринимается целый ряд мер против демонов, и при освящении храма орошается святой водой его краеугольный камень.

Демоны сеют свои плевелы на ниве Господней — подымают смуты и раскол среди христианского народа. Губя христиан, они пытаются спасти милых их сердцу еретиков. «В Провансе был один еретик, которого должны были сжечь. Но когда его бросили в огонь, он закричал: «Айас, Айас, нас!» — И тотчас бывшие в огне демоны вытащили его из огня. И когда бросили его снова, опять он закричал, как сказано выше, и был освобожден; так что католики почти уже сомневались в вере. Но пришел один приор братьев домиканцев и сказал епископу, чтобы тот велел принести тело Господне и что тогда этого больше не случится, сделав это, бросили еретика в огонь, и закричал он в третий раз: — «Айас, айас, нас? — А демоны ответили: - Нефаронс... больший. — «Так сожгли его».

Стремясь всяческими способами телесно и материально повредит человеку, удушая монаха в дормитории, объятием своим принося смерть, ложным обещанием доводя до виселицы или до костра, демоны главные усилия свои направляют на уловление душ. Коршунами вьются они около виселицы и у ложа умирающего вступают в бой с ангелами. Один из демонов признавался: «Если бы это было в моей власти, я предпочел бы возвращению на небо сойти с одною прельщенной мною душой в ад». И он прибавил: «Такова моя злобность, что не могу я желать ничего доброго».

В круге таких воззрений сношение с демонами казалось отступничеством от Бога и pactus с ними рассматривался, как зачисление договаривающегося в число вассалов демона, неблагодарного и злого сеньора. Естественно, что такое воззрение могло распространяться и распространялось среди самих служителей демонов и гонения инквизиции начали вызывать демономанию. Весь мир распадался на две части: на верных Богу христиан, святых и ангелов и на врагов Божьих, защищаемых демонами и отдающихся под их власть. Оставалось представить себе мир демонов в виде иерархизованнаго царства со своим царем, Диаволом. К этому вело христианское понимание демонов.

Однако с христианской же точки зрения демоны были падшими, наказанными Богом ангелами. Это представление не совсем согласуется с только что рассмотренным пониманием демонов, как врагов божьих. Поэтому мы находим в предании и легенде указания на муки демонов, на пребывание их в аду. «Если бы была железная пылающая колонна, покрытая бритвами и острейшими лезвиями и простирающаяся от земли до неба, и если бы обладал я телом, в котором бы мог страдать, я был бы готов до самого дня судного носиться по ней, то вверх, то вниз, лишь бы возвратиться к славе, в которой я был». Так говорит один демон. Все они боятся казни и хотели бы от неё избавиться, а по мнению некоторых испытывают адские мучения уже и теперь. У иных появляются сомнения в том, что демоны мучают души находящихся в чистилище. А собственно и роль палачей в Аду несовсем подходила к врагам божьим, тем более, что мучение грешников для них наслаждение. Но знаменательно, что в этом направлении мысль работала мало и слабо. Мало рассказов о страданиях бесов и даже мысль о предстоящей им каре застилается представлением о страшном воинстве Дьявола. Не потому ли, что в религиозности эпохи слишком силен уклон к дуализму, представляемому и понимаемому конкретно?³⁴

3.

Бесы занимали не последнее место в мире духов, они равноправные и, может быть, самые могущественные его члены. Но в этот же мир духов вступают христианские святые. Демоны по происхождению своему с христианством связаны мало, они и в нем сохраняют свои исконные черты, неохотно, не всегда и не во всем поддаваясь христианизации. Враги людей, они сохраняют с их религиозностью, какие-то глубокие интимные связи, которые часто заставляют забывать о их злобности. Святые в мире духов — пришельцы, чужие; они навязаны религиозности традицией. Религиозное сознание относится к ним как-то иначе. Оно не украшает их цветами своего добродушного юмора, не живет с ними в постоянном общении. По сравнению с образами демонов образы святых бледны, хотя у каждого из них есть свое имя, своя история.

Верование в духа-святого покоится на убеждении в том, что метафизическая сила, присущая человеку при жизни, сохраняется и после смерти вне его тела, в метафизическом мире. Все реальное и житейское связано с земным существованием святого; после же смерти его остается один неопределенный дух. И когда хотят себе представить святого, внимание сейчас же направляется на его исторический или легендарный земной облик. В этой области и работает конкретизирующее воображение, создавая и развивая легенду святого, приписывая ему чудеса и великие подвиги. Загробная жизнь святого внимания не привлекает. Она как-то не поддается конкретизации — имя святого сейчас же отвлекает внимание к его земной жизни. Образ святого слишком определен на земле для того, чтобы быть определенным на небе.

Кроме того святые вступают в мир духов с определенными задачами и функциями. От них ждут помощи, чудесных исцелений, побед над врагами, покровительства. Вступая в мир духов, они еще не обладают личностью, а их функция не дает этой личности развиться, не позволяет на ней сосредоточиться. Поэтому-то так легко и собираются они в божье воинство, становятся исполнителями божьих повелений, и в сиянии Божества тонет их слабое сияние.

Святые исцеляют болезни. Около их могил тянутся вереницы калек и больных. Увечные и жаждущие исцеления ходят от реликвии к реликвии, от могилы к могиле в надежде на помощь, призывают всех известных им святых, пока, наконец, не найдут святого-целителя их болезни. Страдающий камнями томится и не может заснуть. По очереди призывает он всех святых и с именем то того, то другого забывается недолгим сном. Наконец, задремав с именем последнего из призванных, он слышит голос: «Возьми горшок и помочись!» — Больной встает, исполняет приказание, и мучивший его камень падает на дно сосуда. Со всякими болезнями, мнимыми и действительными, обращаются к святым, в общем предпочитая небесную медицину земной. И для распространенности веры в силу святых показательны не случаи невероятных исцелений, а случаи мелкие, повседневные, какой-нибудь нарыв или зубная боль.

Святые помогают во всех случаях жизни. Нужно священнику переправиться через реку, и св. Мария Магдалина, взяв его за шиворот, переносит его вместе с конем на ту сторону реки. Сражались вичентинцы в день архистратига Михаила, и он помог им одержать победу. В 1190 году перед сражением с турками еп. Готфрид видел, как св. Георгий во главе христиан мужественно поражал врагов. Святые помогали найти украденное, защищали в пути, охраняли от стихийных бед.^34а

Религиозное сознание невольно связывает данный род деятельности с данным духом. Есть демоны лихорадки; у каждой болезни, может быть, свой особый демон. Так же и святые делятся по специальностям. Св. Розалия помогает от чумы, св. Вентура от грыжи, Николай Мирликийский и Райнерий Сциорта защищают мореплавателей, а Юлиан путешественников. Иногда не так легко найти нужного для данного случая святого, но всегда рано или поздно найдется сведущий человек. Жуанвиль подаст добрый совет королеве Маргарите.

Деление святых по специальностям лучше всего выясняет их необходимость и крепкую связь их с жизнью. В силу разных, часто случайных обстоятельств становится святой специалистом. Иногда его специальность объясняется родом его смерти, как у Розалии, иногда его именем, как у «разрешающего узы» Лионарда, иногда скоплением исцелений данного рода или неведомо откуда идущей традицией. Подобное же отношение намечалось и к демонам, но демонов считают злыми врагами божьими и вечно зарождающийся их культ всегда подавляется.

Обращение к святому-специалисту было так сказать случайностью, объясняемой состоянием здоровья и дел данного лица. А, с другой стороны, святых было слишком много и всем им сразу молиться было нельзя, хотя для этого церковь и отвела особый день всех святых. Естественно было вступить под защиту излюбленного. Духи связывали себя не только с родом деятельности, но и с местом и с человеком. Ведь были демоны источников, деревьев, домовые. Были и «speciales daemones», напр. у Бонифация VIII или Сильвестра II. В таких же отношениях к человеку могли стоять и святые, и понятно, что при существовании культа святых патронатные связи с ними должны были быть крепче и распространеннее, устанавливались ли они путем своего рода договора, аналогичного «pactus» с демонами, или путем привлечения внимания святых особыми знаками внимания и дарами.

«В нашей провинции, — говорит Цезарий Гейстербахский, — особенно в силе обычай, что женщины по жребию избирают себе каждая особенного апостола. На двенадцати свечах пишут на каждой по имени одного из апостолов, и священник, благословив все, кладет их на алтарь. Женщина подходит и, с чьим именем свечу она вытянет, того и почитает более других». Это не случайный или кощунственный выбор, как думают некоторые — «Апостол Матфий тоже был избран по жребию» — а обнаружение или установление интимной внутренней связи между одним из апостолов и данною женщиной. Одна вытащила свечу с именем ап. Андрея. Недовольная таким патроном, она повторила жребий, и опять вытянула свечу с тем же именем, и лишь в третий раз достался ей другой апостол. Однако перед смертью ей все таки явился Андрей. «Ex quo colligitur, quod nonnunquam sancti etiam nitro se iugerunt humanae devotioni». Другая, получив свечу «вероятно» с именем ап. Иуды, рассердилась и, зайдя за алтарь, в гневе швырнула ее на пол. «Она хотела получить одного из славных апостолов, как например Иоанна Евангелиста или бл. Иакова».

Всякий верил в особенное значение своего патрона, ставил его выше других святых. «Две монахини, из которых одна особенно любила св. Иоанна Крестителя, другая же св. Иоанна Евангелиста, сходясь постоянно спорили о их значении, так что наставница иногда лишь с трудом могла их успокоить. У всякого значительного человека есть свой патрон, есть патроны и у людей обыкновенных. Патроном обладает каждое государство, каждый город, каждая ассоциация, цех или вичиния, каждая знатная семья.³⁵

Таким образом устанавливается тесное общение между святыми и людьми, подобное общению людей с демонами. Но есть и различия. Демоны обладают с христианской точки зрения высоко развитой инициативою зла. Они, как и все исконные духи, по природе своей деятельны и подвижны. Встречаются духи-специалисты и «speciales daemones», но это не препятствует постоянной деятельности их мира, их самопроизвольному вмешательству в людские дела. И специализация в мире духов далеко не идет. Ей препятствует представление о необузданной деятельности демонов. Прочные и длительные связи между демоном и человеком — исключение. Нет и сколько-нибудь развитого культа демонов, существуют лишь его начатки. Напротив, мир святых расчленен специализацией. Здесь она сразу бросается в глаза, и не надо разыскивать в источниках указаний на нее. Между святыми и людьми устанавливается прочная культовая связь, которая является ничем иным, как проявлением вышеуказанного превращения святых в помощников и их необходимости, поддержанной свободою развития их культа. Поэтому не удивительно, что, встречаясь с бескорыстно-благодетельными демонами, мы не находим бескорыстных святых. Святой поможет, но своему клиенту, своему городу. Он исцелит, но когда его о том попросят и ему поклонятся. «Cum opus fuerit, in auxilium veniunt, maxime cum precibus fuerint invitati» (Ilonorii Augustod. Elucidarium. II, 28). В святых нет инициативы добра, как нет в них ярко выраженной личности и полновесной метафизической жизни.

Тем не менее нельзя считать святых вполне безжизненными. Они должны оживать благодаря постоянному общению с живыми людьми. Святые не ангелы, «белые как снег», но безличные исполнители воли божьей. Ангелы насильственно включены в мир духов христианской традицией и в нем не прижились, не ожили. А святые, хотя и не достигли жизненности демонов, все же живут и живут не одною памятью о их земной судьбе и славе, а и сознанием их необходимости. Где искать человеку помощника и заступника? — Среди демонов не позволяет церковь, и культ демонов может быть лишь гонимым или случайно неведомым, скрытым культом, и не может получить надлежащей силы. Остаются святые.

Святые проникают в толщу жизни, в быт, — и безжизненные их лица наполняются кровью. Их представляют себе не столь ясно, как демонов, но все же представляют и наделяют человеческими чувствами и страстями. Они обидчивы и гневливы, как люди, любят почтение и культ. Один пресвитер начал бранить и проклинать св. Бертина за то, что в его праздник не поел в трапезной, и, пораженный мечом божьего гнева, упал в реку. Другой за хулы на того же святого во время неудачной игры в кости получил от Бога оплеуху и три дня лежал в бесчувствии. Каноник не оказывал должного почтения Иоанну Крестителю, с высоко поднятой головой и не преклоняя колен проходил он мимо его алтаря. «Ночью явился ему достопочтенный Креститель и, посмотрев на него, гневно сказал: — Нечестивец, столько раз проходил ты через мой ораторий, и хоть бы раз оказал мне почесть, хоть бы раз склонил шею пред моим алтарем! — И подняв ногу Иоанн так сильно ударил каноника в живот, что тот проснулся от страха и боли. С этого часа каноник начал хворать. Мало- помалу у него раздулся живот и сделалась водянка. Так ходил он, пока с усилением болезни не умер.

Сама Дева Мария «наказывает своих гонителей и карает своих обидчиков». Поклявшийся её персями или языком падает бездыханным, постыдно вытянув язык. Одна женщина, посмотрев на статую Марии, сказала: «Чего это стоит здесь эта морщинистая старуха». И Царица небесная решила: «Эта женщина назвала меня морщинистой старухой, и будет она всю жизнь свою несчастной». Гнев Марии страшен, все равно отомстит ли она сама или пожалуется своему Сыну. Зато ей очень приятно поклонение и особенно «Salutatio angelica». Ради нескольких верных почитательниц она, как некогда Господь Содом и Гоморру, готова спасти от гибели город.

Святые оживают. В них вкладывают человеческие чувства и страсти. По человечески мотивируют их поведение. Но это оживление общего, «типического» характера, и нет стремления представить себе личность святого, его индивидуальность, узнать о нем возможно больше. Он оживает лишь в меру соприкосновения с человеком. О демонах хотят знать, есть ли у них хвост, какого цвета их сопли, есть ли у них задняя сторона тела или только перед, болезненно ли соитие с инкубом и т. д. В святого так не вглядываются. В него вглядываются на земле, пока он жив, на небе же предоставляют его собственной его участи. А между тем в связи с интересом к земной жизни святого стоял другой оживляющий его момент. Жизнь его среди людей изображалась ярко и конкретно, влекла к себе, и даже после смерти с именем святого сочеталось воспоминание о ней. На небе он оставался связанным с землей и поневоле соединял метафизическое с реальным. Агиография, как зеркало, отражала религиозные идеалы эпохи. Святого изображали, как суровый образец аскезы и самоотверженного служения Богу, и по мере проникновения в религиозность элемента любви все яснее выступала социальная деятельность праведника, все усерднее собирали слезы, пролитые им над страданиями людей. Независимо друг от друга, в разных концах Европы пробивается наружу новый агиографический тип, отражая новые религиозные идеалы. Жак из Витри описывает жизнь бегинок и матери их бл. Марии из Уаньи. Фома Челанский составляет благоуханную книгу о Франциске, а следом за ним ученики серафического отца, «три товарища его», собирают в скромный венок цветки, сорванные на поле его земной жизни. Лучшие чувства человечества, все трогательное и любовное переносится на святых, и отраженным земным светом начинает гореть лик небожителя, родного заступника, ходатая и помощника в мире духов. Не только по расчету, не только внешне относятся к нему. Любовь заставляет видеть в нем благожелательного заступника.

Давно уже непередаваемым обаянием окружена Дева Мария.

— Она, царица Рая и повелительница ангелов, обладает великою властью. На её просьбы склоняется сам неумолимый Бог. Она — мать Его, и говорят, что может она приказывать своему Сыну —

Мария, «douce piteuse dame», «douce dame dehonneire», a не Христос, примиряет людей с Богом. На благо людям пользуется Дева своею властью, — Тяжелый был год: бури и грозы проносились над землей... «В одном из храмов стоял народ; священник совершал божественную службу. Вдруг статуя Богоматери начала так сильно потеть, что присутствующие заметили это и дивились, а женщины одеждами своими стали отирать со статуи капли пота. В час этот по воле божьей находился в храме одержимый. Его спросили о причине происходящего, и он ответил: — Что вы стоите и удивляетесь? Сын Марии уже поднял руку Свою, чтобы поразить мир. И если бы Мария не удержала этой руки, мира бы уже не существовало. Вот в чем причина пота —». «Другое видение переносит нас на небо. — Одесную Христа стоит ангел с поднятой трубою. Все воинства небесной отчизны слышат, как Христос ясным голосом говорит ангелу: «Труби!» Весь мир задрожал от могучего звука трубы, как лист древесный. А Христос снова сказал ангелу: «Труби еще раз!» Молча внимали этому все святые. Но «Мать милосердия дева Мария, ведая, что. если затрубит ангел во второй раз, погибнет весь мир, встала и бросилась к ногам Сына, и с великим настоянием просила Его отложить свое решение и пощадить Мир... «Мать, в таком зле лежит уже мир, так каждодневно гневает он Меня своими грехами, что по справедливости не должен Я ни откладывать суда ни щадить человека. Не только миряне, — клирики и монахи извратили пути свои, изо дня в день оскорбляют Меня». — «Пощади, возлюбленный Сын, пощади, если не ради них, то ради друзей моих, монахов цистерцианских, чтобы было им время приготовиться».

Лучшие чувства переносятся на Деву. В любви к ней претворяется пламя земной любви. Кротость и милосердие, любовь и смирение украшают её облик. Она занимает в верованиях такое место, что быть христианином и верить в Марию — одно и тоже. Юноша в нечестивых, безумных поисках помощи дьявольской отрекся от Бога, от Христа. Но не хватило у него сил отречься от Марии. Договор с демоном не состоялся, а юношу охватило раскаяние. Вошел он в храм и, не решаясь призвать имя Того, от кого отрекся, со слезами и стенаниями молил о помощи Его мать. «Устами образа своего» говорит Заступница своему Сыну: «Сладчайший Сын, пожалей этого человека!» Но младенец ничего не отвечает матери, отворачивая от неё лицо свое. Второй раз просит она: обольщен этот человек, а Сын повернулся к матери спиной и говорит: «Человек этот отрекся от Меня. Что Мне до него за дело? «И поднялась после этого статуя Богоматери, положила младенца на алтарь, а сама пала к Его ногам и сказала: «Прошу Тебя, Сын мой, отпусти ему грех ради меня». И Младенец, подняв Мать, сказал: «Мать, никогда ни в чем не мог Я тебе отказать; — ради тебя все отпускаю ему».

4.

Религиозное сознание естественно приходит к конкретизации метафизического в представлении о мире духов, в которых верят, которых иногда мистически ощущают. Религиозное творчество не иссякает, создавая все новых духов, но больше религиозность живет традициями, языческой и христианской. Языческая принуждает искать и видеть везде эльфов, гномов, сильфид и принимать в число их вновь рождающихся духов. Христианская дает религиозности бесов и включает в их число как старых языческих, так и вновь создаваемых духов, а в то же самое время сама поддается влияниям творящей духов религиозности и языческой традиции: демоны приобретают новые, не присущие им с христианской точки зрения черты. В этот же мир духов, вводит христианство своих святых, опираясь на исконные потребности религиозности и крепче связывая метафизическое с земным. Около святых, бледных и вялых по сравнению с другими духами, сосредоточиваются начатки культа духов и, расцветая сами, делают необходимыми и живыми образы угодников божьих. Оживляют святых и предания о их земной жизни, их земные облики, тяга к этим обликам и воплощение в них религиозного идеала.

