В своем поведении животное никогда не постигает нечто как нечто.

Мартин Хайдеггер

В течение зимнего семестра 1929/1930 гг. Мартин Хайдеггер читает курс во Фрайбургском университете, озаглавленный им «Основные понятия метафизики. Мир — конечность — одиночество». В 1975 году, за год до своей смерти, он подписывает к печати текст курса (который будет опубликован лишь в 1983 г. и станет XXIX и XXX томами Gesamtausgabe) и добавляет к нему in limine[47]посвящение Ойгену Финку, указывая, что тот «неоднократно выражал желание, чтобы этот курс был опубликован раньше всех остальных». Этот авторский жест явно подчеркивает значение, которое Хайдеггер придавал этим лекциям ранее — и по–прежнему придавал в 1975 году. Почему эти лекции в идеальном случае должны были предварять все остальные, т. е. сорок пять томов, которые, согласно замыслу Gesamtausgabe, должны были включать все лекции Хайдеггера?

Ответ отнюдь не очевиден, поскольку курс, по крайней мере, на первый взгляд, — не соответствует своему названию и вовсе не представляет собой введения в основополагающие понятия пусть даже такой особой науки, как «первая философия». Он посвящен, в первую очередь, пространному анализу — около 200 страниц — «глубинной скуки» как основополагающего эмоционального настроя, после чего объектом еще более подробного рассмотрения становятся отношения животного с его окружающим миром и человека со своим миром.

Сопоставляя отношения между обделенностью миром (Weltarmut) у животного и мирообразующим (weltbildender) человеком, Хайдеггер стремится соотнести саму основополагающую структуру Dasein — бытие–в–мире — с животным и, таким образом, задаться вопросом об истоках и смысле той открытости, которая свершилась в живых существах благодаря человеку. Как известно, Хайдеггер упорно отвергал традиционное метафизическое определение человека как animal rationale, живого существа, наделенного языком (или разумом), когда бытие человека представало как некая добавка к «просто живому». В параграфах 10 и 12 «Бытия и времени» он стремится продемонстрировать, как свойственная Dasein структура бытия–в–мире уже всегда предпослана всем (как философским, так и научным) концепциям жизни, так что жизнь всегда определена лишь на основе этой структуры, но «путем привативной интерпретации».

Жизнь есть особый образ бытия, но по сути доступный только в Dasein. Онтология жизни осуществляется путем привативной интерпретации; ею определяется то, что должно быть, чтобы могло быть нечто такое, как просто–только–жизнь [nur–noch–Leben]. Жизнь не есть ни чистое наличествование, но и ни Dasein. Dasein опять же никогда не получится онтологически определить, установив его как жизнь (онтологически неопределенную) — и сверх того еще что–то другое. [Хайдеггер М. Бытие и время. М., 1997. С. 50] (Heidegger 1972. S. 87)

Эта метафизическая игра предположения и отсрочки, нехватки и восполнения между человеком и животным как раз и оказывается темой курса 1929–1930–х годов. Контакт с биологией, сведшийся в «Бытии и времени» всего лишь к нескольким строчкам, теперь возобновляется в попытке осмыслить отношение между живым существом и Dasein, но уже с более радикальных позиций. И именно здесь на карту оказывается поставлено неимоверно многое, чем и объясняется необходимость опубликовать эти лекции раньше всех остальных. Ведь в бездне между человеческим и животным (но и в их близости), открывающейся в суховатой прозе курса, не только animalitas утрачивает привычные черты, становясь «тем, что сложнее всего мыслить», но и humanitas предстает как нечто неуловимое и отсутствующее, как бы подвешенное между «не–способностью–оставаться–тем–что–оно–есть» и «не–способностью–сойти–со–своего–места».

Через рассуждения Хайдеггера красной нитью проходит трехчастный тезис: «Камень лишен мира [weltlos], животное обделено миром [weltarm], человек формирует мир [weltbildend]». Поскольку камень (не–живое) — лишенный всякого доступа к тому, что его окружает — тут же отбрасывается в сторону, Хайдеггер может начать свой анализ со среднего тезиса, сразу же берясь за проблему того, что имеется в виду под «обделенностью миром». Философский анализ здесь целиком ориентируется на биологические и зоологические исследования того времени, в частности, Ханса Дриша, Карла фон Бэра, Йоханнеса Мюллера и, прежде всего, его ученика Якоба фон Юкскюля. Исследования Юкскюля характеризуются Хайдеггером как «наиболее плодотворные из тех, какие философия может усвоить из господствующей сегодня биологии», притом, что их влияние на концепции и понятия лекционного курса оказалось намного более существенным, нежели признаёт сам Хайдеггер, когда пишет, что слова, коими он воспользовался, чтобы определить обделенность миром у животного, выражают то же, что термины Юкскюля Umwelt и Innenwelt[48].

