Мистика есть трансцендентная искренность, преодоление всех лживых условностей эмпирической жизни, обнаружение своей подлинной действительности. Есть мистика в ощущениях и чувствованиях, связанных с жизнью пола, с тайной любви, в единении и слиянии с природой, в тайне рождения и смерти, в тайне всякого творчества. Все истоки человеческого бытия  — мистичны, и человек постоянно возвращается к своим мистическим, транссубъективным корням. Ощущение мировой тайны есть мистическая стихия, и в стихию эту погружается человек в важных и значительных событиях своей жизни; бывают минуты в жизни самого здравого позитивиста, когда ему дается подлинный мистический опыт, хотя он с упорством, достойным лучшей участи, не называет его по имени. Конечно, Огюст Конт, основатель позитивной философии, был мистиком и ему знаком был мистический опыт, об этом свидетельствует вся его биография, его культ вечной женственности, его позитивная религия. И все‑таки мы его называем позитивистом, а Плотина, Якова Бемё или Шеллинга  — мистиками. Конечно, некоторые позитивисты и материалисты испытывают мистические переживания, когда слушают музыку, когда любят, когда приходят в экстаз от красоты природы. И все‑таки мы продолжаем называть их позитивистами и материалистами, мистиками же называем совсем других людей. Если мистический опыт и мистические переживания заложены в природе всех людей, если мистики  — не только Мейстер Экхарт или Вл. Соловьев, но равно и Огюст Конт и многие позитивисты, способные к экстазу, восторгу и вдохновению, то не стираются ли все краски и не будет ли различие между мистикой и не–мистикой исключительно интеллектуальным, т. е. не в переживании бытия, а в учении о бытии?

Нужно подвергнуть мистику более точному философскому и гносеологическому анализу.

Строго гносеологически мистика может быть определена, как состояние, покоящееся на тождестве субъекта и объекта, как слияние человеческого существа с универсальным бытием, как общение с миром, ничем мира не обусловливающее. Такое определение мистики вполне оправдывается историей философии и не может быть названо произвольным. Мистиками всегда и называли тех, которые допускали возможность сверх–рационального слияния с существом мира, с первоосновой бытия, которые снимали противоположность между субъектом и объектом, интуитивно проникали в мировую душу. Элементы мистические можно найти у всех великих, больших философов, так как все они утверждали сходство между субъектом и объектом, все интуитивно проникали в сущность мира, как бы рационалистически ни звучала их теория познания. Ведь всякое познание соборно, а не индивидуально, разум соборен по своей природе. Поэтому я отношу к философам–мистикам не только Плотина, но и Платона, не только Якова Бемё, но и Спинозу, не только Шеллинга или Баадера, но и Гегеля и Шопенгауэра. Неужели платоновский Эрос, спинозовская «познавательная любовь к Богу», гегелевское свержение логики и отождествление субъекта и объекта не есть мистика? Рационалистическая же антимистика вся основана на разрыве, разъединении, отвлечении, на создании условного, кажущегося, мертвого бытия. Мистика утверждает непосредственную данность бытия, безграничность бытийственного опыта, испытывания бытия, отрицает грани, отделяющие субъект от объектов; но интуитивно–мистическое познание бытия затрудняется мировым распадом, разрывом, испорченностью мира, мы все же не видим Божества и увидим его окончательно лишь по преображении мира. Мистика есть реализм, ощущение реальностей, слияние с реальностями; рационалистический же позитивизм есть иллюзионизм, потеря ощущения реальностей, разрыв между реальностями мира. Реальности, реальные существа внутренне разъединились в мире, а внешние приковались друг к другу законом необходимости. Рационалистическое сознание есть отражение внутренней разъединенности, потери свободы, и внешней скованности вещей, торжества необходимости, есть наше волевое потворство этому печальному состоянию.

В протестантизме была правда освобождающая, но не созидающая, правда, скорее, формальная, нежели материальная. Эмпирические очертания церкви начали расплываться, церковь постепенно теряла свою вещественность, делалась отвлеченной, и рационалистический индивидуализм оказался пределом этого переворота. Новый органический религиозный период в истории человечества так и не наступил, критическая раздробленность и дифференцированность все увеличивалась и довела до полной иллюзорности бытия, констатируемой позитивизмом. Протестантизм в дальнейшем своем развитии пошел не по пути реального мистического переворота, нового религиозного творчества, а по пути переворота рационалистического. Протестантская теология XIX века уже совсем рационалистична. Дух лютеранской религии постепенно подвергается влиянию позитивизма. Мистическая струя была еще сильна у первых реформаторов, великие германские мистики все были более или менее протестанты: Май стер Экхарт был предшественником

реформации, Яков Бёме был протестантом, все возрождали религиозную свободу. Но затем мистика все слабеет и слабеет. Освежающая религиозная истина протестантизма раскрывалась и развивалась великой германской философией, этим откровением Разума, продолжавшим дело Логоса греческого и христианского. То была творческая работа, и значение ее для нового религиозного сознания недостаточно еще понято и оценено. Ведь всякое философское познание соборно, а не индивидуально, и тем родственно познанию религиозному. Эту истину о соборности, сверх–индивидуальности и сверх–человечности Разума окончательно раскрыл германский идеализм и тем свободно послужил богопознанию, послужил лучше и больше всех официальных теологов.