Свободно и легко конкретизирует религиозное воображение вновь создаваемых и старых языческих духов. Черпая краски в традиционном представлении, изыскивая новые» оно не стеснено ничем в своем творчестве. В связи с христианскими представлениями оно еще не теряет своих богатств и своей силы, воссоздавая демонов. Но уже преобразуется, под другим аспектом встает мир духов, еще более видоизменяемый пришествием святых. Эльфы, сильфиды и корриганы, вновь творимые духи бегут пред знамением креста, становятся отверженным народом, сливаются с бесами, ополчившимися на Бога и верных Его, или кажутся несчастными и непонятными существами. Воинство демонов вырастает и пытается подчинить себе весь метафизический мир, поглотить его. Новые пришельцы, святые смело пытаются противостать бесам и ожить в небесных селениях.

Одним ангелам не удается ужиться в метафизическом мире. Они остаются в нем чужими, бледными и безжизненными, хотя и «белыми как снег» существами. Двое-трое выделяются из их среды и становятся рядом со святыми, может быть настоящим образом только один — архангел Михаил, «li prevoz de paradis». Михаил почти святой. Он стал патроном города Сипонта. На вершине Монте Гаргано находится воздвигнутый им самим храм-пещера. Около храма на горе бьет ключ целебной, «сладкой и необычайно чистой воды». Она «сладка на вкус и целительна для прикасающихся к ней». В день праздника Михаила стекается сюда множество народу, больных и недужных, и Монте Гаргано наряду с Компостеллой одна из славнейших святынь христианства.

Выделение Михаила неслучайно. — О нем можно было себе составить более ясное представление, чем о других ангелах. Он не только вестник и слуга божий. Он вождь воинства небесного, победивший после упорной борьбы столь ярко представляемое религиозностью воинство бесов. В образе Михаила есть за что ухватиться реалистически настроенному воображению. Заклятый враг бесов, он естественно становился вождем в борьбе с ними и, невольно отделяясь от своих собратий, приближался к более живым для религиозности святым.³⁸

Вера в духов не отвлеченное представление, а существеннейший момент религиозности. С воздействиями духов сталкивались в повседневной жизни на каждом шагу. К ним заключали от явлений внешнего мира, благоприятных или вредных для человека. Но случайными обстоятельствами определялось, кого предполагали за тем или иным явлением. Если просили о помощи демона — предполагали его помощь; если молись святому — узнавали при удаче его воздействие. Стихийные бедствия могли быть приписаны злым бесам, но с тем же успехом и разгневанным святым и самому Божеству, потому что метафизическое конкретизировалось и в образе Бога, живо ощущаемого религиозностью.

Во всем видят или стараются видеть волю Бога, и писатели ставят своей задачей привести читателей к тому, чтобы они «riconoscano і benefici da Dio, il quale per tutti i tempi regge e governa». В великом и малом проявляет свою силу Божество. Оно ниспосылает победы христианам в борьбе с язычниками. Оно же за грехи католиков даровало победу арианину Тотиле. «Многие так говорили», замечает Виллани, вероятно основываясь на том, что и теперь подобным же образом говорят и думают. Бог посылает тиранов; чтобы сломить их гордыню, Он иногда «допускает их рождение в семье низкого происхождения». Бог же низвергает земных государей, и лучше не доверять их мощи: на время в силу решения Господня дается им власть. Поучительна судьба Манфреда. В ней особенно ясно сказалось влияние божье — «assai chiaro si mostrο il giudizio d’Ιddio in lui» — «потому что был он отлучен и был враг и гонитель церкви». Но и главы самой церкви всецело во власти божьей. — «В этом 1276 году умерло четыре папы, двое по божественному решению, а двое от данного им яда».

«Imperadore del cielo» правит миром, правит императорами, внушая им спасительные решение, папами и кардиналами, обращая их внимание на положение церкви. «Иногда и в малейших делах обнаруживается власть Его». Маркезе Остийский потерял один глаз. — Это кара божья: в пятницу принял он участие в турнире, — «peccatis suis facientibus factus est monoculus». Один купец поехал в порт на свой корабль, чтобы пуститься в прибыльное плавание. Жена и дочь его в то же утро отслужили мессу за странствующих. А между тем купец, не доехав до корабля, сломал себе ногу и принужден был возвратиться. Увидев его, жена начала себя бить и жаловаться на Бога: — «Господи, сегодня отслужила я Тебе мессу за мужа моего. И вот как хорошо внял Ты мне, поразив и меня и дом мой. Ведь ничего не наживет в этом году муж мой, и, может быть, умрет он от перелома ноги». — А корабль-то попал в руки сарацинам, и, следовательно, не сломай себе купец ноги, он бы погиб вместе с другими путешественниками. — «Отсюда мы можем видеть, что Бог около всех призывающих Его с верою».

Если болезни посылаются демонами, то так же причиняются они и Богом. «Иногда телесная болезнь проистекает от греха», и потому важно для больного сначала исповедаться, а потом уже обратиться к земной медицине. Бывает также, что Бог попускает несчастия и беды с людьми, следовательно косвенно все может быть возведено к Нему. Убеждение в постоянном вмешательстве Бога в земные дела сказывается во всем, между прочим — в ордалиях и судебных поединках, которые и церковь запрещает лишь потому, что «нельзя искушать Бога». Предполагается, что Бог стоит за правое дело. Отсюда готовность всегда призвать Бога на помощь, спрыгнуть в обличение обвинителей с самой высокой башни Парижа.³⁹

Бог вмешивается в земную жизнь вплоть до мельчайших событий и случаев. Но ведь то же самое делают и демоны, и святые, и прочие духи. Как разобраться в этих разнообразных влияниях и что кому приписывать? Об этом не думают в общей форме: разбираются и решают дело от случая к случаю. Одно и то же бедствие, одну и ту же болезнь иногда объясняют карой Божества, иногда гневом святого, иногда злостным воздействием беса. Разумеется, образуются некоторые навыки, некоторые привычные схемы объяснений. Так греховные мысли никому не придет в голову приписывать влиянием Божества, а покаянное настроение станут наоборот объяснять воздействием или Божества или святого. Для человека более образованного привычнее воззрение на болезни и бедствия, как на испытание, ниспосланное Богом, для аскета — усмотрение в них дьявольских влияний. Да и один и тот же человек в разном настроении будет объяснять одно и то же метафизическое воздействие по разному, Внутренних мистических признаков метафизического, которые позволили бы различать категории его, не существует. Схемы толкований многочисленны, разнообразны и прихотливы, хотя и сосредоточиваются около немногих строев мысли. Один — вера в Божество и Его влияния, которые осуществляются непосредственно или посредственно через воздействия духов. Другой — вера в воздействия духов и Бога без внимания к их взаимному отношению и к отношению между ними и христианством. Третий — вера в соперничающие влияния христианских или христианизованных духов, добрых и злых, и Божества. Но эти три пункта кристаллизации не мешают переплетению и смешению схем.

Естественно, что при проникновении Божества в жизнь, представление о Нем все более конкретизируется. Бог — глава христианского народа, христианский, конфессиональный Бог. Христос поднял знамя своего креста и послал во славу божию своих апостолов во все концы мира, чтобы одолели они язычество. Так Петр подчинил учению Христа Рим, а мудрый Павел Грецию... Пролив святую кровь свою, выполнили апостолы веление божие благочестиво и хорошо. Претерпев гонения, вернулись они к своему Владыке, и даровал Он им великую честь. «Отец наш сострадательный и предводитель в битвах Иисус Христос» руководит войсками крестоносцев. «Soins capitanerà», борется Он за католиков с еретиками. Богу дороги честь и кровь христиан, горестно их поражение, взывающее к Нему об отмщении. Мысль о помощи божьей, о помощи небесного вождя воодушевляет бодро идущих на врага крестоносцев. —

Борьба с Исламом — испытание мощи, если не истинности христианского Бога. Так думают и христиане и магометане. Поэтому то так и удивительны неудачи крестоносцев, поэтому и вызывают они недоумение и даже сомнение в Боге. «Не вынимайте меча за Христа!» говорит один трубадур. — «Бог прежде бодрствовал, теперь Он заснул!» На глазах просящих милостыню миноритов протягивают ее нищему: «Возьми во имя Магомета. Он посильнее Христа!» Узнав о победе Саладина, заколебался и папа Григорий VIII: как мог справедливый Бог дать торжество неправому делу. Папе из затруднения выйти сравнительно легко. — Грехи, думает он, не только грехи жителей святой земли, а всех христиан вызвали такое бедствие. Улучшат свою жизни люди, — и победа Креста будет обеспечена. Бог — вождь христианства. Христиане собираются около знамени Его — крещения. Магомет, язычники, иудеи — дети Антихриста. Вера сплачивает воедино весь христианский род, делая его «народом божьим». Как народ объединяется знаменем коммуны, гонфалоном, так и христиане — «гонфалоном Христа», крещением, и всякий враг божьего народа — французов — враг самого Бога.

Защищая христианство, Бог, как это и естественно, особенно покровительствует церкви и всему прикосновенному к ней... «Под вратами адовыми подразумеваются все тираны, все схизматики, все мятежники церкви... В конце концов они не победят, а получат воздаяние по делам своим, как совершенно очевидно на судьбе потомства некоторых государей в наши времена». Разум и опыт одинаково доказывают, что всякий поднявшийся на церковь подвергает опасности и душу свою и тело. Достаточно казни флорентийцами монаха, чтобы Бог обрушил гнев свой на Флоренцию... А став патроном церкви, Бог становится и патроном отдельных её институтов, обнаруживая, например, особенную любовь к нищенствующим орденам и наказывая за пренебрежение к ним самого папу.

Все дальше и дальше идет сплетение Бога с земными мелкими интересами. — Бог заботится о судьбе отдельного народа, отдельного города, выделяя их из среды прочих. Так, по мнению флорентийцев, Он «sempre guarda il meno male e il bisogno della nostra città», умилостивленный её щедрыми дарами и молитвами, благосклонный к её монахам и благочестивым мирянам. «Он внушает приорам счастливые мысли. И вера в особенную любовь Бога к Флоренции выливается в религиозный патриотизм. Неразрушим «bel San Giovanni»: «mai non fue disfatto, ne disfarà in eterno». Даже падающая башня изменила направление своего падения, чтобы пощадить его. Гордится город своими святыми и реликвиями. Около родной церкви, родного епископа, родного Бога собирается население коммуны.⁴⁰

Передаваемое традицией усмотрение Божества везде подготовляет представление о безграничном всемогуществе божьем (понятие всемогущества божьего собственно уже заключено в самом традиционном представлении о Божестве), но вместе с тем втягивает Бога в гущу и мелочи повседневной жизни, ставит Его в связь с местными, мелкими и личными интересами. Под влиянием этого образ Божества упрощается религиозным сознанием, воспринимается, как и духи, реалистически и человекоподобно. Бога упрекают, Ему угрожают непочитанием Его храмов, часто не сдерживают своей на Него досады. Бог гневается за богохульство — один богохульник был поражен гневом Всевышнего: тело его стало уменьшаться и из большого человека сделался он величиной с мальчика, а глаза его стали не больше глазъ воробья — , за оскорбления, нанесенные Деве Марии или святым, за пренебрежение мирян или монахов к храмам, кладбищам и праздникам. Иногда даже кажется, что Бог желает человеку зла. К Нему относятся чисто по человечески. —

Как святые и демоны, уступает Бог просьбам и молитвам. И во время наводнения звонят колокола церквей и везде слышны крики: «Милосердия, Милосердия!» На таком понимании построена значительная часть культа, в котором Божество не всегда представляется столь мощным и величественным, как во время наводнения. Многие чувствовали противоречие между представлением о всемогуществе божьем и очеловечением Бога, но едва ли с успехом боролись они против «anthropomorphici haeretici».

Человекоподобным является Бог в пересказах из Священной истории. Еще человечнее Он в легенде и поэзии, «Dieu le roiamant» или «Li roi souvrain de paradis». Он могущественнее всех земных государей. У него свой дворец, лучше, чем все дворцы земных владык, — Рай, в небесных чертогах которого уготованы седалища для святых, частью уже занятые. Блестящий двор: ангелы, святые и Дева Мария, окружает небесного сюзерена. Святые и ангелы — верные Его слуги и друзья. Еле-еле просачиваются в это представление некоторые догматические черты. Само собой развивается реалистичное представление о Божестве. В Предании и Писании мало говорится о Боге, — обращаются к Его Сыну, ко Христу, к Деве Марии. Сливаясь с Божеством, Христос является религиозному сознанию, как живой, настоящий Бог, более близкий человеку и более определенный. А с образом Христа, как и с образом Девы Марии, сплетаются религиозные идеалы. Бог - человек, Страдалец - Искупитель предстал духовному взору св. Бернарда. В начале XIII в. на Нем останавливаются и замирают душа св. Франциска и нежные сердца бельгийских бегинок. Мистики уже начинают слышать стук молотков, вбивающих гвозди в Его тело... По иному близко и человечно Божество. Но это уже опять новое течение, внутренне родственное мистике, ею питаемое.⁴¹

Метафизический мир, метафизические существа, в том числе и Бог, приобретают реальность, конкретность и живость в связи с разными сторонами религиозности, как бы собирая их около себя и делаясь многоликими. Мы уже видели, как святые предстают перед религиозным сознанием то как вполне подобные человеку духи с обыкновенными достоинствами и недостатками, то как идеалы сострадания и любви. Равным образом и Бог иногда является в образе Христа Богочеловеком, страдающим и любовным, иногда кажется подобным земным владыкам могучим Императором неба и земли. В последнем представлении мало моральных элементов. Здесь религиозное сознание находится в другой, неморальной или аморальной сфере, и Божество кажется просто могучим существом, помощи которого ищут и просят. Бога можна попросить помочь в краже. —

Он помогает рыцарю в борьбе с врагом на поединке, и «шастелен де Куси» без колебаний обращается к Нему перед дверью своей возлюбленной:

В приведенном выше рассказе Федериго Пизанского о жене, служившей мессу за мужа-купца, в описаниях божьей помощи во время битв моральный элемент отсутствует. Не на моральном принципе строится превращение Бога в патрона данного народа или города, равно как и описания Его великолепных чертогов и пышного дворца. Не столь уже часто просят Божество о содействии злому делу, но очень часто — о помощи в деле морально безразличном и следовательно отвергаемом строгою аскетической религиозностью.⁴²

Таково ведь и вообще отношение к метафизическим духам. — Святые страдают человеческими слабостями, и внимание сосредоточивается не на их праведности, а на метафизической их силе. Демоны не всегда являются возбудителями греховных мыслей; даже рассматривая их как врагов, часто имеют в виду лишь их злобность и зловредность. Но такое аморальное отношение к метафизическому сосуществует и перемежается с отношением моральным; такова и христианская традиция. В этом случае демоны становятся гнусными бесами, для угождения святым требуется праведность, а Бог встает в образе мудрого и справедливого мировладыки, Бога правды, источника всякого добра и блага.

Бог - справедливый владыка, «il giusto signore». Его мироправление преследует нравственные цели. Он воспитывает человечество, наказывает грешников, вознаграждает добрых. Мы уже знаем, что Бог дает власть тиранам и низвергает их. Он посылает «дурных пастырей за грехи народа или потому, что нет у людей» «perfetta grazia e la misericordia che dovesse piacere a Dio». С этой точки зрения становятся вполне понятными и неудачи крестовых походов: причина этих неудач в греховности человечества. План божий легко проследить на судьбах любого государства или государя. Да и как может быть иначе, если само государство божественного происхождения, если «Lex omnis inventio quidem est et donum Dei».

Пистойцы страдали хуже, чем жители Содома и Гоморры: так поразил их гнев божий. Но Бог не хотел совсем погубить пистойский народ и «Его милосердная жалость довела Пистою до края гибели. Лишь на один день было пищи у осажденных жителей, а потом должны они были помереть с голоду.» И тут то и пришло спасение. «Вечная Тебе за это слава, святейшая Мощь!». Понятно, что горячий патриот Дино Компаньи обращается к своим согражданам: «Seminate le vostre menzogne, le quali empieranno i granai de' vostri figliuoli. Fate come fé’ Silla nella citta di Roma che tutti i mali che esso fece in X anni, Mario in pochi dì ei vendicò. Credete voi che la giustizia di Dio sia venuta meno? — pur quella del mondo rende una per una». Простят и забудут люди, простит император, но Бог не простит совершенного зла.

Об этом любят поразмышлять и поговорить, всматриваясь в жизнь окружающих. Долго ждет Бог. Безнаказанно доживает грешник до 75 лет, а там, переходя через улицу, поскользнется, упадет и ушибет ногу. На ноге сделается нарыв, и умрет грешный старик во время операции. Генрих, сын короля Ричарда, прибыл в Витербо. Прибыл туда и викарий короля Карла в Тоскане, граф Гвидо Монфорский. Отомстил он на Генрихе смерть отца своего: убил сына убийцы во время мессы. Никто не помешал Гвидо и никто не наказал его. «Сам Бог сделал это позже, потому что попал Гвидо в плен к Руджиеро Лориа вместе с королем Карлом (безучастным свидетелем убийства Генриха), и отвезли его в Сицилию, где, как говорят, погиб он худою смертью. Жена же его впала в прелюбодеяние, а графство, полученное им за женой, растерзано было на части». Так цепляются друг за друга события, руководимые промыслом божьим!

Неудивительно, что во время бедствия сейчас же возникает мысль о гневе божьем и стремятся вымолить прощение. Ожидают нашествия Фридриха II на север Италии, и вспыхивает «Аллилуя». В 1233 г. во Флоренции ужасное наводнение. Все в страхе. Звонят колокола и слышатся вопли: Misericordia, misericordia!» Не суд ли это божий над грешным народом? — Все каются, причащаются, бегут к богословам и savi, боязливо расспрашивая, точно ли это гнев божий? Не всегда и не всем ясна цель божия, но промысел божий несомненен. По разному посылает Бог людям бедствия. Одних Он испытывает в несчастиях, как Иова и Товию. Другие терпят гонения для того, чтобы прославилась в них сила божья. Третьим посылает Бог испытания для того, чтобы сохранилось в них смирение. Четвертым — в наказание за многочисленные свои грехи, чтобы уже в этом мире испытали они предстоящие им загробные муки. Такова, например, судьба Пилата или Ирода. Наконец, пятые страданиями искупают сделанное ими зло. И в моральном понимании Божества забывают о Его человекоподобии; поглощенные представлением Духа-Правды, преодолевают антропоморфизм религиозности, чтобы вернуться к нему в другой связи настроений и мыслей.⁴³

5.

Выясняя представления о метафизическом мире, мы до сих пор исходили из факта несогласованного сосуществования и беспорядочной смены нескольких верований. Верят в духов, в демонов, в демонов-бесов, в святых и Бога, не спрашивая себя, как относятся друг к другу разные категории метафизических существ. Верят в них то попросту, без затей, то связывая веру с самосознанием христианина и моральными мотивами. Такое хаотическое, непродуманное представление или отношение наиболее распространено и характерно. Однако в действительности оно не отделимо от некоторых попыток систематизации, которые, осложняя рассмотренный хаос внесением в него новых элементов, иногда как будто его преодолевают, иногда лишь увеличивают общую путаницу.