Хайдеггер называет das Enthemmende — растормаживающим — то, что Юкскюль называет «носителями значения» (Bedeutungstrager и Merkmaltrager), и говорит об Enthemmungsring — цикле растормаживания[49]— там, где зоолог говорит об Umwelt, окружающем мире. Wirkorgan[50]соответствует хайдеггеровской Fahigkeit zu, способности — к, которая определяет орган в противоположность простому механическому средству. Животное замкнуто в кругу своих растормаживающих реакций, и точно так же, как и у Юкскюля, его перцептивный мир состоит из небольшого числа элементов. Поэтому, как и у Юкскюля, животное, «вступая в отношения с другим, может встретить только то, что задевает его способность быть и приводит в движение. Все остальное a priori неспособно проникнуть в круг, где существует животное» (Heidegger, 1983. S. 369).

Но, интерпретируя отношение животного с циклом его растормаживания, и исследуя способ существования этого отношения, Хайдеггер отходит от своей модели, чтобы выработать такую стратегию, где понимание «обделенности миром» происходит параллельно с пониманием человеческого мира.

Свойственный животному способ бытия, который определяет его отношение с растормаживанием — это оцепенелость (Benommenheii). Хайдеггер многократно, обыгрывает здесь этимологическую фигуру родства между терминами benommen («оглушенный», «оцепенелый», но также и «лишенный», «тот, кому препятствуют»), eingenommen («включенный», «втянутый внутрь») и Benehmen («поведение») — и все они отсылают к глаголу nehmen, «брать» (с индоевропейским корнем — nem, означающим «делить», «наделять»)[51]. Если оцепенелость — сущность животного, и оно целиком включено в круг своих растормаживающих элементов, то оно неспособно ни по–настоящему действовать (handeln), ни вести себя (sich verhalten) по отношению к ним; оно способно только на поведение (sich benehmen):

Поведение как способ бытия вообще возможно лишь благодаря погруженности–в–себя [Eingenommenheit] животного. Мы характеризуем специфически животное при–себе–бытие, не имеющее ничего общего с самостью [Selbstheit] относящегося к чему–либо человека как личности, эту самопогруженность животного, в которой только и возможно всякое и любое поведение, как оцепенелость. Только потому, что животное по своей сути как бы оглушено [benommen], оно может вести себя [benehmen] […]. Оцепенение служит условием возможности того, чтобы животное вело себя, согласно своей сущности, в некоей окружающей среде, но никогда — в каком–либо мире [in einer Umgebung sich benimmt, aber nie in einer Wielt]». (ibid., 347–348).

В качестве наглядного примера оцепенелости, вообще неспособной открываться миру, Хайдеггер приводит уже описанный Юкскюлем эксперимент, когда пчела была помещена в лаборатории перед полной чашкой с медом. Если, после того как пчела начала сосать мед, рассечь ей брюшко, она как ни в чем ни бывало продолжает сосать, наблюдая, как мед вытекает из распоротого брюшка.

Но ведь это убедительно показывает, что пчела никоим образом не замечает «слишком–много–меда». Она не замечает не только это, но и нечто гораздо более напрашивающееся — отсутствие своего брюшка. Обо всем этом и речи нет, пчела продолжает свое обычное занятие [Treiben] как раз потому, что не обнаруживает, что мед все еще имеется. Скорее, она просто погружена в принятие пищи. Эта погруженность возможна лишь там, где присутствует инстинктивное «к–этому» [triebhaftes Hin–zu]. Но ведь эта погруженность и эта ведомость в то же время исключают возможность констатации наличного бытия [Vorhandensein]. И как раз включенность в принятие пищи , не позволяет животному выразить к ней отношение [sich gegeniiberstellen]. (Heidegger, 1983. S. 352–353).

Именно в этом месте Хайдеггер задается вопросом о той открытости, которая свойственна самому оцепенению [Benommenheit], начиная таким образом как бы очерчивать и некую полую форму, определяющую отношение между человеком и его миром. Чему открыта пчела, что знает животное, когда вступает в отношение со своим окружающим миром.

Продолжая играть словами, производными от глагола nehmen, Хайдеггер пишет, что здесь нет восприятия (Vemehmen), но имеет место лишь инстинктивное поведение (Benehmen), поскольку у животного отнята (genommen) «самая возможность воспринимать нечто как нечто, и притом лишено не здесь и сейчас, но вообще» (ibid., S. 360). Животное пребывает в оцепенении потому, что оно напрочь лишено этой возможности:

«Итак, оцепенение [Benommenheit] животного означает: сущностную отнятость [Genommenheit] у него какого бы то ни было восприятия чего–то как чего–то, а поэтому при такой отнятости имеет место вовлеченностъ–в [Hingenommenheit–durch]… следовательно, оцепенение животного означает, прежде всего, модус бытия, при котором животное в своих отношениях с другим лишено возможности или, как мы еще говорим, у него отнята [benommen] возможность вступать в отношения и относиться к этому другому как к таковому, как к наличному, как к сущему. И как раз потому, что животное лишено этой возможности воспринимать как нечто то, с чем оно соотносится, как раз поэтому оно может быть абсолютно погружено в это иное. (Heidegger, 1983. S. 360)

После того, как Хайдеггер таким негативным — через лишенность — способом дает вводное определение окружающему миру животного, он на, пожалуй, наиболее содержательных страницах своего курса пытается уточнить специфический онтологический статус того, с чем животное соотносится в своем оцепенении.

