История средневековой религиозности, важной не только в себе и для себя, но и для уразумения средневековых богословия, догмы и ереси, нуждается в предварительном осуществлении двух других задач: в определении понятия «религиозного фонда» или «среднего религиозного человека» и, во вторых, в основанном на этом понятии изучении той эпохи, которую условно можно принять за предел развития средневековой религиозности. Первый шаг к этому сделан автором в «Очерках религиозной жизни в Италии XII–XIII веков», непосредственным продолжением и завершением которых является предлагаемая вниманию читателя книга. Во введении к ней пришлось еще раз вернуться к понятию «среднего человека», так как за протекшее от издания «Очерков» время автор убедился в том, что казавшееся ему естественным и самоочевидным нуждается в более обстоятельном, может быть — даже минуциозном разъяснении.

Только понятие «религиозного фонда» может связать друг с другом по видимости обособленные и даже противоречивые движения. Только оно дает надежду на успех искателю общего в религиозности, как бы скромны и ограничены ни были хронологические и территориальные пределы его работы. Благодаря понятию «среднего человека» можно приступить к синтезу явлений духовной культуры и до известной степени преодолеть или обезвредить опасности синтезирующей работы. «La seule forme correcte du procédé synthétique d’exposition, замечает по поводу аналогичных задач французский историк Ш. Ланглуа, serait un tableau des conclusions qui se dégagent de la comparaison de tous les textes, préalablement recueillis et classés par espèces de faits». Ланглуа, а вместе с ним и все те, выразителем мнения которых он является, видимо предполагает, что можно собирать, классифицировать и сопоставлять факты или тексты, не обобщая и не синтезируя их, что можно в работе историка обособить обособляемые лишь логически, да и то условно и неясно, операции. На самом же деле всякое чтение текста уже является его толкованием и обобщением, всякая классификация и всякое сопоставление, синтетической работой. «Синтез» создается и определяется сам собою в процессе «аналитической» работы, с самых первых ея моментов. Он существует гораздо раньше, чем историк формально приступит к нему, и направляет анализ в той же степени, в какой сам им направляется. В том и трудность исторической работы, что в ней практически неосуществимо обособление подготовительных стадий ея, и все сочинения, ставящие себе целью «собирание» или «классификацию» материала, уже синтез, более или менее замаскированный и бессознательный. «Faire passer sous les yeux du lecteur quelques documents datés et certains dans leur teneur originale... en y joignant les avertissements convenables» не значит еще воздержаться отъ синтеза, выражающегося в выборе и распыляемого в «avertissements». Работы марбургских романистов и самого Ланглуа по существу не менее претенциозны, чем «l’essai, forme rapide et dangeureuse de synthèse». A поэтому они могут быть признаны подготовительными лишь условно, требуют к себе более осторожного отношения, чем плохо изданный или сомнительный источник, и не в состоянии подготовить синтез для кого-нибудь другого, кроме их автора.

Синтез всегда был и будет делом индивидуальным и субъективным, субъективным осмыслением реально воспринятого. Следовательно, надо поставить исследователя и критика в положение, по возможности облегчающее выделение субъективных сторон труда и их оценку. А это недостижимо, если база синтеза широка и корни его уходят в необозримый и рассеянный материал или в частные синтетические построения. Таким путем мы возвращаемся к понятию «среднего человека», которое позволяет утверждать, что существо духовной культуры данного периода выражено распространенными и крупными явлениями. База исследования благодаря этому суживается и становится доступной критике и самокритике, и центр тяжести ложится не на рассеянный материал, а на материал ограниченный и сосредоточенный, около которого естественно группируются разбросанные в источниках указания.

Для религиозности Италии в XII–XIII веках эту задачу автор попытался выполнить в двух своих книжках, из которых вторая лишь объединяет, систематизирует и расширяет отрывочно высказанное в первой. Приведенные в примечаниях тексты и ссылки только подкрепляют и пополняют аргументацию «Очерков» и без неё были бы недостаточны. Автор ожидает недоверчивого отношения к своему построению и упреков в произвольности. Но его построение должно было быть, если не произвольным, то субъективным, как и всякое другое, и на это он шел, выпуская в свет свою книгу, шел не из самонадеянности или самомнения, а потому, что знает место индивидуальной работы и верит в плодотворность и важность коллективных усилий. Они же мыслимы лишь путем индивидуальных построений, неизбежно субъективных, но необходимых при всей своей субъективности.

Территориальные границы работы расширены. Перейдя к немецкому и французскому материалу, автор усмотрел в нем те же черты религиозности, что и в Италии. Тем не менее он не решился расширить заглавие, частью потому, что им непосредственно использован не весь материал, частью потому, что боялся оказаться в положении апологета, доказывающего для Германии и Франции то, что найдено в Италии, и невольно утратившего нужную остроту и свободу взгляда. Поэтому немецкий и французский материал должны лишь пояснять и дополнять итальянский, вместе с тем указывая на аналогичные явления в религиозности Средней Европы.

Автор высказывает свою глубокую благодарность принявшему его труд в свои «Записки» Историко-филологическому факультету Петроградского университета и всем тем, кто оказал ему то или иное содействие в его работе. С особенною признательностью вспоминает он о добрых советах и моральной поддержке со стороны Александра Евгениевича Преснякова и приносит глубокую сердечную благодарность Николаю Петровичу Оттокару, в постоянном общении с которым создавалась эта книга.

Многое в ней косвенно или прямо вызвано или определено его бескорыстным дружеским вниманием и острою критикой, поддержано его сочувствием, и эти немногие слова лишь слабое и неполное выражение признательности автора.

Петроград.

27 апреля 1915 г.