Выше мы уже подходили к систематизации метафизического мира в связи с представлением о Боге-мировладыке. Живущий в светлом своем дворце Владыка неба окружен пышным двором — святыми и ангелами. Слепые и безличные исполнители велений Господа, ангелы вмешиваются в земную жизнь и людские дела, и хор их пением мессы мучеников прерывает отпевание Фомы Бекета. Они помогают праведникам на земле, а на небесах услаждают слух небожителей своим пением. Во главе воинства их стоит «praepositus paradisi» архангел Михаил. Рядом с ними, утратившими свое самостоятельное существование в сиянии Божества, стоят бледнеющие в том же сиянии святые, «друзья Бога» и советники Его, завоевавшие себе рай.⁴⁴

Внизу, на земле вокруг Бога и Его царства небесного собирается весь христианский род. И Бог защищает своих верных подданных, ведет их к земным победам и готовит им небесное блаженство.

Но не все человечество верно Богу. Нечестивые магометане, язычники, иудеи — враги Его и следовательно враги Его народа. Царство Божие не охватывает мира, а, пребывая в мире, борется за свое существование и победу. Земное существование становится борьбой церкви с её врагами, идеалов божьих с идеалами мирскими, и шум борьбы и боевой дух доносятся до метафизического мира, который и сам не кажется единым и согласованным в частях своих. В нем тоже вечная борьба верных Богу духов и самого Бога с демонами, и эта борьба в силу сплетения метафизического с реальным переносится на землю. — Демоны гонят градовую тучу, святые ее рассеивают. Демоны подымают на море бурю, святые успокаивают взволнованное море и приводят корабль в тихую пристань. Языческие боги, те же бесы, помогают сарацинам; св. Георгий сражается за христиан. Бесы посылают болезни и злые помыслы; святые освобождают от того и от другого. У постели умирающего завязывается борьба за душу человека между темными и светлыми силами. Ангелы несут душу на небо, черти пытаются ее отнять и утащить в ад.

Все существование, и земное и небесное, кажется борьбой. Жизненные условия, борьба за существование облекаются метафизическими покровами, подымаются на высоту космического процесса. Человек начинает себя чувствовать игрушкой в руках метафизических сил, вечно враждующих друг с другом. То он кажется себе мячиком, который перебрасывают друг к другу ангелы и бесы, то верным, хотя и слабым союзником светлого воинства. Противопоставляются друг другу христианский Бог со своими ангелами, святыми и верными людьми, собравшимися под гонфалоном крещения, и мир отверженных богов, бегущих от знамения креста, мир демонов, ополчившийся на Бога, Его слуг и веру.⁴⁵

Христианская традиция укрепляет и осмысливает такое непосредственно возникающее представление.

Могущественное положение Дьявола вырастает из самых основ христианского учения. Борьба Дьявола с Богом, неутомимо твердят проповедники, восходит к началам мироздания. Лучшее создание божье, Люцифер захотел уподобиться Всевышнему и создать собственное свое государство в северной части неба, чтобы властвовать независимо. После страшной борьбы с небесными воинствами, предводимыми архангелом Михаилом, он был низвергнут с неба вместе с увлеченной им третью ангелов. Но борьба продолжалась. — Дьявол соблазнил Адама и Еву, убедив их нарушить повеления Господа — «violare praecepta Dei». И этот грех разлучил людей с Богом, соединил их с Дьяволом, «государем тьмы», подчинил их власти его. Человек стал жилищем Дьявола, мир — домом и царством его. Как третий отец человека, стал Дьявол рядом с отцом Богом и отцом-человеком. Владея людьми, боролся Люцифер с Богом, а Бог, опечаленный падением царицы Евы, собрал своих ангелов и по совету их выбрал себе другую царицу — Деву Марию, девством которой, нарушившим предписания Ветхаго завета, спасен род человеческий. К ней послал Бог архангела своего Гавриила, имя которого означает силу, «потому что пришел он возвестить о Том, кто силою своею победил Дьявола и освободил нас от власти его».

Пришествие Христа уничтожило владычество Дьявола в сердцах верных, и князь мира был осужден. С тех пор таинство крещения, установленное Христом и связанное с Его крестною смертью, изгоняет Дьявола из сердец христиан. Но уже один факт воплощения показывает, какие усилия понадобились Божеству для того, чтобы одолеть Врага. «Если бы Господь не был вознесен на кресте, Он не освободил бы род человеческий от власти Дьявола». И в сравнении со смертью Христа второстепенное место занимает проповедь Его самого и Его апостолов, хотя и направлена она к той же цели — «освободить души людей от власти греха». Еще заметнее власть Люцифера становится оттого, что проповедники, примыкая к старой церковной традиции, видят в победе Христа успех Его хитрости. Ведь Дьявол считал тайком воплотившегося Бога за человека и надеялся по праву получить Его душу, как получал он души других людей, даже праведников. Поздно прозрел обманутый «Враг», и тогда то стал он подговаривать жену Пилата заступиться за Христа, но и тут потерпел неудачу. — Христос невинно пострадал. И Дьявол «отошел печальный и сраженный, и потерял он сверх того ту власть, которою обладал прежде». Бог мог торжествовать победу, венчающую долгую борьбу. Он торжествовал ее, не упуская случая уязвить пораженного противника. — Дева Мария была взята на небо вместе со своим телом, и одною из причин этого было желание Бога опечалить Дьявола: взята на небо женщина, когда-то в лице Евы погубившая людей.⁴⁶

Однако со смертью Христа борьба не кончилась. Еще «злоумышляет Дьявол, как лев в логовище своем». «Искусил он и искусив победил первого человека. Так же не перестает Дьявол убивать, искушать и обманывать нас. Искушает он нас со всех сторон: сверху и снизу, справа и слева, спереди и сзади. — Сверху, т. е. со стороны души, заставляя нас презирать божьи веления; снизу, т. е. со стороны плоти, побуждая нас приманками своими совершать запрещенное Богом. Справа, т. е. среди успехов, чтобы возгордились мы ими; слева, т. е. в несчастиях, чтобы смутились мы до отпадения от Бога. Искушает он нас спереди, т. е. воспоминанием о прошедших наслаждениях, сзади, т. е. жаждою будущих». «Вор всегда учит человека делать то, что противно Богу, принуждает его желать почестей века сего и любить мирскую славу». Можно сказать, что «ежедневно претерпеваем мы от Дьявола гонения, если не телесно, то духовно», потому что дурные желания тоже посылаются им. И надлежит нам все время бороться с Дьяволом, каждую минуту его остерегаться. Дьявол знает, кого чем прельстить. Он отклоняет идущих широкою дорогой повелений Господа с их пути, как, «змей рогатый» таится на узкой тропе оставивших мир ради Христа; всеми силами своими обрушивается он на них, побуждая оставить спасительный кров ордена. Купцов, священников и других обладающих собственностью прельщает он жадностью, побуждает их давать в рост деньги или обделять сирот и родных. Он наущает продавать оружие сарацинам и не обращать внимания на отлучение. Множитель зол — «accrescitore de' mali» — знает он, что юношу обмануть легче, чем старца и все усилия направляет на первого.

«Недремлющий враг» вечно сеет и вечно собирает жатву раздоров, на всех путях и на всех дорогах встречаясь с Богом. Он злоумышляет против христианства, подчеркивая этим конфессиональный момент религиозности; «враг рода человеческого», он подсказывает Магомету его лживые учения, внушает отпадение от Бога, поддерживает язычников; и языческие боги — или сам Дьявол или его могучие вассалы. По мнению же еретиков, Дьявол загубил римскую церковь. Сам или чрез посредство своих многочисленных слуг - бесов, Дьявол нарушает мир и покой человеческой жизни, обманывает ложными предсказаниями, говорит устами языческой Дианы. Даже святым апостолам сумел он помешать признать Христа на пути в Эмхмаус. «Он могущественнейший искуситель, как написано в книге Иова. Нет под небом власти, которая могла бы сравняться с ним. И мудрейший он, потому что многое видит. И жесточайший... Человек же весьма слаб и несведущ».

В обращенных к народу проповедях, в легендах и «примерах», собираемых благочестивыми людьми и читаемых широкими кругами, в верованиях людей ученых, не забывающих просвещать своих меньших братьев, вырастает рядом с образом всемогущего Бога образ всемогущего Дьявола. И проповедники не устают дуалистически толковать жизнь, проводить параллели между «penitentia Dei» и «penitentia diaboli». Культ становится ареною ожесточенной борьбы с Дьяволом, жизнь заполняется ею. «Что нам делать в ночи этой жизни, как не гнать от себя начальника всех пороков?».⁴⁸

Даже простые люди — ведь катары вербовали себе приверженцев и среди них — задумывались и склонны были сравнивать мощь Бога с мощью Дьявола. Дьявол почти Бог, только злой Бог. Лишь пожертвовав Сыном своим, мог одолеть его Всевышний, и то еще не окончательно. Дьявол так вырос в сознании верующих людей, что, казалось, осуществилась его гордая мысль: «Поставлю престол мой на стороне Севера и уподоблюсь Всевышнему!» Трудно, почти невозможно понять Дьявола, как орудие божье. Ведь он как раз выделяется необычайно ярко выраженною инициативой зла. Самое большее, если его можно рассматривать, как меньшого Бога, терпимого до поры до времени Всемогущим, т. е. вступить на ту почву, где католики встречаются с катарами-монархианами.

Уже говоря о демонах, мы отмечали дуалистические мотивы, но основной тон там был иной. Мир духов не так уже легко распадался на два враждебных воинства, как этого следовало бы ожидать в связи с высказанными сейчас соображениями. Дуалистическое понимание мира духов только один из аспектов религиозности, наиболее христианский её аспект, но вовсе не самый важный и яркий. В связи с этим и возникает вопрос об отношении между бесами и Дьяволом, образ которого так подчеркивает и выдвигает дуалистический момент религиозности.

В рассказах об искушениях и проделках чертей, в легендах и т. д. мы встречаемся с терминами «diabolus» и «daenion» одинаково. Однако под «diabolus» чаще всего подразумевается не Люцифер, а самый обыкновенный бес: diabolus — имя нарицательное. Религиозное сознание вовсе уж не так часто сталкивается с Дьяволом, но буквально на каждом шагу с демонами, бесами. На чертей, а не на Люцифера направлено внимание, и даже в культе бесы поминаются чаще Дьявола. И как раз сосредоточение на этом пестром мире бесов, таящем в себе зачатки дуализма, сосредоточение, далеко не всегда сопровождаемое моральными мотивами, мешает последовательному развитию дуалистической религиозности. Грандиозный размах дуализующей мысли разбивает ее на мельчайшие части, рассеиваемые беспокойными бесенятами. Не случайно, что все краски для изображения Дьявола мы должны заимствовать у людей образованных или лучше сказать — у людей в образованном, «ученом» состоянии духа. Такие люди или люди в таком состоянии ближе к источникам христианской традиции. Они скорее и легче, чем люди простые, склоняющиеся почти что к грубому политеизму, поддаются яду дуалистических влияний. А зараженные сами они разносят заразу среди малых и простых, заставляя всех задумываться над проблемою, вызывают к жизни дремлющие или недостаточно опознанные стороны религиозности.

Но дуализующая религиозность стремится к своему пределу, и наряду с описанным сейчас отношением Дьявола к демонам намечается и другое. Вера в духов, как бы многочисленны они не были, не всегда даже только психологически исключает веру в Дьявола-Бога. Напротив, она способствует созданию стройной дуалистической системы.

«Как среди добрых ангелов одни начальствуют над другими, так и среди злых одни начальствуют, а другие подчиняются. Пока будет существовать мир, будут ангелы стоять во главе других ангелов, люди — людей и демоны — демонов. Одни духи стоят во главе провинции, другие начальствуют над одним только человеком, третьи над одним только грехом. Поэтому говорится: дух гордыни, дух блуда и т. п.» И в царстве демонов существует иерархия. Демоны, как вассалы, собираются на совет к своему государю, и боятся суровых наказаний за неуспех своего злого дела, исполняемого по повелению начальника. Во главе всех демонов естественно стоит Люцифер, победивший первого человека и побежденный Вторым. Восседает он на престоле адском и рассылает оттуда своих «легатов» на погибель человечеству. Некоторые думают, что Люцифер ныне находится в заключении в аду — Его связал Христос во время сошествия своего в Лимб, что, впрочем, не мешает ему повелевать демонами. Это и лучше, потому что, будь он на свободе, перед его искушениями не устоял бы никто. Еще настанет время, время пришествия Антихриста, когда освободится Дьявол для последней борьбы... Но так думают лишь «некоторые». Другие, видимо, не сомневаются в его свободной деятельности и силе, и воображение старается представить себе возможно ярко все ужасы Ада и его грозного владыки.⁴⁹ Иерархизованное царство демонов примиряет политеистическую веру в них с дуалистическими её моментами. Значение раскрываемого нами представления выясняется вполне при сопоставлении его со светлым царством Бога. Но не следует преувеличивать такого политеистически-дуалистического представления. Оно не единственное и даже не главное из осмыслений религиозности. Оно не в силах вытеснить политеистическую веру, и сам дуализм ярче выражается в связи с учением о самом Дьяволе. Так и в катарстве образ злого бога застилает и убледняет демонов. Дуалистическое миропонимание полнее и чище в связи с преодолевающей хаос религиозности традицией. О царстве демонов источники говорят сравнительно мало, и, видимо, не в представлении о нем лежат наиболее важные моменты религиозности. Даже описания Ада продиктованы скорее желанием представить себе все ужасы казни грешников, чем дуалистическими потребностями. И не лишено значения, что «Божественная Комедия» не изображает нам строго иерархизованного царства демонов и царственного положения Люцифера.

Одной господствующей и охватывающей религиозные представления системы нет, а существуют, сменяя друг друга и переплетаясь, наброски, возможности нескольких систем. Мир духов, плохо и неясно расчлененный с колеблющимся к нему отношением. Это зачаток одной, политеистической системы, таящий в себе зародыши других, хотя бы монархианской, когда всемогущее Божество повелевает миром и духами, заставляя забыть о них ради Себя. Мир духов с намеченным уже в нем различением демонов и светлых духов, пытающимся устранить исконных старых духов, и с подчеркиванием в нем элементов борьбы. Такова система зачаточного дуализма. Иерархизованный мир демонов с Дьяволом во главе, противостоящий светлому царству Бога, — наиболее стройная, но наименее развитая и жизненная система. Один, как бы поглощающий весь мир злых духов Дьявол, исконный враг Божества и светлого царства или только Божества, — наиболее связанная с традицией церкви и наиболее плодотворная для дуализма система. Таковы некоторые возможности, некоторые потенции систем вульгарной догмы. Все возможные сочетания элементов религиозности предусмотреть и охарактеризовать немыслимо, тем более, что в каждой выясняющейся системе скрыты зачатки других, ее разлагающих, как вера в демонов и духов разлагает и задерживает дуалистическое построение.

Однако дуализм усиливается и созидается и со стороны представлении о Божестве и Его царстве.

Бог, мироправитель, всемогущий творец и владыка, воспринимается, как мы уже знаем, то вне моральных категорий, то морально. Бог — руководитель человечества на дороге справедливости, судья нелицеприятный. Каждому воздает Он по делам его. «Никогда не думал я, говорит явившийся после своей смерти товарищу монах, что Бог так точен. Малейшее принимает Он во внимание из того, что осталось неудовлетворенным». В преуспеянии доброго видят награду божью, в гибели злого — наказание. Эта гибель является заслуженной и кажется справедливой, не возмущая морального чувства, как не возмущает его уничтожение войска capaцин. Предполагают и твердо верят, что Бог несправедливости и зла творить не может и не творит. Даже несчастия святых и благочестивых людей не колеблют этого убеждения так как их можно истолковать, как ниспосланные Богом испытания. Бог — высшее благо, из него зла истекать не может: оно все падает вниз, в Ад. Неспособен Бог желать зла человеку, сеять раздоры, лишать бедную женщину последнего её крова. Он бесконечно благ и добр. Особенно чувствуют Его милосердие, думая о Страдальце-Христе.

Такое представление о Божестве приводит, сталкиваясь с действительностью, к неожиданным недоумениям.

Франческо Буондельмонти отнял дом у вдовы. Возмутительное, вопиющее о возмездии дело, и Бог отомстил за вдову. — Дом сгорел, но вместе с ним сгорели и «четыре невинных младенца» Буондельмонти, ужасною смертью заплатившие за вину и грех своего отца. «Не без воли божьей произошло это», а все таки всех, в том числе и богобоязненного Виллани, охватила «великая жалость». А сколько подобных же случаев хронистами не отмечено? И не только жалость, а и сомнения вызывали они. — Невинные дети погибают, не получив крещения. За что? Мысль об этом занимает богословов и мирян. Они пытаются, как Данте и Мехтхильда Магдебургская, свести страдания некрещеных детей до самых малых размеров. Еретики рационализируя отвергают крещение младенцев. Не потому ли, что верят в их спасение и без этого таинства? Почему данный ребенок родился в сарацинской семье и следовательно обречен на гибель? Разве это справедливо? А если наводнение уничтожает последнее пристанище бедняка и щадит замок разбойника, можно ли истолковать это, не впадая в противоречие с непосредственным моральным чувством?

Бог создал мир, но можно ли Ему приписывать все зло в мире? Над этим задумывались, как видно из постоянных стараний искусственно истолковать зло, как недостаток добра. Бог сотворил все. Неужели же и душу Искариота? Как справедливый Отец мог послать на позорную смерть своего собственного сына? Как предписавший прощать врагов мог говорить: «Око за око и зуб за зуб»?

Все объясняется очень легко и разрешается само собой, пока Бога не считают единым и всемогущим. Простая немудрствующая вера в мир духов, враждующих друг с другом, злых, против которых борется Бог, добрых с которыми Он борется, примиряет все и не оставляет места недоумениям. Зло не от Бога: оно падает в Ад. Бог чист от него. И дуалистические мотивы гармонируют с таким представлением. Пусть растет Дьявол, пусть становятся друг против друга темное и светлое царство! Тем легче объяснить зло и связать .метафизическую проблему с моральной. Факты религиозно-морального опыта ведут к дуализму. Ведь реально чувствуют злые наущения Дьявола, преступные желания, зарождающиеся в сердце человека и зажигающие его, которые психологически и морально невозможно понять, как испытания, ниспосланные Богом. Ведь переживают силу и неодолимость зла. Приписывать все злое Бету так же противоестественно, как приписывать Ему надругания над круцификсом, раздающиеся из уст бесноватого.⁵⁰

Но религиозное сознание не остается в том смутном, первобытном состоянии, когда все указанные противоречия легко уживаются в нем, Оно не останавливается на ступени неосознанного и зачаточного дуализма, и развивает идею Божества до понятия о всемогущем Боге правды. И если человек темный и вялый мог удовлетвориться калейдоскопом зачаточных систем, человек более чуткий и мыслящий шел далее. Он погружался в Священное Писание, и, встречая там аналогичные противоречия, видел в нем, как в зеркале собственную смятенную религиозность. Он невольно склонялся к дуализму: но чтобы его удовлетворить, дуализм должен был предстать перед ним в более совершенной форме и преодолеть то, что в Писании казалось с ним несовместимым. Катары предлагали такой дуализм, смело толкуя священные тексты, без колебаний отвергая мешавшие им священные книги, отрицая святых и посягая на традиционные догмы. Катары не побоялись понять Бога Ветхого Завета, как злого Бога, Христа, как ангела, пророков, как посланников Люцифера. Иная космогония, иной миф отличали систему катаров, давали ей красочность и стройность. Но в тоже самое время их система непрерывно приспособлялась к христианской, в священных книгах католиков искала себе обоснования, преобразовывала их догмы. Она вобрала в себя и жила теми же моментами религиозности, что и христианство, лишь иначе их группируя, и естественно, что сходилась с христианскими построениями. Намечающийся в католичестве дуализм катары давали в стройном и развитом виде, и в общем учение их было удачным разрешением поставленной религиозностью проблемы. Но в катарстве были и слабые, уязвимые места — противоречие с тенденцией к единобожию и слишком резкий, несмотря на все ослабления его, разрыв с традицией. Катары сами чувствовали необходимость выдвинуть светлого Бога. Они в монархианстве делали злого Бога мятежным творением доброго, почти что превращали его в католического Дьявола. Но разрыв с традицией заполнить они не могли, не могли совсем оставить свой миф и свои догмы, пойти еще дальше по пути слияния с христианством.