В оцепенении для поведения животного сущее не раскрываемо [offenbar], не раскрыто [aufgeschlossen], но как раз поэтому и не закрыто [verschlossen]. Оцепенение располагается за пределами этой возможности. Мы не можем сказать: сущее для животного закрыто. Это могло бы быть, лишь если бы существовала какая–нибудь возможность открытости, пусть даже сколь угодно малая— однако оцепенение животного располагает животное, по существу, за пределами возможности того, что сущее явится ему открытым или закрытым. Оцепенение есть сущность животности и говорит: животное как таковое не располагается в открытости к сущему. Ни его так называемая окружающая среда, ни оно само не открыты в качестве сущего, (ibid., S. 361)

Возникающая здесь трудность связана с тем, что способ бытия, который следует понять, нельзя назвать ни разомкнутым, ни закрытым, и поэтому бытие, связывающее животное с его миром, невозможно определить как собственно отношение, как «участие–в–чем–либо».

Поскольку из–за оцепенения и совокупности всех своих способностей животное непрерывно вращается в кругу своих инстинктов, оно лишено возможности вступать в отношения как с сущим, которым оно не является, так и с сущим, каковым оно является. В силу этого вращения по кругу животное оказывается как бы подвешенным между собой и окружающей средой, лишенное возможности опыта того и другого в качестве сущего. Тем не менее эта отсутствующая открытость сущего, будучи лишенностью способности к открытию, есть в то же время некая погруженность–в… Мы должны теперь сказать, что животное соотносится–с…, что это оцепенение и это поведение демонстрируют определенную открытостъ–к… К чему же? Как следует обозначить то, что в специфической открытости бытия–поглощенным как бы наталкивается на занятость инстинктивным оцепенением? (ibid., S. 361f.)

Последующее определение онтологического статуса растормаживателя приводит к средоточию тезиса об обделенности миром как сущностной характеристики животного. Невозможность иметь–дело–с не является чистой негативностью: в действительности, это некая форма открытости, а, точнее, открытости, которая никогда не раскрывает среду обитания животного как сущее.

Если поведение не является отношением с сущим, то выходит, что оно есть отношение с Ничто? Нет! Но если не с Ничто, то тогда все же с чем–то, что все–таки должно быть и есть. Это, конечно, так, но вопрос как раз в том, не является ли поддержание отношения–к… таковым, что то, на что направлено поведение как невовлечение–себя–в, для животного некоторым образом открыто [offeri], что, однако, не означает: раскрываемо [offenbar] как сущее. (Heidegger, 1983. S. 368)

Итак, онтологический статус окружающего мира животного можно определить следующим образом: этот мир открыт (offeri), но не раскрываем (offenbar). Сущее для животного открыто, но недоступно; т. е. оно открыто в недоступности и непрозрачности, т. е. в известной степени в некоем не–отношении. Эта открытость без раскрытости и характеризует обделенность животного миром, тогда как человека характеризует мироформирование. Животное не совсем лишено мира, поскольку в своем оцепенении оно открыто ему, и — в отличие от камня, вовсе лишенного мира ему должно его не хватать Сentbehren), и как раз поэтому в своем бытии оно может быть определено через обделенность и нехватку:

Как раз потому, что животное в своем оцепенении соотносится со всем, что ему встречается в цикле растормаживания — как раз поэтому животное не находится на стороне человека, как раз поэтому у животного нет мира. Однако это отсутствие мира не выталкивает животное —и притом в принципе — на сторону камня. Ибо инстинктивное бытие–способным погруженного бытия–в–оцепенении, т. е. становление–растормаживающего–погруженным есть бытие, открытое к…, пусть даже со свойством невовлечения–себя–в… В противоположность этому, камень не имеет даже такой возможности. Ибо невовлечению–себя–в… предшествует бытие–открытым… Животное в своей сущности обладает этим бытием–открытым. Бытие–открытым в оцепенении представляет собой сущностное достояние животного. В связи с этим достоянием животное может его лишиться [entbehren], быть им обделенным, определяться в своем бытии через эту обделенность. Однако это достояние означает не обладание миром, но погруженность в цикл растормаживания: это обладание растормаживателями. Но из–за того, что это обладание представляет собой бытие, открытое растормаживающему, это бытие, открытое–к, как раз лишено возможности раскрытия растормаживающих элементов среды — поэтому это обладание открытым бытием есть не–обладание, и притом не–обладание миром, так как в противном случае к миру принадлежала бы возможность раскрытия сущего как такового. (Heidegger, 1983. S. 391 f.)