Во всяком случае для многих антиномия благостного Бога правды и всемогущего Творца всего устраняется дуалистической систематизацией религиозности, и эта систематизация, разумеется, может обладать разною степенью последовательности и полноты и выражаться целым рядом внутренне родственных систем. Но спасая идею божьей справедливости, она делает это путем отрицания божьего всемогущества и монотеизма. Другие выдвигают всемогущество Бога, Его безраздельное господство и, стараясь примирить их с божественными справедливостью и благостью, пытаются решить проблему зла, объяснить первородный грех, искупительную жертву Христа, крещение, одним словом — монотеизировать религиозность. Это дело богословов, но богословы только развивают уже данные религиозностью зачатки монотеизма. В общем, страдания и несчастия добродетельных людей объяснялись сравнительно легко указаниями на желание Бога их испытать, а субъективно возникающее по этому поводу сомнение, сознание незаслуженности бедствий погашались сознанием своего ничтожества и греховности, истинным смирением, которым непременно должен обладать всякий праведник. Преуспеяние грешников объясняли милосердием божьим, которое дает им время и возможность раскаяться. Ужас и видимая несоразмерность кары оправдывались тем же милосердием, как бы освобождающим человека от кары на небесах. Наконец, в крайности прибегали к неисповедимости божественного промысла или к другим целям Божества, напр., к явлению миру Его славы и величия. «Кто знает мысль Господа, кто был Его советником?» Такими соображениями можно было объяснить все, но психологически не всегда они могли удовлетворить и удовлетворяли. Несмотря на самые тонкие рассуждения и самые благочестивые отказы от рассуждений, в душе оставалось ощущение какой-то непонятной и большой несправедливости, которую надо приписать Богу, потому что все истекает из Него, и нельзя приписать Ему, потому что Он бесконечно добр и справедлив. Таким образом, утверждая монотеизм приходили к невольному отрицанию справедливости божьей.⁵¹

Так и монотеистическая система не могла охватить всей религиозности. А система эта наталкивалась и на другие трудности. Монотеизм должен был преодолеть веру в мир самостоятельных духов, добрых и злых, превратить как святых с ангелами, так и бесов в слепые орудия Божества. После всего сказанного ясно, какие трудности лежали на пути к преодолению политеистических начал религиозности. А между тем при осмыслении своей религиозной веры всякий должен был сталкиваться с ними, потому что политеизм и монотеизм могли находиться в состоянии неустойчивого равновесия лишь при неосознанности религиозности.

Могущество Дьявола, вечного врага людей и Бога, приняло грандиозные размеры. Как равный с равным, дерзает он бороться с Божеством, и если люди отдают себя Богу, то так же заключают договоры с Дьяволом и служат ему враги божьи. Все христианское предание рассматривает Дьявола как мятежника, как врага Бога. Иначе образ его объяснить невозможно, немыслимо истолковать его, как орудие божье. Но о нем не так часто думают. Реальнее для религиозного сознания демоны, злобствующая и опасная толпа. Ведь даже св. Николаю Перегрину только один раз в жизни удалось их победить. «Может ли дьявол повредить человеку так, как он хочет?» спрашивает наслушавшийся рассказов о демонах новиций. — «Никоим образом без дозволения божьяго, и то только телесно, как Иову. Душе же человека не может он повредить никоим образом, т. е. не может принудить человека согрешить, если тот на это не согласится». Ответ разумный. — Бог создал мир, создал самих демонов, и власти Бога границ не положено. Но почему же ответ этот так неясен и многословен?

Идея всемогущества божьего приводит к необходимости поставить пределы вмешательству и силе злых духов, хотя бы ради этого пришлось столкнуться с фактами религиозного опыта. Человеку своими силами с бесами, а тем более с Дьяволом не справиться. Отчего же всемогущий и всеблагой Бог не обуздает неистовства демонов, почему не уничтожит их, не лишит драконов их страшной силы и возможности вредить человеку?

Ответ на эти вопросы дан уже давно. — Отцы церкви от Оригена и Климента, от Августина до Фомы Аквинского утверждали, что Бог пользуется демонами, как орудиями, для достижения своих собственных целей: для испытания праведных и наказания грешных. Этому толкованию следовали религиозные люди, задумавшиеся над вопросом. «Демоны, — говорит Виллани, — по повелению божьему бичи и молоты для наказания народов за грехи». «Когда ты грешишь, учит Фра Джиордано, ты подчиняешь себя демону, дело которого ты делаешь и в рабстве у которого служишь». Бес садится на человека и скачет на нем, как всадник на коне. Но поступает так бес с соизволения божьего. Бог отдает грешника во власть беса, который и ведет его от греха к греху, от «худого к худшему». Точно также — согрешил человек или не доказал еще своей твердости в вере, и позволяет Бог демону лихорадки напасть на него и терзать его.

Зачем же все таки бес скачет на человеке, зачем толкает его к худшему? Неужели и это разрешено Богом? Видимо, дело надо понимать так. — В мире демонов заключен громадный рвущийся наружу источник зла, в существовании которого Бог не виноват. Сила Бога сдерживает этот источник, пропуская зло в мир лишь в меру своих божественных намерений и обращая его к добру. Но прорвавшиеся или пропущенные бесы действуют уже по собственной инициативе и желанию, может быть даже выходя за отведенные Богом пределы. Если так, то всемогущий Бог оказывается чем то ограниченным и что-то в мире совершается помимо Его. Мало сказать, что «у демонов совсем нет власти», потому что даже в таких ничтожных тварей, как свиньи, они могли вселиться лишь с разрешения Христа. Мало признать, что они не могут родить или создать человека, а только гадов. Надо, чтобы у них не было никакой силы, надо уничтожить самостоятельный источник зла.

«Дух святой пользуется всеми тварями по своей воле даже (зачем тут все таки «даже» — «eziandio»?) демонами. Демоны — слуги Бога в том, что Он желает». Ту же мысль ярче и прочувствованнее высказывает св. Франциск, называя демонов «гастальдами Господа» и умея даже в отношение к ним внести сердечность. Легенда возлагает на демонов совершение добрых дел или заставляет их исполнять поручения святых. Так бес овладел матросом, не поверившим в истинность реликвий св. Марка, и мучил его до тех пор, пока тот не раскаялся. Другой демон овладел лжесвидетелем, который решился приблизиться к могиле св. Панкратия. Третий под видом эфиопа дал оплеуху оскорбителю св. Виталия.

Таким образом демоны уподобляются ангелам, превращаются в безвольные орудия божьего промысла. Мы знаем, что так же в известном строе религиозности рассматривали и святых. Но в таком случае следовало устранить в демонах все злобное, сделать их безличными, а у них лицо есть и нет только задней части тела. При таком понимании все злое следовало отнести на счет Бога, а не говорить о «perversità de’ demoni». Тогда бы Бог остался всемогущим и единым, но и стоящим вне моральных категорий, хотя, может быть, принужден бы был взять на себя разрушение лампады перед иконой Христа или осквернение бесноватым могилы святого. Ничего это не делали. Мысль до конца не доводили, бережно храня и развивая традицию. Удовлетворялись общим, схематическим и непродуманным решением, и жили в волнуемой своими противоречиями религиозности.⁵²

6.

Метафизическое везде и всегда переплетается с реальным. Духи, Дьявол и Бог вмешиваются в земную жизнь и по собственному почину и благодаря стараниям человека. К метафизическому относятся так же, как к любому влиятельному и сильному человеку. Стараются предотвратить его вредные или опасные влияния, тем или иным способом добиться его содействия. Все обусловлено свободным столкновением свободных сил и их взаимодействием, точь-в-точь как человеческая жизнь. Дуалистические представления, особенно же идея всемогущества божьего и чувство почти неодолимой силы Дьявола как будто несколько ограничивают такое понимание, заставляя сознавать свое бессилие и гнетущую мощь метафизического, но и тут сохраняют представление о свободном взаимодействии человека с реальным и метафизическим миром, сильнее только чувствуя свою слабость, иногда же проникаясь героизмом борьбы.

Таким образом метафизический и реальный миры как бы сливаются в одно целое, понимаемое по аналогии с человеческой жизнью. Но до ясного выражения этой идеи не доходят. Наряду с нею живет мысль о какой-то особенности внешнего, реального мира. В житейском обиходе создалось довольно прочное убеждение в винословной взаимозависимости всех объектов и явлений реального мира. Да без такого убеждения нельзя было и обойтись ни в политике, ни в экономической жизни, ни в повседневности. Бури и наводнения приписывали влияниям метафизического. Но умели их объяснять и объясняли более естественными причинами, иногда колеблясь, не правильнее ли усмотреть в данном случае гнев божий или злобствование демона, иногда без всяких колебаний. Любили обращаться к небесной медицине, но не пренебрегали и земной. Оттого-то составители канонизационных актов так и стараются принизить значение врачей, приводят случаи по возможности невероятных исцелений.

Своеобразие средневекового сознания не в отсутствии или вздорности естественно-научных воззрений и понятий и не в замене их метафизическими объяснениями, а в самом прихотливом и неожиданном сплетении тех и других. Самые ученые люди, вроде Арнальдо из Виллановы, составляли талисманы, симпатические лекарства и призывали на помощь астрологию. Но это не мешало им изыскивать и применять весьма рациональные средства. В медицинских сочинениях, в естественно-научных трактатах поражает прихотливая смесь реальных наблюдений и знаний с продуктами самой нелепой фантазии.⁵³

В реальном мире предполагают существование некоторого порядка, некоторую законосообразность. Она всплывает в распространенности чудес и в самом понятии чуда. — Чудо, по словам проповедников — явление, которое нарушает законы природы, и следовательно при естественном ходе её оно невозможно. Признак чуда заключается в том, «quod miraculum est contra naturam», и этот признак усиленно подчеркивают, выдвигая необычайность описываемых чудес. Кажется, что для признания того или иного факта за чудесный необычайность необходима. — «Чудом мы называем то, что совершается вопреки обычному ходу природы, отчего мы и удивляемся». Причина же чуда лежит во вмешательстве метафизического в естественное течение явлений, и «в отношении к высшим причинам чудо не существует».

Таков естественный, настоящий смысл понятия чуда. — Чудо — нарушение порядка природы вмешательством метафизической силы. Однако проповедники же стараются это понятие сузить, опираясь на исторически сложившееся применение термина к метафизическим воздействиям Божества и святых и на убеждение во всемогуществе единого Бога. Демоны, утверждают они, чудес не творят, даже если они исцеляют от болезней. В этом случае нас вводит в заблуждение своего рода оптический обман: бес сначала вселит болезнь, а потом освободит от неё, кажется же, что он исцеляет. Не творил чудес и «проклятый Магомет». Чудеса творит только Бог, Сам или через святых, для того чтобы показать свою мощь и мудрость, явить сострадание свое или доказать истинность слов пророка или веры. Поэтому и святые творят чудеса не сами, а силой божьей: их творит через святых Бог. Все такие рассуждения чрезвычайно показательны — чувствуют, что всякое воздействие метафизического, выражающееся в изменении реального, по существу тожественно с чудом, и в то же время хотят сберечь традиционное значение термина.

Еще менее удачны попытки расширить понятие чуда. Они тоже покоятся на первоначальном понимании термина, хотя и диктуются иногда апологетическими мотивами. — Метафизические влияния обнаруживаются в культе. — Разве не чудо изгнание дьявола в крещении? Разве не следует поставить очищение души от греха рядом с воскрешением мертвого? Не чудо ли евхаристия, таинство из таинств? Действительно, существо акта чудесно и тут, но видимость, проявление чуда в реальных явлениях отсутствует; и едва ли сами проповедники могут убедить себя в том, что таинство и акты культа — чудеса.⁵⁵

Итак, чудо — очевидное изменение естественного течения явлений метафизическим воздействием. И хотя теоретически склонны приписывать чудеса Богу и святым, практически часто не думают о причине чуда, всецело поглощенные самим фактом его. Чудес жаждали и видели их там, где их и быть то не могло. В 1334 г. в канун Пасхи папа Иоанн XXII служил мессу. Желая причастить сослужащего с ним диакона Якопо Гаэтани, он протянул ему гостию и «думал, что положил ее ему в рот, а тот ответил, что ничего не принял. Целый час искали гостию на том месте, где стоял папа, и наконец нашли ее в складке папской одежды и дали диакону. А папа уверял, «что он явственно видел, как тело господне, выйдя из рук его, исчезло» и «счел это папа за чудо».

Одна женщина, придя с мужем на проповедь св. Райнерия, обменялась там с другою своим плащом: на проповеди было множество народу. На обратном пути муж заметил, что на ней чужая одежда. Пришлось вернуться. Придя на место, где была проповедь, женщина увидела своих знакомых, мужа с женой, которые почему-то еще не ушли (в этом и заключалось чудо). Поздоровавшись она спросила, кого они ждут, и те отвечали, что бл. Райнерия. В это время она обратила внимание на кайму по краям плаща своей знакомой и, признав по кайме свою одежду, сказала ей: — «Извините, сударыня, и не обижайтесь на то, что я скажу. Это мой плащ». Та покраснела, потому что думала, что на ней своя, а не чужая одежда. И так обе поменялись плащами. Другое чудо еще очевиднее. — Некий Угуцио, положившись на помощь святого, бежал из плена. За ним погнался сарацин, но «ejus cursus nihil valuit», и Угуцио спасся. Достаточно после молитвы святому наловить много рыбы или вытащить не поддававшийся ранее никаким усилиям якорь, достаточно молитвы перед операцией и потом успешного её исхода, чтобы во всем этом видеть чудо. Даже внутренние влияния святых и Бога, дарование благодати, способности плакать, твердости в вере и т. п. рассматриваются, как чудеса.

Жажда чудес творит их. Какой-то своеобразный поворот сознания — и самое обыкновенное явление понимается, а иногда и чувствуется, как чудо. И в этой жажде все то же раскрытое нами понятие чудесного. Оттого так и бросаются на очевидные чудеса, точно сомневаясь в только что пережитом, точно не вполне веря в него. Стараются доказать чудесность явления всеми возможными способами, показать его невозможность. Процесс канонизации обставляют самым старательным образом, расспрашивают, разведывают, внимательно осматривают исцеленные органы, заставляют бывшего паралитика ходить и прыгать, точно это лучше докажет, что у него был паралич. Как бы для вящей убедительности маловерных исцеление происходит не сразу, а частями, каждый раз по особой молитве, или состояние больного ухудшается с падением веры. Зато что может быть убедительнее случая с одною нищей у могилы Джианбуоно? — Многие видели, как ходила она с большим раздувшимся животом. А через день те же свидетели наблюдали, как расхаживала она, похлопывая себя по опавшему животу и предлагала окружающим пощупать его. — «Посмотрите, как хорошо я исцелилась!»

Опытные монахи знали, как действует чудо. Они не стеснялись его подделывать — «pia fraus» необходима для успеха божьего дела — и кончали тем, что сами начинали верить в выдуманное, и во всяком случае считали его достойным внимания. Настоящие чудеса, совершенные в 1233 г. «alibi scribi possunt. Unum vero praetereundum non est». A это «unum» — сговор и систематический обман проповедников. В отдельных случаях сомневались. Сомневался трезвый скептик-мирянин, везде готовый видеть проделки попов. Сомневался и юркий минорит Салимбене, когда дело касалось доминиканцев или чудотворцев-мирян. Он не верил в Пунгилупа, оказавшегося потом катаром; не верил в Альберта — «vini portator neo non et peccator» — признанного потом святым. Ho принципиально чудес не отвергали. Сомневались потому, что чудо что-то редкое, исключительное по самому понятию своему, нарушение законов природы.⁵⁶

В рассмотренной нами выше совокупности идей о взаимодействии миров метафизического и реального и при житейском понимании этого взаимодействия понятию чуда места нет. Оно не может возникнуть: «secundum causas superiores miraculum nihil est». Многочисленность чудес, усмотрение их во всем, сам факт чуда на каждом шагу утверждают представление о смешении метафизического с реальным, подтверждают указанное нами понимание всего мира, вызывают особое настроение, подобное настроению легенд об анахоретах. Но понятия чуда из всего этого получиться не может. Оно предполагает обособление метафизического от реального, противопоставление первого второму. И если жажда чудес ведет к смешению видимого с невидимым, то появиться она может лишь на почве различения того и другого, на почве уверенности во внутренней законосообразности реального мира, в позитивном миропорядке.

Если существует хотя бы и нарушаемый вторжениями метафизического миропорядок, то значит можно предсказывать и предугадывать будущее, а если возможны предсказания, должен существовать и миропорядок.

Много пророчеств ходит о времени Страшного Суда, о годе пришествия Антихриста. Это одинаково занимает и калабрийского отшельника Иоакима Флорского и ученого врача Арнальдо из Виллановы, но не ограничивает области загадочного и отгадываемого будущего. Предсказаний и пророчеств ищут везде. Читают Священное Писание, в котором предсказано все будущее вплоть до мельчайших событий, и обнаруживают удивительное совпадение священных текстов с современностью. Стараются понять темные пророчества Мерлина и Сивилл, обращаются к астрологам и гадателям- специалистам, к «haruspices» и «sortilegi», и многие, как одноглазый Герардо, пользуясь репутацией предсказателя, обделывают свои темные дела.

В Парме жил один бедный ремесленник, «человек простой и богобоязненный, но вместе с тем очень любезный и обязательный. Был он необразован, однако разум его был настолько просвещен, что понимал он писания предсказывавших будущее, а именно аббата Иоахима, Мерлина, Мефодия и Сивиллы, Исаии, Иеремии, Осии, Даниила, а также Апокалипсис и Михаила Скота, который был астрологом Фридриха II. Много слышал я от него, что потом сбылось, а именно, что папа Николай III должен умереть в августе и что будет папа Мартин, и многое другое, что мы еще ожидаем увидеть». Звали этого человека Беневенуто, а прозвали «Asdenti», т. е. беззубый, по противоположности, так как были у него большие и нескладные зубы и говорил он с затруднением; однако он хорошо понимает и его хорошо понимают. Этого то Беневенуто пригласил к себе обедать пармский епископ и старательно стал расспрашивать его о будущем. В присутствии многих предсказал Беневенуто предстоявшие пармцам и реджийцам беды и смерть папы Мартина. К чести «пармского пророка» надо сказать, что он ничего не утверждал, а говорил только: «Так мне кажется» или: «Так я понимаю это писание». «И с разных частей мира многие приходили расспрашивать его».

Простым людям открывает Бог истину, и простой старый мужик часто предсказывает будущее. Все напряженно вглядываются в темную даль грядущего или стараются предусмотреть ближайшие события своей жизни, успешность начатого дела, семейные благополучия либо несчастия и т. п. Гадают о гибели Фридриха II или Эццелино. Смерть монарха служит предметом вещих видений, и сам папа предсказывает печальную судьбу Конрадина. Миряне бросают жребий, гадают по Псалтири и Евангелию, зачитываются иахитской литературой. «Кому неизвестно, что значение снов различно?» Дух, как бы освобожденный, свободнее уходит в себя и легко созерцает истину то в образах и загадках, то лицом к лицу. И по рукам ходят сонники — «vagus coniectorum liber per curiosorum manus impudenter discurrit». Трудно отрицать вещие сны, особенно если вспомнить библейские примеры, учившегося у халдеев Даниила.⁵⁷

Будущее может быть известным до мельчайших своих подробностей. А следовательно должен существовать и необходимый ход мира. И это не логический вывод из предсказаний, а живое психологическое переживание, лежащее в их основе, хотя и не всегда с достаточною яркостью его ощущают, не всегда обращают на него внимание. Зато в других случаях оно приводит к ощущению какого то неодолимого и неустранимого рока, властвующего над людьми. В 1340 г. во Флоренции наблюдали комету, постоянную предвестницу бед. Вслед за ней появилась чума, потом пронесся град — бедствия и предвестники новых бедствий. Перепуганное население по совету епископа устраивает процессию с реликвией тела Христова и более чем со 150 факелами. А «mali segni» продолжают появляться. Утром в день св. Иоанна Крестителя «signori della moneta» приготовили по обычаю в честь Иоанна большую и богатую свечу, и повезли ее в его храм на богато украшенной колеснице. Но колесница задела за ступени входа в паллаццо приоров, упала и развалилась. Знамения говорят яснее: упадет курс денег. В то же самое утро в Сан-Джиованни рушится устроенный для певцов помост. Наконец — «male sopra male» — вспыхивает пожар. Коммуна, выражая общее чувство, возвращает изгнанников, отдает назад их вдовам и сиротам конфискованное имущество. Но сплетающиеся в гнетущий клубок беды еще не кончились...

Рок тяготеет над людьми. Представление о нем связывается с представлением об определяющих судьбы человека духах: феях — fées, fadas или hadas. Идея рока питается школьной, классической традицией, и в легендах судьба Иуды оказывается удивительно похожей на судьбу Эдипа. Само выражение мысли о роке часто звучит, как отголосок античности. — «Iddio non lo vi volle più sostenere che quando fu più innalzato, cadde». Но не в этой формальной стороне дело и не в затемнении идеи рока сочетанием её с феями или Божеством, а в психологической необходимости и естественности появления самой идеи.

Виллани отводит влияниям рока весьма значительное место при объяснении судьбы людей. Он не решается сказать, Дьявол или судьба определили жизнь и деятельность Магомета, но он иногда придает року значение как бы особого Божества и ничтожное происшествие наводит его на глубокомысленные размышления. — Во Флоренции из клетки вырвался лев и побежал по улице. Попался ему навстречу мальчик, которого бы он, конечно, растерзал, если бы выскочившая мать не закричала. Лев оставил малютку и побежал дальше. «И спрашивали, что это за случай, благородство ли это природы льва или судьба сохранила мальчику жизнь, чтобы отомстил он потом за отца, как он и сделал? И назвали мальчика Орландуччио де Леоне ди Кальфетте».

Астрологу Чекко д’Асколи демон предсказал «насильственную смерть между Африкой и цветочным полем» (dovei lui morire di morte accidentale infra l'Affrica e campo di fiori»). Руководствуясь этим, Чекко не хотел ехать в Африку. Но инквизиция осудила его на смерть во Флоренции. По дороге к месту казни Чекко спросил, нет ли по близости места, называемого Африкой. И оказалось, что Аффрико назывался бежавший с холмов Фьезоле ручеек. — Чекко понял, что «под цветочным полем демон разумел Флоренцию, а под Африкой этот ручеек». — От судьбы не уйдешь. Не избегли своей участи ни Фридрих II ни Эццелино. Идея рока проникает в чисто христианские представления, или сочетаясь с волей Бога или внося в идею божьей воли черты античного рока. — «La fortuna gli si rivolse al contrario, come piacque a Dio». «О колесо фортуны, ты то возвышаешь, то унижаешь. Нет, не фортуна, а Господь умерщвляет и оживляет, низводит в ад и выводит обратно». Гартманн из Ауе захотел выразить силу греха, и описанный им «добрый грешник» Григорий стал христианским Эдипом.⁵⁸

Понятие о чуде и убеждение в возможности предсказаний будущего позволяют предчувствовать какую-то законосообразную связь явлений, идея рока подводит к гой же законосообразности с другой стороны — со стороны ощущения гнетущей, ломающей человека необходимости. Полнее и разительней обнаруживается эта необходимость в связи с астрологическими верованиями.

Вера в астрологию распространена во всех слоях общества. Среди людей малообразованных, в низах она ограничивается довольно примитивными реакциями на небесные явления, на появление кометы или затмение солнца. Среди образованных, начитанных людей её господство стоит тверже и проникает глубже. — Кардинал Оттавио дели Убальдини ликовал по поводу победы гибеллинов при Монтаперти. Видя это, кардинал Бианко, «который был великим астрологом и магистром черной магии», сказал: «Если бы кардинал Оттавио знал будущее этой войны флорентийцев, он бы так не радовался». По просьбе других кардиналов и папы «считавший несовместным со своим саном предсказание будущего» кардинал Бианко согласился поделиться своими знаниями.

По общему мнению небесные явления стоят в связи с земными. В 1264 г. появилась «такая удивительная комета, какой еще никто из живших тогда на земле не видел», и умер папа Урбан, причем замечательно, что в день его смерти комета исчезла. Впрочем, она могла еще означать приход в Италию Карла Анжу. В 1303 г. «наступило соединение Марса и Сатурна. Трижды были они в соединении: дважды прямым движением и однажды обратным, и произошло это в знаке Девы. Юпитер же, находившийся в знаке Льва, был в обратном движении». И многое произошло в этот год, — Во Флоренции обезглавили несколько магнатов, а папа Бонифаций VIII затеял борьбу с французским королем. Летописцы постоянно отмечают небесные явления, убежденные в их связи с земными, иногда они описывают их в терминах астрологической науки. Все смотрят на небо, то догадываясь, то недоумевая. — «Мы сбежались на двор епископа и все видели комету, но не могли догадаться, что значит такое необычное зрелище».⁵⁹

Движения небесных тел правильны и необходимы. Следовательно предопределена и управляемая ими земная жизнь. Каждый человек родится при известной констелляции звезд, и она определяет его судьбу. Жизнь великих людей становится понятной, если вникнуть, как следует, в астрологическую обстановку их рождения. Поэтому брат Арлотто, министр миноритов в Париже, мог предсказать день смерти Карла Анжуйского. Ведь Карл родился под властью Сатурна, и влияниями этой планеты обусловлены и его успехи и его бедствия. «Всякий человек может родиться при такой констелляции. что по необходимости будет богатым, что по необходимости повесят его или отрубят ему голову». Мало этого. —

Естественно, что не только главные события жизни человека, но и его привычки, поступки, мелкие удачи и неудачи определяются движением звезд. Надо только уметь понимать и толковать небесную книгу. Опытный астролог может даже сказать, что держит человек в руке: золото или железо, белое или черное, хотя и не скажет: флорин ли это золото или что-нибудь другое, нож ли это железо и т. д., потому что звезды позволяют ему угадывать скрытое лишь «quanto alla naturale condizione, non già quanto all’artificiale». Нужен ли в таком случае половой акт для создания человека? Ведь решительно всё определено звездами. — «Некоторые дошли до такого безумия, что утверждают, будто можно при некотором положении звезд сделать изображение человека, и если это изображение сделано с соблюдением определенных моментов времени и некоего основания соотношений, оно под влиянием звезд приобретет жизнь и откроет спрашивающим ее тайны сокрытой истины».⁶⁰

Итак в пределах реального мира, чувствуемого, как нечто замкнутое в себе и отличное от метафизического, создается убеждение в его законосообразности, в необходимости «corso di natura». Оно не выражено еще с достаточною ясностью, не опознается еще, как следует, но оно уже существует и позволяет верить в чудеса, предзнаменования и предсказания. А существование миропорядка заставляет отрицать свободную игру сил и отвергать житейское, человеческое понимание всех отношений. Само собой возникает ощущение гнетущей человека и мир необходимости. Но необходимость мыслится уже не только в пределах реального мира, позитивно, а приобретает метафизический налет. Рок понимают, как метафизическую силу, воздействующую на мир и на человека. До известной степени можно сблизить идею рока с чудесами, потому что он как бы вторгается время от времени из метафизического мира в реальный и выхватывает то ту, то другую жертву. Как-то не думают, что рок тяготеет над всеми, и он кажется случайной необходимостью в мире, о законосообразности которого в связи с идеей судьбы не думают. Напротив, астрология дает систему мира, подчеркивает необходимость всего происходящего. Она как бы раскрывает потенцию идеи миропорядка, заключенную в верованиях в чудеса и предсказания, но, как и представление и роке, ставит эту необходимость в зависимость от метафизического влияния звезд. Астрология — самое твердое и верное убежище позитивной научной мысли Средних Веков, но, как и всякая научная мысль, с привкусом метафизики. Как бы то ни было, в астрологии предстает перед нами наконец система слаженного, законосообразного мира, идея ненарушимого миропорядка. Чем обусловлен миропорядок, другим ли — звездным, или вместе со звездным чем-нибудь третьим, это все равно. Для нас важно, что признается замкнутый в себе и необходимый «corso di natura».

Дойдя до идеи миропорядка, религиозная мысль сейчас же сталкивается с теми основами религиозности, которые с этой идеей непримиримы. Ведь если все находится под властью небесных светил и следовательно все до мельчайших явлений предопределено и написано на небе, то и пришествие Христа на землю и Его крестная смерть вызваны и объясняются движением звезд. В Евангелии упомянута рождественская звезда. Ясно. — «Творец земли, неба и звезд был подчинен влиянию звезды и не мог ничего сделать вопреки её воле». Чекко д’Асколи утверждал, что в силу констелляции планет в момент своего рождения Христос должен был жить, как нищий и умереть крестною смертью. На основании своих астрологических соображений Чекко прибавлял к этому, что Антихрист должен родиться от девы через 2000 лет после Рождества Христова и быть богатым и могущественным. Действия Христа обусловлены влияниями звезд — так учил еще нечестивый Присциллиан. Значит воля Бога не в силах сломить незыблемого миропорядка. В Писании говорится о том, что Бог менял свои решения, а планеты правильного движения своего не меняют. «Итак решение неизменного Божества меняться может, а речь блуждающих и бегущих планет останется недвижной?!»

При существовании миропорядка немыслима и религиозная деятельность: ее косвенно отрицают все утверждения астрологов. «Констелляция звезд создает такую необходимость, что губит свободную волю». «Допустим, говорят судьи Чекко, что люди в силу расположения небесных тел должны быть одни богатыми, другие бедными, одни должны быть повешены, а другим будет отрублена голова... Что же исходя из такого предположения можно сказать о деятельности человека и что делать со свободной волей?» Какой тогда смысл просить помощи у метафизического мира, у Бога? Какой смысл к чему-нибудь стремиться, думать о своем благополучии или спасении души, когда все предопределено, все начертано на небе?

«Infidelitas... signorini! argumentis erigitur». Самые основы религиозности подрываются идеей миропорядка, приводящей к «un eresia detestabile». Всю опасность этого чувствуют тем острее, что верят во влияние звезд, что стараются отвергнуть основу научного миросозерцания — астрологию вопреки чувству и мысли. — «Была в силе эта наука и вероятно разрешено было ею немножко заниматься, пока небесная звезда не возвестила о Боге рожденном... С тех же пор наука эта совсем запрещена». Астрология — «cosa proibita e non vera», решительно утверждает Виллани. Но он сам не может поверить в свое отрицательное к ней отношение. Верой сознательной и свободной он хочет ее отвергнуть, верой внутренней и непроизвольной ее принимает и невольно сбивается в области первой веры. В иных случаях Виллани хочет отвергнуть во влиянии светил лишь «necessità». В других же соглашается с доводами «filosofi in natura», оговариваясь как будто только для успокоения своей совести. Виллани был приором, когда Каструччио Кастракани угрожал независимости Флоренции, и в виду опасного положения отечества послал запрос в Париж к другу своему магистру Дионисию. Дионисий ответил предсказанием смерти Каструччио и победы флорентийцев над Луккой. Случилось так, что письмо Дионисия пришло в момент новых успехов Каструччио. «Я отписал магистру, что Каструччио в большей славе и силе, чем когда бы то ни было, а он мне ответил: — Я подтверждаю то, что написал тебе в предыдущем письме. И если Бог не изменил своего решения и движения неба, я вижу Каструччио мертвым и погребенным. — Получив это письмо, я показал его моим товарищам приорам, так как тогда я принадлежал к этой коллегии. А через несколько дней Каструччио умер, и во всех своих частностях мнение магистра Дионисия было пророчеством». И мог ли Виллани отвергнуть астрологию, когда сам Фома Аквинский видел в движении неба причину всех движений естественного мира, причину всякого рождения и погибания — generatio и corruptio?

А вопрос ставился резко: или Божество или миропорядок. Надо было принять что-нибудь одно, отвергнув другое. На такое радикальное решение вопроса шли очень немногие, по преимуществу нечестивые «математики», основывавшие свое заблуждение на суетной уверенности в силе разума и законах природы. Они забывали, что «phyxica non est contra divinitatem». Ho многие и среди них колебались. Мы видели, что отрицание миропорядка во имя Божества тоже часто кончались неудачей.

Некоторые пытались примирить Божество с миропорядком, возводя второй к первому и утверждая, «что однажды раз навсегда установил Бог закон, и ничто никогда не нарушает этого закона, а решенное Богом осуществится так, как Он предвидит». К такому деистическому решению подходят Сидрак, убежденный в том, что Бог поставил семь планет управлять миром, и Виллани, заявляющий, что Бог пользуется демонами и «corso di natura», как кузнец своим молотом. Однако деистическое построение, в зачаточном или развитом виде, в лучшем случае решает лишь часть проблемы. — «Stabilitas naturae» остается, уничтожая свободную волю и возможность человеческой деятельности. Построение «вероятно», но «под медом таится яд», и неизбежен при нем уклон к фатализму и разрушение основ религиозной деятельности. А с другой стороны, не мирится такое построение с обычным жизненным представлением об отношении между метафизическим и реальным. Лучше уже обычный знакомый нам путь религиозности, лучше — «quieta non movere» и принять сразу и свободное воздействие Божества со свободою человеческой воли и миропорядок, не особенно задумываясь над нарушением закона противоречия и согласованием несогласуемых, но одинаково необходимых моментов религиозности.

«Le influenze delle stelle», говорит тот же Виллани, «non constringono necessità, ne possono essere contro il libero arbitrio dell'animo dell’uomo, ne maggiormente alla prescienza di Dio, che tutto guida, governa e dispone alla sua volontà». Даже неукротимый Чекко д’Асколи приходит иногда к тому же, предпосылая своим соображениям и предсказаниям замечание: «ponendo innanzi la volontà di Dio». Значит существует миропорядок, но всякую минуту он может быть нарушен, иногда и нарушается вмешательством Божества. Как при этом возможны предсказания, не спрашивают, а в каждом отдельном случае склоняются то к признанию влияния планет, то к признанию влияния метафизического мира. Типично выражение — «Quod si caussa quaeritur, esse potuit vel constellatio vel Dei judicium». — Во время наводнения во Флоренции запрашивают о его причинах и клириков, и философов, и астрологов. Астрологи отвечают, что «значительная часть причины заключается в движении неба и соединении небесных светил». «Savi religiosi» и магистры, отвечая на тот же самый вопрос, признают, что «основания астрологов частью могут быть правильными, но только эти основания не обладают необходимостью, разве поскольку это угодно Богу».⁶¹

Так мы возвращаемся к тому представлению о свободном общении и взаимодействии существ и объектов мира, с которого начали. Но оно уже осложнено, во первых, некоторым противопоставлением метафизического реальному, а, во вторых, внесением в него идеи иногда проявляющего себя миропорядка. Может быть сейчас выясненное нами разрешение антиномии Божество — миропорядок самое неудовлетворительное, во всяком случае, откровенно компромиссное. Но именно в силу своей половинчатости оно самое жизненное. Приметы, знамения, предсказания и выводы из положений астрологии свидетельствуют о существовании миропорядка. А живущее рядом с этим убеждение в существовании свободы заставляет рассматривать и миропорядок, как одну из метафизических сил. Вместо того, чтобы пассивно ожидать наступления знаменуемого или . предсказываемого, стараются использовать свое знание о будущем и тем практически отрицают возможность такого знания. — В среду никто не захочет резать сукна, даже за золотой флорин; в среду не дадут и денег. — Отложат дело на другой день и таким путем избегнут своей участи. Услышав утром крик Борона, знают, что целый год будет несчастным. — Надо постараться не услышать, — тогда ничего худого и не случится. И так же поступают «в тысяче тысяч случаев».

Влияние звезд несомненно. В нем легко убедиться, читая любую хронику. — -«come leggendo poco appresso si potrà vedere per buono e discreto intenditore». A знать грядущее бедствие значит быть в состоянии его предотвратить. Таким образом астрология, как и все другие средства узнавать будущее, становится полезною руководительницей жизни. — Во время солнечного затмения все мужчины и женщины испытывали великий страх и шли обезумев с великою печалью и ужасом. Беда казалась неминучей. А вызвана она вероятно гневом Божьим. Поэтому и служили молебны, устраивали процессии, и сам подеста́ брал в руки крест и шел вместе с процессией по улицам города и «проповедовал о страстях Христовых, умиротворяя враждующих».

Успех похода зависит от силы звезд, которые управляют войском или вождем. Значит не так уже трудно обеспечить себе успех. — Надо только поставить во главе войска счастливого, т. е. покровительствуемого звездами вождя. Исход битвы зависит от констелляции звезд в момент её начала. Следовательно нужно определить благоприятный момент и не медля бросить первый камень или первое копье. Это трудно, если соблюдать все требования астрологии, но обыкновенно в таких случаях менее требовательны, довольствуясь определением благоприятного дня. — Когда в 1284 г. моденцы боролись с Сассуоло, они обратились к одному брешианцу, «называвшему себя астрологом и гадателем», и он обещал им победу. Однако моденцы поставили ему условия. — «Мы не хотим завязывать бой с врагами ни в день Луны ни в день Марса, потому что в эти два дня потерпели мы поражение. Выбери нам для битвы другой день и знай, что, если на этот раз мы не победим, как ты обещаешь, мы вырвем тебе оставшийся у тебя глаз». — Он был крив и надуватель и боясь, что моденцы исполнят свое обещание, тайком бежал из города.

Римляне «по совету мудрых астрологов» заложили Флоренцию в момент благоприятной констелляции светил, дарующей военное могущество, преуспеяние народа в ремеслах и плодородие жен. И хотя Виллани старается дать процветанию Флоренции другое, (едва ли лучшее) объяснение, он признается: «В некоторых случаях, по-видимому, обнаруживается влияние сказанной констелляции, а именно: Флоренция всегда испытывает неудачи и успехи в войне, иногда побеждает, а иногда наоборот терпит поражение, и граждане её преуспевают в торговле и ремеслах.⁶²

И в частной и в семейной жизни нельзя обойтись без астрологии. Много бы было устранено несчастий, если бы люди прибегали к помощи астрологии в своих брачных сношениях. Ведь следует принимать во внимание констелляцию звезд, «когда извергают семя в матку женщины. От момента времени в этом случае зависит телесное состояние будущего ребенка». Один собеседник заметил Чекко, что, если бы его соображения о значении астрологии были правильны, «государи и могущественные люди завладели бы всем миром». Но Чекко отверг такой вывод указанием на то, что «во всем мире нет трех астрологов, которые бы вполне хорошо владели своим искусством». В меру же возможности и уменья астрологией в частной жизни пользуются довольно широко. Церковь осуждает применение её при постройке домов, посевах, при заключении браков. К помощи астрологии обращаются (даже клирики) для нахождения украденного, для определения удобного для продажи, покупки и других дел времени. Ревнивый муж обращается к астрологу, допытываясь, не нарушает ли его жена супружеской верности. Специальные книги облегчают даже малоосведомленным пользование этой трудной наукой.⁶³

7.

Ни убеждение в существовании миропорядка ни отрицание его и вера в свободное общение с метафизическим миром и Божеством не могут безраздельно утвердиться в сознании; сменяя и видоизменяя друг друга, они то сливаются в одно противоречивое, но потому и жизненное целое, то обособляются и противостоят друг другу. Понятие миропорядка, как мы видели, стоит в связи с обособлением реального мира от метафизического, но ясно это обособление не выражено и в объяснение миропорядка прокрадываются метафизические мотивы. Поскольку представляют себе целокупность мира и его внутренние связи, эти связи мыслятся, как метафизические, выходящие за пределы естественных причин и действий.

Планеты не просто предсказывают или обозначают то, что должно произойти, а влияют, вызывают происходящее. Так перед битвой пизанцев с генуэзцами видели «две большие звезды, сражавшиеся друг с другом. Они обе отходили назад и опять, и опять обе сходились и боролись». «В этот год Луна находилась в соединении с Сатурном в знаке Скорпиона, и собрала она страсти в мозгу, так что люди внезапно падали или тотчас же деревенели». Таковы обычные и достаточно показательные выражения для обозначения влияния планет. Но так же понимается и вообще влияние одного объекта на другой. Так же метафизически или магически действуют какой-нибудь талисман отражающий нападение злых духов или людей, какая-нибудь восковая фигурка человека. Если такая фигурка вылеплена с соблюдением известных обрядов и произнесением соответствующих заклинаний, она интимными внутренними связями соединена с изображаемым ею человеком и нанесенная ей рана отражается на нем.⁶⁴

Так статуя Марса сплетена с судьбой и существованием Флоренции. По преданию (не соответствующему действительности, но весьма характерному) на месте «Beil San Giovanni» когда-то стоял храм Марса, «очень благородный и красивый, с восемью фасадами». Статуя самого Марса была освящена при особенно благоприятной констелляции планет — «sotto ascendente di tale pianeta, che come fosse rotto e commosse in vile luogo, la città avrebbe pericolo e danno, e grande mutazione». Так думали флорентийцы, несмотря на это превратившие храм Марса в храм Иоанна и вынесшие оттуда языческого идола. Но и после этого продолжали они верить в таинственное предание и в своего старого бога и поставили его истукан на высокую башню, чтобы возвысилась судьба Флоренции. «Не были еще они совершенны в святой вере». Сообщающий обо всем этом Виллани совершеннее. Однако он считает нужным отметить, что, тогда Тотила разрушил город, статуя Марса упала со своей башни в Арно и лежала на дне его вплоть до воcстановления города. «Говорят, что у древних было мнение, будто не воcстановить города прежде, чем не найдут и не вытащат из Арно мраморное изваяние, посредством нигромантии посвященное первыми языческими строителями города Марсу». И в 801 г. при восстановлении Флоренции истукан действительно нашли и поставили на постаменте на берегу Арно. Виллани не разделяет заблуждения древних, «потому что, очевидно, это мнение язычников и авгуров и не вытекает оно из разумных оснований. Большая простота верить, будто такое каменное изваяние может производить все это. Однако вообще древние говорили, что при изменении положения истукана необходимо наступает великое изменение и в положении города». Виллани этому верить не хочет. Но почему же он так часто вспоминает об идоле Марса и на ряду со своим «более верным и естественным объяснением» вечных раздоров флорентийцев не забывает упомянуть о возможности влиянии Марса? Иногда, правда с христианскими оговорками, он даже готов допустить это влияние. А по поводу начала борьбы между белыми и черными замечает уже без всяких оговорок. — «Сдвинулась статуя Марса. Прежде смотрела она на Восток, а теперь обратилась к Северу. Об этом было сказано древними в виде предсказания. Да будет угодно Богу, чтобы город наш не потерпел великого потрясения!»

Странное обнаруживается иногда взаимоотношение явлений. Однажды дьявол, приняв вид местного священника, ночью разбудил одного рыцаря и позвал его следовать за собой. Рыцарь встал с кровати и, как был, босой пошел за мнимым священником, который повел его по полю, поросшему колючками и терновником, и все кричал ему: «Следуй за мною, следуй за мною!» Рыцарь шел, в кровь терзая о терновник свои босые ноги. Наконец он потерял терпение, в гневе набросился на своего путеводителя, раскроил ему голову и кое-как с большим трудом вернулся домой. Придя он рассказал домашним и друзьям о своем странном приключении и в подтверждение своих слов добавил недоверчивым слушателям: «Я нанес ему хорошую рану по голове, по тонзуре!» В ту же самую ночь ничего не знавший об этом священник собрался по нужде выйти из своей комнаты, но выходя из неё с такой силой ударился о косяк двери, что сильно поранил себе голову, как раз там, где находится тонзура, и хлынувшая из раны кровь залила ему лицо...

У одной женщины последовательно умерло два годовалых ребенка. Соседки объяснили ей, что их убили «пьющие детскую кровь стриги», и посоветовали бдительно сторожить третьего родившегося у нее младенца в ночь, когда исполнится ему год. Она так и сделала, села ночью у колыбели и на всякий случай положила в очаг крышку от горшка, чтобы, когда придет стрига, прижечь ей лицо раскаленным железом, а на другой день признать ее по ране. И вот около полуночи видит бодрствующая мать, как через закрытую дверь комнаты въезжает верхом на волке старуха (одна из её соседок). Притворившись спящей, мать подпустила ее поближе, а потом, схватив крышку, прижгла ей лицо. И с великим воем ушла старуха. На другой день у старухи-соседки действительно оказался ожог на лице, хотя, как узнали потом, являлась не она, а дьявол, принимавший её облик.⁶⁵

Так объекты внешнего мира и люди метафизически влияют друг на друга или стоят друг с другом в метафизической связи, благодаря которой изменения в одном объекте сейчас же вызывают изменения и в другом. Основное здесь — метафизическая связь, вторичное — как эта связь осмысляется и объясняется. На убеждении в её существовании покоится вера в знамения и приметы, которые иногда предуказывают будущее, иногда знаменуют что-нибудь одновременное. И психологически такая вера родственна по крайней мере некоторым моментам астрологических верований.

Во время борьбы Бонифация VIII с Филиппом Красивым во Флоренции произошло «достопримечательное событие». — Папа подарил коммуне «молодого красивого льва». Его поместили на цепи во дворе палаццо приоров. Пришел на этот двор нагруженный досками осел и, увидев льва — «из страха или было это чудо — яростно набросился на него и залягал его на смерть, несмотря на заступничество окружающих. Это сочли признаком великих изменений, предстоящих коммуне, а люди ученые связали жалкую смерть льва с предсказаниями Сивиллы и применили ее к указаниям на судьбы церкви. Почему-то львы и львенки вообще играют большую роль в истории Флоренции и занимают внимание её жителей. — В 1331 г. во Флоренции родилось два живых львенка, а так как это было необычайно — львята рождались мертвыми и только через три дня пробуждались от рычания матери — то и сочли это за предзнаменование преуспеяния Флоренции.⁶⁶

Весь смысл этой покоящейся на вере в трансцендентные силы и влияния метафизической связи объектов внешнего мира — новый вид вплетения в него метафизического — раскрывается в символическом понимании всего окружающего. Каждое явление начинает казаться знамением, символом другого, и за реальным покровом мира вдруг обнаруживается его метафизическая сущность. Мы знаем уже, что символизм не забава, не игра суетного ума, а метод религиозного мышления, отнюдь не свойственный одним только образованным людям, хотя в их сознании и достигает он наибольшего развития. С помощью символизма раскрывается внутренний строй и смысл мира, метафизическая его природа. И для «savio», для человека мудрого все вокруг символично. —

«Signum siquidem est, quod seipsum sensui et praeter se alìquid animo ostendit». Всякое явление мира оказывается таким образом как бы двуликим, живет двойною жизнью.

С одной стороны, оно существует само по себе и для себя, с другой находится в теснейшей связи с другими явлениями, их «знаменуя», раскрывая их и свою внутреннюю природу.

Орех не только вкусный плод, созданный на потребу человеку, он вместе с тем наглядное изображение, символ Христа. Лев хвостом заметает свои следы не только для того, чтобы скрыться от охотника, но и для того, чтобы указать человеку на тайну воплощения. Святой живет праведно ради собственного своего спасения, а также и для того, чтобы подать пример прочим христианам. Роланд, Оливерий и другие славные паладины Карла Великого совершили много подвигов, защищая христианскую веру. Поэты подвигов не совершали, а приобрели себе земную славу, воспевая дела героев. Так и святые молятся и совершают подвиги веры, а суетные монахи рассказывают о них и этим приобретают себе мирскую славу. Значит Роланд и Оливерий тоже жили двойной жизнью: боролись за христианство и показывали пример монахам.

Благодаря символическому пониманию мира он предстает в виде слаженного, внутренне определяющего себя целого, из которого ничего нельзя выкинуть и в котором ничего нельзя изменить, потому что все имеет свой смысл, понятный при сопоставлении с другими явлениями. Только несовершенство человеческого разума мешает охватить мир, понять в нем все до малейшей песчинки. Но это не меняет дела. Как в Священном Писании, так и в истории мира и человечества все живет двойною жизнью. В символическом толковании можно усомниться, счесть его за простую забаву или игру ума, пока оно применяется с целью повторить прописную истину житейской морали. Но уже другой смысл, более значительный и глубокий, приобретает символизм в знамениях и предсказаниях. Могло ли быть случайностью, что в день смерти Фридриха II погиб его подеста́, придавленный обрушившимся потолком? Тем более реальность и жизненность символизма выступает в главкой области его применения — в круге религиозных вопросов.

Могло ли быть случайностью, что патриарх Ной построил ковчег не менее и не более, как в 300 локтей, когда триста — «trecenti» начальною буквой своею явно указывают на спасший человечество от потопа греховного крест? И можно ли рассматривать только как хитроумную выдумку указание на то, что сама фигура человека с распростертыми руками соответствует форме креста, убедительно этим доказывая, что лишь крестною смертью мог быть спасен потомок Адама? Ведь иначе не трудно дойти до сомнения в смысле видений пророков, до отвержения многочисленных прообразов Ветхого Завета, или до утверждения, что луна создана Богом меньшею, чем солнце, не для того, чтобы показать первенство духовной власти над светскою!

Нельзя было религиозному человеку сомневаться в прообразах, нельзя было усомниться в символах религиозного характера. — Всмотримся в земную жизнь Христа. В ней нет ничего случайного: все полно глубокого смысла и божественной мудрости. Мудрый человек ничего не делает без достаточного к тому основания, и если бы существовал совершенный мудрец, он поступал бы с основанием и в самомалейших случаях. Будь ты им, ты не сидел бы, не спал, не ел бы без достаточного к тому основания. А таким совершенномудрым человеком и был Христос. Понятно, что все, чтобы Он ни делал, имело свои основания. Он не сказал ни одного слова больше или меньше, чем следовало, не выпил капли вина, не спал одного часа больше или меньше, чем было нужно. Но ведь это же самое рассуждение применимо и к сотворению мира Божеством. Достаточно, хоть в некоторых случаях, заметить Его волю, поставить в связь с планом творения немногие символы, чтобы через идею бесконечной мудрости божьей придти к занимающему нас представлению о мире, как единстве, как организованном целом. Оперение мельчайшей пташки и движение небесных светил, мелкие случаи в повседневной жизни любого человека и мировые потрясения — все обнаруживает премудрую волю божью, все связано друг с другом, создано «non sanza perchè».⁶⁷

Символическое миропонимание, в форме ли ученой символики или в форме вульгарного символизма примет и знамений, ведет к пониманию целокупности мира, как чего-то внутренне связанного, слаженного в частях своих и необходимого. Это как бы невольный психологический вывод из символизма, сливающийся со знакомым уже нам убеждением в необходимости «corso di natura. Но природа символизма не та, что у вырастающей на почве непосредственного восприятия обусловленности всего окружающего идеи миропорядка. Символизм по существу своему религиозен и всегда ориентирован к метафизическому. Благодаря этому он, с одной стороны, вовлекает в миропорядок и метафизический мир, а с другой, сосредоточиваясь на усмотрении метафизических связей, обращает сознание к мысли о Боге — создателе всего. Так мы с другого конца подходим к метафизическому миропорядку, к которому приводит и астрология. Однако для астрологии деизм — вывод или аргумент, для символизма — исходный или во всяком случае существенный момент.

Возможно, что в необъятном количестве материала от моего внимания ускользнули ясные выражения этого деистического момента в символизме. Но я думаю, что здесь мы опять встречаемся с недодуманностью и рассеянностью мысли, столь свойственными изучаемой нами эпохе и в данном случае вполне естественными и понятными. Непосредственный, исконный символизм, разумеется, ведет к представлению о системе мира и в связи с идеей Божества к деистическому построению. Однако такой символизм чаще всего принимает вульгарные формы, выливаясь в верованиях в приметы и знамения, которые или понимаются, как пророчества, или связываются с верой в магическое значение и влияние именно данного символа вне связи с другими. В развитом виде символическое мышление проявляется в поучениях, преимущественно морального характера, и в попытках обосновать божественную мудрость. В первом случае обыкновенно не останавливаются на выводах, вытекающих из символизма, и на его предпосылках. Во втором символизм тоже играет служебную роль. — Мысль сосредоточена на идее мудрого Божества, которую лишний раз доказывают приведенным примером. Идея создания мира Высшею Мудростью находится в сознании ранее начала его символизирующей работы. Эту идею не надо по новому доказывать — кто же в ней сомневается? Не надо ее разыскивать и открывать. Ее нужно только еще раз показать, сделать наглядной. Поэтому символизм и обнаруживает вполне свою природу в связи с идеею Бога, как творца и мироправителя, и яснее всего это сказывается в построении религиозной истории человечества.

Она делится на четыре периода. Первый продолжался от Адама до Моисея. Это время уклонения потомков Адама с истинного, предуказанного им Богом пути, время вины и отчаяния, время слепоты и неведения — темная ночь. Адам покинул дорогу правды, и за ним пошли его несчастные потомки, «дети гнева божьего». Исчезла сила веры, от холода неверия опали цветы надежды, погибли плоды любви. С появлением Моисея кончилась эта тяжелая зима, отраженная в культе церкви временем богослужения от Семидесятницы до Пасхи. Ее сменило время весеннее, время обновления и нового призвания человечества к истине голосами богодухновенных пророков. Свободнее вздохнули люди, забрезжило утро. Прорастают брошенные в землю семена, обещая великий урожай, и дети гнева становятся детьми благодати. Пришествие Христа примирило Бога с человечеством, и поэтому третий период соответствует — «haud male convenit» — лету, когда наливаются на нивах колосья. Зазеленевший и зацветший уже весною вертоград Господень приносит пышные, сочные плоды. Полдень пришел на смену сменившему ночь бледному утру. Наступило время освобождения и примирения, время оправдания и благодати. Но Вознесением Христа окончился этот светлый период и начался последний, еще продолжающийся, — осень, «когда веяние отделяет друг от друга зерна, когда кладут их в житницу, а солому сожигают». Падают и теряют свой цвет листья вертограда Господня и уносятся холодным ветром. Настало время печали, блуждания и борьбы. Мы, как странники, блуждая ищем царства небесного в меркнущем свете вечера: немногие дождутся нового вечного дня. Во время испытания ждем мы дня Господня, который придет, как тать в нощи... Таков «великий год земной жизни, продолжающийся от начала и до конца мира».

В изложенном сейчас «очерке философии истории» символизм служит лишь укреплению и развитию традиционной схемы, подчеркивая её незыблемость широтой своего охвата. Существо — изображение мирового процесса — дано уже христианским учением, и это существо нужно было только развивать, расширять и углублять Понятно, что такая работа шла в примкновении к ожидаемому и несомненному будущему — к концу мира в день Страшного Суда. Именно в этих рамках движется построение Иоахима Флорского во всех его видоизменениях вплоть до лжеучения Дольчино. Параллельно всплывает подобное же построение еретиков-мистиков. В связи с эсхатологическими идеями мысль о неуклонном развитии мира приобретает всю силу психологической убедительности. Конца мира ждут и в бессонные ночи напряженно вслушиваются, не звучит ли уже труба архангела В жадном страхе ловят знамения и признаки, в видениях предвосхищают ужасную минуту. Высчитывают годы пришествия Антихриста, гадают, не Фридрих, ли это, или, может быть, Эццелино или Альфонс, король Кастилии. Иногда ожидание принимает бурные формы религиозной паники и выливается в каком-нибудь движении бичующихся, иногда волнует и охватывает трепетом лишь одиноких фантастов. Но и трезвый мирянин Виллани не может отделаться от мысли о близком конце мира. На последних страницах своей хроники, незадолго до смерти обращается он к читателю. — «Заметь, читатель, — вышеописанные разрушительные и опасные землетрясения суть великие знамения и проявления суда божьего и произошли они не без великой причины и не без соизволения Господа. Это те самые чудеса и знамения, о которых Иисус Христос благовествуя предсказал своим ученикам, что должны они появиться в конце мира».⁶⁸ Религиозное понимание мира приводит таким образом к тому же построению внутренно обусловленного взаимоотношением своих частей целого. В связи с традицией вырастает картина необходимого мирового процесса, но не как что-то противоположное Божеству, а как что-то всецело Им созданное и руководимое. И в религиозном представлении опять сливаются в одно целое миры реальный и метафизический, как это уже нам знакомо, а метафизическое стремится к исчезновению в Божестве. Уже не мир, не видимый мир занимает мысль — он только внешность, обесцвечиваемый религиозным пониманием символ — а всемогущий Бог. Все течет, все изменяется, рождается и гибнет в Его неизменной воле. Можно восхищаться Его премудрым планом, без конца искать отраженный образ Его в мире, освящая, оживляя и, может быть, любя этот уже обожествленный мир. Можно и забыть мир, понять его скоротечность и обратиться к великому и неизменному Божеству. Но воля Бога и в том и в другом случае пребывает непреклонной и неизменной.

Мы видели, как та же идея Божества убивала свободу мира бесов, обезличивала ангелов и превращала святых в Его безвольные орудия. Теперь на наших глазах она уничтожает свободу мира и его самостоятельное существование, делая его призрачным перед волей божьей. Еще как будто не затронута свобода воли, даже, казалось бы, подчеркнута обязанность человека стремиться к Божеству. Но последовательное развитие идеи всемогущего и премудрого Творца вселенной должно уничтожить и свободу человека. Уже Отлох приходил к предестинации, внутренне переживая старую традицию. Богословие от Ансельма и Абеляра до Гугона из Св. Виктора и «ангельского доктора» довольствуется словесным решением проблемы, все более склоняясь к признанию предопределения. Необходимость, сохраняющая лишь видимость, свободы всплывает в учении самого Фомы Аквинского и доминиканской школы. А сюда присоединяются влияния арабской философии и знакомые нам выводы из идеи естественного миропорядка. Еретики-катары понесут в широкие круги мысль о предопределении, и о нем заговорят темные, безграмотные люди.

То там, то здесь всплывает идея предопределения. Она мелькала у матери-жены Григория. —

Не одна монахиня горестно восклицала: «Я из грешных, из осужденных!» Не один монах «становился печальным и малодушным и так боялся за свои грехи, что доходил до отчаяния в вечной жизни, т. е. в вере не в самое вечную жизнь, а в свое спасение». — «Не могу читать, как прежде, мои молитвы и боюсь геенны!»

Отсюда только один шаг до равнодушие и фатализма. — Монахи не раз убеждали ландграфа Людовика исправиться, изображая ему муки грешников и славу святых. А он им «verbum miserabile respondit»: «Если предопределен я к блаженству, никакие грехи не отымут у меня царства небесного. Если же знает» — ландграф выражался довольно точным богословским языком — «Бог, что я осужден, ничто не даст мне его... Придет день моей смерти - умру. И не смогу я праведной жизнью отдалить этот день, ни худой — приблизить». Непонятны спасение и гибель человека:

Идея божественной воли, проявляющейся и царящей в мире, притягивает к себе и растворяет в себе идею необходимого миропорядка. Она обосновывается и богословским умозрением, и астрологией, и суеверными приметами. Она лишает человека свободы, совпадая в своем развитии с выводами из инородных элементов религиозности. — Предопределенный к гибели погибнет, и только избранный узрит св. Грааль. И сюда присоединяются представления, созданные принципиально иным пониманием мира, как свободного взаимодействия метафизического с реальным. — Сознание силы Дьявола, многочисленности и опасности бесов создает психологическую основу учения о предопределении, порождая ощущение своего бессилия. Страх наказания за грехи, Страшного Суда и ожидание близкого пришествия Антихриста учат склоняться перед неизбежным. Каноник, «как только услышит слово об этом, теряет сознание точно в экстазе, и как бы весь слабеет: ему кажется, что сейчас его позовут на Суд». Наконец, из сознания своей ответственности и следовательно из предположения свободы человека вырастает ощущение силы и неодолимости греха и бессилия перед ним или уверенность в своем спасении божьей благодатью.⁶⁹

8.

Мистические ощущения одна из глубочайших и самых живых сторон религиозности. Исходя из них мы подошли к изучению религиозной мысли и традиции, оплодотворяемых мистикой и дающих ей формы проявления, и теперь снова к ним возвращаемся. Мистическое чувство может сочетаться с самыми разнообразными идеями и объектами, оживляя и обостряя их. Благодаря ему содержание религиозности приобретет необычайную силу и жизненность, становясь фактом внутреннего опыта; предполагаемое и постулируемое верой делается несомненной истиной.

Мистика обращается к культу, и культовые акты оживают. — Уже не только знают, что священник обладает магической силою, а чувствуют ее, воспринимают её действия. Не внешне понимают таинство исповеди, а переживают внутреннее омовение, очищение души от греха. Чувствуют, как благословение, или молитва, или звук колокола гонят градовую тучу, телесными очами воспринимают невидимое. Видят, как стелется пламя, гонимое подъятым крестом, видят, как затихает бесноватый под полупонятные слова могучего заклинания. Само таинство пресуществления становится как будто понятным, потому что чувствуют, как в руки священника, в хлеб и вино нисходит Христос. Еще немного, и увидят Его самого, в образе ли прекрасного младенца, в образе ли агнца.

Божество чувствуется за всем соприкасающимся с культом. Оживает и проливает слезы икона; статуя Богоматери в скорби за человечество закрывает лицо краем своей одежды. Изображение Распятого склоняется, чтобы обнять простившего своему врагу рыцаря. Храм, все уголки его наполняются божественным дыханием, смешивающимся с благовонным дымом кадил. Даже обрывок Евангелия или Псалтири воспринимается как что-то священное, даже простои клочок рукописи содержит буквы, из которых слагается имя божие.

И точно так же оживают религиозные идеи. Чувствуют демонов и часто видят их. Ощущают святых и беседуют с ними. «Звезда моря» Дева Мария проникает в темную душу человека, озаряя ее божественным светом. Ее знают, чувствуют и видят и не могут удержаться от бесконечного умиления и слез. Еще св. Бернард за тонкостями современного ему богословия отыскал живого страдающего Христа, Человека родного и близкого людям, жалкого в своих страданиях, и Бога могущественного, спасающего грешных. Собрал святой аббат венок из Его страданий и положил на сердце свое, и как огонь жег его этот венок. Созерцают раны Христа, и боль Его болью отзывается в теле верующего, а в ушах стучат удары молотка, прибивающего Его ко кресту. В начале ΧΙΙΙ века одновременно в Умбрии и вс Фландрии пробуждается болезненно-живое ощущение и любовный культ Страдальца-Христа.⁷⁰

Таким образом в мистике оживает костенеющая традиция религиозности и напряженнее бьется религиозная мысль. Поскольку мистика живет в традиции, она сильнее связывает человека с религиозным, но не вносит новых антиномий в религиозность, а только обостряет нами уже указанные. Их же она обостряет уже по одному тому, что неравномерно распределяется по всей области религиозного, а сосредоточивается в зависимости от индивидуальных особенностей и случая то в одном, то в другом её моменте. Благодаря этому оживленные мистикой стороны религиозности выдвигаются и развиваются и, доведенные до известного предела, обостряют смутно намечающийся в религиозности конфликт. Так мистическое ощущение силы греха растит дуалистическое миропонимание и ведет к катарам. Так же живое ощущение силы и деятельности духов создает начатки культа демонов. Мистическое переживание помощи божьей в житейских делах ограничивает сферу действия Божества. Искание Бога и ощущение Его всюду влечет к поглощению Им мира, и реального и метафизического.

Но мистика не вполне безразличное явление, и это сказывается на высших ступенях её развития, где яснее её психологическая природа и вступают в действие мистические традиции. — Мистик стремится к восприятию Божества, к общению и слиянию с Ним. В этом предел его желаний. Мистик ищет Бога, тоскует и скорбит вне общения с Ним. — Рыба не может жить без воды, на песке. «Wie sol ich dich lieb alsust enberen?» восклицает св. Мехтхильда. «Нет для меня лучшей смерти, чем смерть от созерцания!» говорит бл. Эгидий. Мистики живут от экстаза к экстазу; больные любовью, ждут они Иисуса сладчайшего, по движению сердца своего узнавая о Его приближении.

А если высшее блаженство — общение с Богом — доступно человеку на земле, то не к этому ли блаженству только и стоит стремиться? Нужен ли тогда пышный культ церкви; не иудейство ли он? Анджела из Фолиньо шла к причастию и услышала Божественный голос: «Возлюбленная! Все благо в тебе и идешь ты приять все благо». «Я же, говорит Анджела, начала думать: — Если все благо в тебе, зачем идешь принимать его?» Мистики-еретики смеются над изображением Распятого, святотатственно выцарапывают иконам глаза и хвалятся, что выдолбили глаза Богу. Они отвергают культ, который казался чрезмерно пышным самому св. Бернарду, и пение мессы сравнивают с собачьим воем. Евхаристия мистикам не нужна. Еретики кощунствуя говорят, что гостия имеет вкус навоза. Мистику нужно общение с Богом, а с Ним он общается и без всяких внешних средств, внутренне; нужен Христос, а Его он воспринимает и без таинства причащения. Вся внешняя религиозность, весь культ вдруг теряет свое обаяние и значение, обесценивается или даже отвергается, как материальный мир, чуждый Божеству и с Ним непримиримый.⁷¹

Так мистика, сосредоточенная на культе и внешне проявляющейся религиозности вообще, оживляет их, и она же, направленная на восприятие самого Божества, их обесценивает. Однако и на втором пути может мистика влить в них новую жизнь.

Мистик везде ищет Бога, ищет Его созерцая созданную Им природу, и это искание пышно расцветает в связи с символическим пониманием внешнего мира, придавая ему особенную убедительность и силу. В связи с символизмом или вне её, но в природе усматривают отражение Бога или даже сущность Его, этим самым устраняя возможность дуалистическои мистики ортлибариев. Св. Франциск славит Всевышнего в Его тварях, оживляет и наполняет божественным брата Солнце и сестру Луну, брата Огня и сестру Воду. Ему жаль отнять у огня сожигаемую им одежду, страшно наступить на пролитую воду. С трепетом внутренним ступает Франциск по скалам. Немецкие мистики (выходящие, правда, за хронологические и реальные пределы нашего труда) везде видят руку Божества, везде разгадывают Его мудрый план. Они слышат, как вся природа поет славу Всевышнему в блеске молний и грохоте грома, в сиянии звезд и шуме волн. «Sursum corda», как. Бернард Квинтавалле, станет восклицать Генрих Сузо, «sursum corda!» — Птички поют гимн Богу в тенистых капеллах цветущих дерев. Сквозь радостный май смотрит на землю Царица Небесная. Воздадим же ей сердечную любовь за красные розы, а за крошечные фиалки — смирение, чистое сердце за нежные лилеи, чистую любовь за все пестрые красивые цветки на лугах.

Перед нами то умиление перед мудрым Творцом и любовь к Нему, то живое восхищение Его мудростью, переносящее преизбыточествующую в сердце любовь на всех Его тварей, то ощущение в этих самых тварях божественного или самого Божества. Во всем находит мистика божественное, ко всему подходит благоговейно. Внутренне не нуждаясь в культе, она может вернуть ему прежнее значение и окружить его новым обаянием; может идти и далее, по прямой дороге к пантеизму. Для этого нужно сделать еще только один шаг — усмотреть божественное в человеке. И этот шаг не труден. Его в момент экстаза готов сделать св. Бернард: «Sic affici deificari est». Правоверный Франциск подходит к тому же, сравнивая святого с иконою и добродетели считая дарами божьими.

Здесь вытекающее из основ традиционной мистики, из исторической природы её оживление мира сливается с рассмотренным уже нами построением необходимого миропорядка в тех его вариантах, которые пытаются примирить миропорядок с Богом. Выдвигается и приобретает новые силы важная сторона религиозности, подавляя прочие. Политеистические и дуалистические моменты бледнеют и слабеют. Сердцем приходит св. Франциск к тому же, к чему приводит напряженная религиозная мысль — к признанию демонов «гастальдами» Всевышнего. Внимание направляется в сторону единого, разлитого везде Божества, сливающегося с обожествленным миром, благодаря чему сама собой исчезает антиномия Божества и миропорядка, разрешенная и подорванная в своих основах.⁷²

Зато с новою силою всплывает поддерживаемая теми же основами мистики другая — антиномия человека и Бога.

Мистик испытывает мнимые или реальные влияния трансцендентного, которое проникает в его душу и ее преобразует. Сама природа мистического акта, как мы уже имели случай наблюдать, ставит мистика в положение пассивно приемлющего и преображаемого. Трансцендентное же понимается или как божья благодать или как само Божество, а когда дело идет об отношении к отрицательному метафизическому, вполне аналогично этому — как влияние дьявола или сам дьявол.

Нисхождение в душу благодати не зависит от воли человека или, в лучшем случае, зависит только косвенно. — «Бог воззрел на него и на многие дела его, и простерлась над ним рука господня». — Таково обычное умеренное понимание влияния благодати. Ее можно добиваться доброю жизнью, о ней можно просить, но в конечном итоге дарование её зависит только от Бога. И необходимое качество праведника смирение ведет к устранению всякого человеческого влияния в процессе дарования Богом благодати, умаляя и уничтожая заслуги святого. — «Как мне не плакать?» говорит Эгидий. — «Чувствую я себя врагом божьим, а Бог так пожалел меня и дал мне такой дар, что боюсь я не действовать в нем по Его воле». Даром же этим была «specialis gratin», особая благодать, в которой чувствовал он себя чудесно обновленным и измененным. — «До сих пор шел я, куда хотел, и что хотел, то и делал. Теперь же и впредь не могу я действовать так, как привык, а нужно мне действовать так, как чувствую я в себе». Бог вдохнул дух свой в апостолов, ныне он вдохнул тот же дух в Эгидия, и Эгидий почувствовал себя органом, орудием Божества, отказавшимся от собственной своей воли или лишенным её.

Благодать ниспосылается независимо от воли и заслуг человека, все равно будут ли это умиление великое и сладость несказанная, или «дар слез», или добродетели и праведность. Пошли Бог такую же благодать, какую он даровал Франциску, самому последнему разбойнику, этот разбойник был бы, может быть, лучше и праведнее, чем Франциск. В подобных мыслях много наивного расчета и желания обмануть себя, подавить подымающееся самосознание праведника. Но они возможны лишь на почве убеждения в данности благодати и пассивного момента в мистике, выясненного нами ранее. Еще не достигла полного развития эта мысль о данности благодати — она ярче у некоторых немецких мистиков — еще говорят о том, как заслужить и сохранить благодать. И тем не менее решительный шаг уже сделан, и невольно возникают вопросы: нужны ли старания человека для спасения, не сам ли Бог все делает за него, свободен ли праведник или он только безвольное орудие Божества.

В эти вопросы сейчас мы погружаться не станем. В данной связи нас занимает другая сторона дела — образ безвольного человека, игрушки в руках Божества или даже шире — в руках метафизического мира, потому что так же понимают и влияние дьявола и мощь первородного греха. Один монах видел, как черти точно мячиком играли душой грешника, перекидывая ее с одной стороны долины на другую. Так же играет метафизический мир всякою душой. К этой идее мы подходили со стороны чистой религиозности. Теперь к ней же приводит нас мистическая религиозность.

Но мистика же, обращенная к Божеству, отвлекает от мира зла, заставляет думать только о Боге. И человек кажется орудием Бога, власть и проявления которого мистика усматривает во всем окружающем мире. Божество и преображенное Его благодатью сливаются в одно целое, в светлый мир, в котором царит одна божественная воля. Мы опять приближаемся к пантеизму. Только слишком еще сильно сознание какой то особности человека, еще ясно противопоставление человека и Бога. Мистика стирает и это противопоставление, но уже в откровенно пантеистической системе идей.⁷³

Уже Гугон из св. Виктора и св. Бернард рассматривали мистический акт, как общение души с Богом. За ними шли другие мистики. При этом предполагалось особенное преобразующее душу влияние Божества и, по крайней мере в момент экстаза, душа признавалась святой и неспособной грешить. Господь пребывает в нас как солнце в воздухе. Оно светит, пока не прогонит его ночь. Солнечный свет находится в стекле, и стекло становится от этого прекрасным и сияет. Так, когда разливается Господь в нашей душе, она становится прекрасною выше меры, чистою от греха и мягкою как воск в руках Господа. «Воспламененная в Божественной любви, силою любви душа преображает себя в возлюбленного Бога своего. Так железо в пламени принимает его теплоту, цвет, потом и силу огня, и отдает себя целиком, а не частью, и как бы делается огнем...» Своеобразная эмоциональная окраска мистического влечения, понимание его по аналогии с земной любовью и в образах «Песни песней» придавали особенный сверхчувственно-эротический характер общению с Богом и заставляли стремиться к полному слиянию с Ним, к беззаветному погружению в Него. Во всяком случае, в самой природе мистического акта заложена была тенденция к утверждению подобия и даже тожества преображенной души с Божеством. И если иные пытались еще остеречься от крайних выводов ограничением тожества только тожеством воль, другие тем свободнее и резче подчеркивали субстанциальное единство. А отсюда естественен переход к признанию исконной божественности человеческой души.

К этому близок всякий мистик в рассматриваемой системе мистики, хотя и не всякий доходит до выводов мейстера Эккарта, для которого «искорка души» соединена с Богом. И в этом соединении сам Бог не отличает Себя от души, и знание души есть знание самого Бога. Такому пониманию отношения между душой и Богом соответствует и пантеистическое миропонимание. — Нет различия между Богом и тварью. Бог обитает в глубине всего, всех своих создании. Все они полны Божеством, и божественная сущность целиком заключена в каждой твари. Бог — все вещи во всех вещах.

Все это не индивидуальные достижения какого-нибудь Эккарта, а необходимое развитие мистической первоосновы. К нему приводит одинаково, как рассмотрение отношений между душою и Богом, так и искание Бога в мире. Его поддерживает старая мистическая традиция, впервые ярко выраженная на Западе в творениях Эригены. Амальрикане, вероятно не без влияния Эригены, приходили к положениям, аналогичным учению Эккарта, сменяя сравнительно робкое заявление о том, что в них воплотился Дух Святой, утверждениями, что всякий человек — «membrum Christi» в самом точном смысле этого слова, и что Бог — все, а все — Бог. Ортлибарии верят, что в них заключены все божественные совершенства, что они тожественны с Богом по природе, вечны и живут в вечности. И если у них мы еще находим ограничение Божества и Его проявлений (хотя и утверждается, что Бог — все существующее) кругом их секты, членом которой, впрочем, может сделаться всякий, то братья свободного духа учат, что всякий совершенный человек по природе своей Христос и никто не будет осужден: ни сарацин, ни иудей, потому что по смерти тела дух возвратится к Божеству. Подходя к вопросу с другой стороны, они расширяют божественное на все органическое. — Бог везде, и во вше столько же божественного, сколько в человеке, а «тело Христово находится во всяком хлебе так же, как в гостии. Они встречаются тут с Давидом Динанским, который пытался стереть различие между материальным и духовным, понять Бога, как материально-духовное существо и этим путем обожествить и слить в одно целое весь мир. Еще Эригена указал другой выход — отрицание существования материи, и к нему братья свободного духа ближе.

Весь мир оказывается Божеством — totus mundus est plenus de me, — и остается понять процесс развития мира, как развитие Бога. Тут много трудностей и противоречий, создаваемых отчасти традицией догмы отчасти противоречивыми традициями и природой мистики, которая тяготеет к покою и склонна отрицать движение и время. Об эти трудности в свое время разбилась неоднократно поминаемая нами система Эригены... Тем не менее тяготение к пониманию мирового процесса, как божественного, не ослабевает, проявляясь то в виде неопределенного убеждения в возвращении всего к Богу, то в прямом примкновении к новоплатоновской традиции.

Мистика, утверждающая благодатное влияние Божества на человека, обезличивает человека, лишает его свободной воли и деятельности. Еще резче эта тенденция в мистике пантеистической, умеренной ли, когда говорится о воплощении в данном человеке Бога, крайней ли, когда все обожествляется. И пассивный характер мистических переживаний в высшей степени способствует такому обезличению человека. Однако в мистике же и через мистику человек вновь обретает утраченную свободу и самоценность, своеобразно решая мучительную антиномию.

Человек становится Богом, когда воплотится в нем Дух Святой, или он — Бог искони. Поэтому и действия человека божественны и воля его — воля Божества. Эту мысль выражает Эккарт, когда он говорит, что душа принимает участие в творческой деятельности Бога. Ее же высказывают братья свободного духа, утверждая, что они все создали и создали более, чем Бог. А если так, то нет никаких законов человеческой деятельности, внешней или внутренней воли, кроме воли человекобога, и нет морали, потому что всякий акт человека — акт Божества. Слившись с Богом в мировом процессе, мистик приобретает свободу, но ценой противоречия со своей же религиозностью. — Он поневоле утрачивает возможность морального различения, отказываясь от категорий зла и добра, понятия греха и теодицеи. Все содержание религиозности вдруг исчезает, рассеивается, как туман, и остается одно всеобъемлющее Божество, пребывающее целиком в мистике и мистик, целиком пребывающий в Божестве и мире.⁷⁴

Мистика как бы течет внутри религиозности, сосредоточиваясь то на том, то на другом её моменте. Выдвигая какой-нибудь из них, она обостряет и доводит до предельного развития скрытую в религиозности антиномию, потом мощно и смело ее разрешает, чтобы сейчас же вызвать к жизни новую. Направления её движении так же прихотливы и разнообразны, как движения самой религиозности и в общем с ними совпадают. Мистика оживляет внешнюю религиозность, мистика же ее и обесценивает; она обезличивает человека и она же дает ему свободу, усиливает дуализм углублением восприятия греховности и метафизических сил и уничтожает его обращением к Божеству и пантеизмом, дает всю убедительность исконному политеизму и поглощает его обнаруженной ею же божественностью всего. Традиционная догма находит опору в мистике, но благодаря ей же теряет свою ценность. Нужна ли догма воплощения Христа и следовательно все построение спасения человечества для мистика, в котором воплощается Христос? Не нужно ли расширить понятие богочеловечества и всякого члена секты, а может быть и всякого человека считать Христом? Не надо ли по новому понять положения традиции? Ведь, может быть, каждая душа представляет собою троичное единство, душа — Бог. А может быть Отец тот, кто проповедью своею вовлекает человека в секту, а Сын — вовлекаемый. Кто же тогда Дух Святой? — Тот, кто содействует вовлекающему и удерживает в секте вовлеченного.

С традицией справиться нетрудно. На помощь всегда придет принятое церковью и укоренившееся в сознании символическое толкование. Но суть не в искажении понимания веры, а в том, что положения её слишком часто ненужны или кажутся докучной помехой. Некоторые ими пренебрегают, другие, более связанные традицией, толкуют их по своему, толкуют потому, что не могут отделаться от веры в них и не решаются их отбросить. И можно проследить на ряде примеров усиление или ослабление приверженности к традиции, что будет выражаться чаще всего в более или менее произвольном её толковании. Такое положение еще более усиливает пестроту и прихотливость каждой отдельной системы, а вместе с тем и внутреннюю её противоречивость. Дух свободного религиозного творчества на каждом шагу вступает в упорную борьбу с верой, переданною отцами. И здесь часто решающий голос принадлежит мистике.

При высоком напряжении мистического чувства мистик обладает уже не верою — он ее потерял, как бл. Эгидий, — а несомненным и неоспоримым знанием. Ему, как св. Гильдегарде, даны «ключи Давида» и открыты тайны Писания и самого Божества, Ведь мистический экстаз дает возможность сверхчувственного знания, а оно выше диспенсативного и эстимативного мышления. Не всякому такое знание доступно, но «omnium maximus, qui ipso usu rerum et sensuum, quantum quidem humanae fragilitatis fas est, non ascenso- riis gradibus, sed inopinatis excessibus avolare interdum contemplando ad ilia sublimia consuevit». Только путем мистического созерцания можно познать Божество и рассеять мрак, обволакивающий человека. «Великий созерцатель» Ришар замечает: «Вера — начало, разумное знание — продолжение, опыт — настоящее обладание и наслаждение истиною». И с милою средневековой обстоятельностью, со схоластическими подразделениями и возведением случайных моментов в необходимые ступени, вырабатывают теоретики мистики методику мистического познания, пишут «Itinerarium mentis ad Deum» A мистики-практики, не думая над методологией и гносеологией, по традициям и приемам своего кружка или по собственному опыту исполняются сверхчувственного знания. Их душа, покоясь в Боге, познает все, даже тайну Троичности. Сами же они в поучение другим пишут о «Текущем свете Божества».

Удивительно ли при такой оценке мистического знания, что ему верят больше, чем Преданию, что мистикой пытаются обосновать веру и пускаются в самые сложные символические истолкования, лишь бы примирить с ней традицию. За мистиком стоит правда его опыта, и можно лишь с пренебрежением отнестись к мнимо ученым противникам. «Среди наших докторов много таких, которые по тридцати и более лет изучали Священное Писание, а каждый из них знает не более коровы или лошади». Да обладает ли таким значением само Св. Писание, не лучше ли обратиться прямо к первоисточнику — к мистическому опыту? В Писании много поэтического и неверного и лучше положиться на озаренного мистическим знанием человека: сердце подскажет ему истину. Евангелия Марка и Луки — басни, а Августин и все католические доктора-надуватели, извратители истины. Братья свободного духа могут написать книги получше католических. Эгидий отказывался погружаться в догму: он не пригоден для этого, человек безграмотный, простой мужик; а братья свободного духа учили, что «неученый мирянин без знания св. Писания» может, если он только озарен божественным светом, лучше помочь своим научением, чем ученейший священник и толкователь Писания. Такого мирянина и нужно слушаться. Знал ли Бонавентура, что его признание благочестивой старухи более сведущей в вере, чем богослов, может получить и этот смысл?⁷⁵

В ценности сверхчувственного знания заключается большая доля влияния и силы мистики. Воспринятое либо подтвержденное мистически или только считаемое таковым кажется неоспоримым, знанием самого Бога. И как ни сильна вера- традиция, она гнется и уступает под напором мистического знания, которое по существу ничто иное, как другая традиция. Незаметно искажает мистика церковное учение у Бернарда, Гугона или Ришара, робко отказывающихся от крайних выводов ради верности догме. Она создает учение Эккарта, которому несмотря на изощренную экзегезу, не удается убедить всех в своем католичестве. Она приводит к решительному разрыву с традицией мистиков-еретиков, и в стане их пытается водворить вавилонское многоязычие. Удается ли ей это?

Казалось бы, мистический опыт, как опыт индивидуальный и допускающий апелляцию лишь к себе самому, должен привести к полному разгулу индивидуализма в религиозности, к бесконечной пестроте систем. На деле не так. — Индивидуальные отклонения не велики и не резки; заметнее различия школ, но и школ не так много. Объясняется это гибкостью и приспособляемостью мистики, с одной стороны, и бессодержательностью — её: содержание дается ей традицией — с другой. Мистика ищет выхода, но выливается или готова вылиться по всем направлениям, по всем путям религиозности: и во внешнюю религиозность и в отрицание её, и в пантеизм, и в политеистическое или дуалистическое миропонимание. А найдя себе сферу проявления в том или ином течении, она сосредотачивается в нем и им удовлетворяется. У мистики есть свои излюбленные пути, стоящие ближе к её психологической природе, но тяга к ним обнаруживается лишь при большом напряжении мистического чувства и скорее ограничивает, чем увеличивает колебания и разнообразие мистических систем.

Всякий мистик ищет себе опоры и примыкает к той или иной традиции религиозной или религиозно-мистической школы или группы, маленького относительно кружка мистиков. Мистику необходима моральная поддержка других, сознание, что не он один нашел истину, а разделяет знание о ней с другими. Один он чувствует себя беспомощным и примыкает к другим или убеждает себя, распространяя свое учение. Ему нужен авторитет соборности. Истина — одна, и всякий — помимо и вне своего мистического опыта — приспособляется к высказанной другими и ее старается мистически пережить. Разумеется, тот или иной крупный мистик вносит в общий фонд и свое, но это свое незначительно по сравнению с общим, католическим или сектантским, и даже его старается понять мистик, как старое, сказанное другими. Но из этих маленьких своеобразий в старом фонде, который усваивается, из ничтожных и облеченных в ветхие слова индивидуальных отличий нарастает новая традиция. Элементы, слагающие ее, — те же элементы религиозности в своеобразном сочетании, созданном данным течением, группой или школой. Но слитые в новое целое они являются, как новая система, и окружают славою своего проповедника, выразителя дум эпохи, Бернарда, Франциска или безвестных бегинок, Эккарта или философа Амальрика.

9.

К метафизическому миру подходят с разных сторон и рассматривают его под разными углами зрения. Получаемые таким образом аспекты метафизического не всегда могут быть согласованы друг с другом, и еще реже их согласуют. Они сменяют друг друга, сплетаются один с другим и развиваются в этом сплетении. Трудно разобраться в этом хаосе религиозных представлений, выделить или скорее — вырвать наиболее важные моменты, чтобы выяснить их природу и развитие, не упустив из виду общую живую связь.

Метафизический мир представляется религиозному сознанию, как что-то особое, отличное от мира реального по самой трансцендентной своей природе, которую можно чувствовать и познавать лишь сверхчувственно, мистически. Этот мир находится в постоянном взаимодействии с миром реальным, проникает во все его поры, но и природа этого взаимодействия метафизична. К ней можно лишь заключать от явлений внешнего мира или мистически ее ощущать. Тем не менее реалистически настроенное сознание старается представить себе метафизический мир и с помощью традиции пытается изобразить его наподобие земного. Житейские, религиозные и религиозно-моральные мотивы руководят работою религиозности.

Метафизическое предстает прежде всего, как мир человекоподобных духов, о которых мыслят вне какой либо конфессиональной окраски и вне моральных категорий. На почве такого представления и веры в постоянное взаимодействие духов, как представителей метафизического, с реальным миром и в частности с людьми возникает проблема построения и устроения отношений с ними, т. е. подводятся религиозные основы под унаследованные от темного прошлого зачатки их культа и дается толчок его дальнейшему развитию. Христианская, конфессиональная традиция вводит в мир духов новых сочленов: бесов и святых. Она же заставляет искать в метафизическом Бога. Таким образом метафизический мир обогащается, становится многочисленнее. Но в рассматриваемой системе идей изменение состава метафизического мира еще не меняет отношения к нему, хотя и вносит в область религиозного развитой и богатый культ святых и Божества. — К духам, бесам, к святым и самому Богу относятся по человечески, житейски, не вдаваясь в моральные и конфессиональные оценки. Мир духов стал богаче, разнообразнее. — Больше выбора в поисках помощников и заступников или в обороне от врагов.

Однако преобразованный христианскими влияниями мир уже таит в себе внутренние противоречия. Культ святых и культ Бога более развит и пышен; он более привычен, в нем больше важного и нужного, чем в гонимом культе духов. Этот культ связан с христианским, конфессиональным Богом, с Богом, а не с каким-нибудь духом или толпою неведомых духов. Чувствуется воспитанная веками общность интересов и религиозных идеалов между Богом и Его святыми с одной стороны и христианами с другой. Вторгшись в метафизический мир, Бог и христианские духи живут в нем особняком и лишь на периферии замечается какое-то движение, какой то осмос. Мир духов, разнедаемый внутренними противоречиями, начинает распадаться, и первичный хаос разъединяться и упорядочиваться в борьбе.

С земною жизнью святых, с историческими образами Христа и Богоматери неразрывными узами связаны религиозные идеалы. Любовно всматриваются в эти образы, мыслью и чувством переживают жизнь Христа; мистически преодолевая пространство и время, всем существом своим живут ею и в ней. Все теснее и теснее общение христиан со своим Богом и Его святыми, и в этом общении все ярче проступают религиозно-моральные моменты. Правда и добро возводятся к Божеству, как к своему первоисточнику, и сбор около знамени конфессионального Бога получает глубокое религиозное и религиозно-моральное значение. А в то же самое время христианские воззрения преобразуют и оставшуюся вне царства божьего часть метафизического мира. Духи сливаются с христианскими бесами, и отношение их к Богу, святым и христианам понимается, как вечная борьба, охватывающая уже не только метафизический, а и реальный мир, где находят себе демоны союзников и слуг в лице язычников и грешников. И как все добро восходит к Богу, так все зло падает к демонам или поднимается от них.

А конкретизация метафизического мира идет своим чередом вне и внутри наблюдаемого нами процесса. Бог со своими святыми и ангелами является религиозному сознанию, как Владыка светлого царства со своими слугами и вассалами. Окруженный блестящим двором, Он живет в своих небесных чертогах. А внизу иерархизуется мир демонов, во главе которого готовится стать давний враг Всевышнего — Люцифер. Царство тьмы становится против царства света. Весь реально-метафизический мир распадается на две искони враждующие части, становится миром борьбы двух космически-моральных начал, в которой человеку отводится место то изгнанного на землю испытуемого Богом небожителя, тоскующего по своей небесной отчизне, то объекта и трофея борьбы.

Дойдя в своем развитии до этого предела, опираясь не столько на предание, сколько на моральную проблему, дуалистическая система становится отвлеченной, теряет яркие краски реалистической религиозности. Она редко достигает сейчас нами описанного синтезирующего хаотическую религиозность выражения. Слишком пестра и разнородна религиозность, слишком много в ней потенций разных систем, чтобы возможно было уложить ее в какую-нибудь одну. Прикасаясь к религиозной земле, догма, как Антей, проникается её первобытными силами и разрывает всякую систему. Дуалистическое миропонимание требует более ясной и простой схемы — Дьявола и Бога. Только в противопоставлении измеримы их силы и находит себе выражение грандиозность дуализма. Дуализм живет демонами-врагами Бога и «литературным» в значительной степени преданием о Дьяволе, который в религиозности обладает меньшими силами, чем демоны, а еще более тем, что решает проблему зла. Он объясняет неодолимость греха и гибель человека под бременем искушений. Он объясняет все зло и всю несправедливость, царящие в мире и несовместимые с образом Бога правды и добра. Образ всеблагого, бесконечно справедливого и благостного Божества спасен ценою ограничения Его могущества.

Дуализм решает моральную проблему, но утвердиться он не может, становясь в ряд в другими системами религиозности и конкурируя с ними. Он не в силах преодолеть развивающейся в религиозности монотеистической идеи и создаваемой ею из тех же элементов систем. Бог, а не Дьявол или Демиург, — творец мира, всего видимого и невидимого . Бог же единый всемогущий мироправитель. При сосредоточении на идее Божества бледнеют ангелы и святые, становясь ненужными, и безличность метафизического позволяет всякое трансцендентное влияние возводить к Божеству. Ангелы и даже святые становятся безвольными орудиями Бога. Остается рассмотреть так же и демонов. Колеблясь, возвращаясь к старым представлениям, оговорками уничтожая свою мысль, движутся по этому направлению и подходят к пределу — к всемогущему Божеству, из которого исходит все, и доброе и злое. Всемогущество Бога спасено ценою ограничения Его бесконечной справедливости и доброты. Так и монотеистической системе не удается преодолеть дуализм и утвердиться на его месте, так и она становится в ряду других систем.

Но её развитие еще не кончено. Для своего утверждения идея всемогущества божьего нуждается еще в определении отношений между Богом и реальным миром. А этот мир, несмотря на свое постоянное взаимодействие с миром метафизическим, все таки мыслится, как что-то замкнутое в себе. Существует идея миропорядка. Она появляется в верованиях в чудеса, пророчества и предзнаменования. В связи астрологических верований миропорядок кажется незыблемым и неизменным, отрицая волю Божества и свободную волю человека, что находит себе такую твердую опору в мистической объективации неодолимости греха. Желая отстоять идею всемогущества божьего, пытаются отвергнуть, если не миропорядок, то хоть символ и наиболее яркое проявление его — астрологию. Но этого сделать не могут и довольствуются компромиссом. Пытаются возвести миропорядок к Божеству и приходят к деизму. Казалось бы, деизм спасает всемогущество божье, но он не согласуется с обычным представлением о постоянном вмешательстве Божества в реальный мир и совсем не допускает свободы воли. И опять рисуется только один компромиссный выход — признание миропорядка, который во всякую минуту может быть нарушен и нарушается всемогущим Божеством. На развалинах неудавшихся систем вновь водворяется первобытное хаотическое взаимодействие реального и метафизического. — Божество и свободный человек, магическая сила звезд и объектов внешнего мира, взятых с их метафизической стороны, все свободно влияет друг на друга. А между тем на опустевшем месте пытается утвердить себя новая система.

Метафизическое не только находится в постоянном взаимодействии с реальным. Оно внутренне, метафизически же сплетается с ним, становится как бы его истинной сущностью. Яснее чувствуют метафизическую связь объектов реального мира, метафизические влияния вообще и сочетают это чувство с неумирающей идеей всемогущего Творца мира. Стремятся понять план мудрого Создателя всего, разгадывают смысл явлений, которые становятся символами, и совлекают реальный покров с метафизической сущности мира. Задумываются над историей человечества и видят в ней мощное руководительство Божества. Раздумывают над своей собственной судьбой, над жизнью маленького человека и прозревают мудрое намерение Всевышнего. В совокупности Его плана вспоминают учение о предопределении и, обращаясь к своему сознанию, оправдывают его личным опытом. А мистика снова оживляет ощущение силы греха и неодолимости благодати и вплетает его в наблюдаемый нами ряд идей. Религиозно созерцают мир и везде видят Бога или Его влияние. И в новой форме всплывает идея миропорядка. Это уже не законосообразность реального мира, отрицающая Божество, и не деистическая удаляющая Его от мира законосообразность. Это божественный миропорядок, охватывающий и видимое и невидимое, миропорядок, внутри которого Бог, или сам Бог, в котором находится законносообразный мир. Невольно мысль склоняется к пантеизму, и пантеистическая мистика развивает и оживляет эту идею. Мистика из восприятия благодати выводит обожествление человека, или сливает человека с Богом в акте общения, или смело утверждает исконную божественность человека. Пантеистическая система завершена, и отрицавшая свободу человека мистика возвращает ему эту свободу, приобщая его к Творчеству Божества, делая его Богом. Но Божество — мир, Божество — человек уже не может различать между добром и злом: все, что творит Бог, божественно. Пантеистическая система, преодолев дуализм и отрицание свободы Божества и человека, разбивает божескую и человеческую мораль.

Предшествующие соображения вовсе не ставят себе целью изображение развития религиозности XII–XIII века. Религиозность эта вечно в движении и развитии, но по разным направлениям, которые я и пытался наметить. Всякая система из описанных мною имеет свое право на существование и при известных условиях существует, в происхождении и развитии своем связанная с другими Религиозность многолика, и живет сразу многими системами, из которых одна на время затмевает прочие, чтобы сейчас же уступить свое место другой. Все они так связаны и переплетены друг с другом, что только искусственно одностороннее изображение позволяет их различать и противопоставлять. Лишь с этою оговоркою могу я повторить вышеприведенные рассуждения. — Житейское (бытовое) понимание мира духов, святых, бесов и Бога, понимание, чуждое морали и конфессиональности, сменяется тем же пониманием с более яркой конфессиональной окраской и зачатками распадения метафизического мира. Конфессионально-моральное понимание приходит на смену первым двум и выдвигает начатки дуализма, которые выражаются или в красочной, но недостаточно жизненной системе дуализма царств или в яркой и смело решающей моральные проблемы системе чистого дуализма. Их сменяет или им уступает система метафизического монотеизма. Три последних системы, разумеется, предполагают и большее развитие религиозного сознания и большую остроту его. Именно поэтому они сосуществуют с двумя первыми, и поэтому же приводят к двум дальнейшим: к системе деистического миропорядка и к пантеизму. Однако ни деизм ни пантеизм не могут в своем одностороннем развитии охватить всей религиозности и возвращают «строителей ковчега мудрости» к исходному хаосу и примитивным, но менее обнаруживающим свою внутреннюю противоречивость системам. Недологъ пышный, усыпанный пестрыми цветами покров незыблемой земли; ею он порожден, в нее и возвращается. Стихийная, противоречивая и волнующаяся религиозность сильнее и неиз- меннее своих блестящих, быстро возникающих и быстро гибнущих проявлений. Думает человек разными системами, живет стихией.