YMCA–Press. Paris. 1937

Есть авторы, которые в каждой из своих книг выражают себя целиком. Вместо отдельных тем, объектов, отрезков действительности, они дают свое целостное видение мира. Таков Н. А. Бердяев. Выражаясь его же языком, все его книги не объективны, а экзистенциальны. Каждая из них есть этап, сегодняшний день (или год) его духовного пути. Отличаются они не столько темами, сколько поворотом угла, под которым созерцает мир живая, все время движущаяся, хотя в основном всегда себе верная, творческая мысль автора.

Настоящий день Бердяева стоит под знаком экзистенциальной философии. В терминах новейшей немецкой философии он нашел оружие для своей извечной борьбы за свободу духа, которая достигла теперь предельного радикализма в отрицании всякого объективного мира, всякой онтологии, статики, даже бытия, как отвердевших и омертвевших состояний единственной подлинной реальности — духа.

Собственно темой книги поставлено выяснение и анализ различных пониманий духа в религиозных и философских течениях Востока и Запада. В критике их устанавливается положительная, подлинно–христианская философия духа. Мы все испытываем трудности, говоря о духе, — настолько многообразен смысл этого важнейшего религиозного понятия. Для уяснения этого многообразия книга Н. А. Бердяева дает много разбросанных повсюду блестящих характеристик, отдельных замечаний. Не ищите, однако, в ней систематики, или «пневматологического» ключа к истории религиозной мысли. Сила книги в отрицании. Едва наметив очертания известной объективной сферы духа, Н. А. Бердяев наносит ей сокрушительные удары. Его критика остра, убедительна, неопровержима. Он беспощадно прослеживает и разоблачает остывание и затвердение духовности в сфере объективной культуры, социальной, научной и всякой иной, в сфере символического оцерковления жизни и в классической аскезе. Положительная оценка дается лишь некоторым течениям мистики, преимущественно германской, и, конечно, пророчеству (профетизму). В последней главе из жаркого боя выходит победительницей хотя и отрицательно лишь намеченная истинная философия духа. Своеобразие ее в том, что она не противополагает духа миру или жизни, как особую сферу бытия, но понимает его лишь как особое, творчески–напряженное переживание мира. Отсюда дух Бердяева не враждебен ни телу, ни социальному началу, ни даже технике. Он готов принять, активно, творчески преобразуя его, все содержание современности. Он не боится секуляризма и предпочитает его символической церковности. Принятие им всего противоречивого задания современной культуры, является, на ряду с критикой, самой ценной, в наших глазах, стороной книги.

Однако, читатель, перед глазами которого прошла столь трагическая история поражений духа, с трудом верит в его будущие победы. По крайней мере, в культурные, социальные и церковные победы. Перспектива автора, несомненно, эсхатологическая. История же, сохраняя свой смысл как сфера действия духа, совершенно лишена ценности реализаций. В ряде мест автор оговаривается, что борясь с объективацией, он не имеет в виду воплощения, к которому праведно стремится всякая творческая духовность. Если бы, хотя в намеках, читатель узнал: в чем принципиальное различие между объективацией и воплощением? Из опыта истории как будто бы вытекает, что всякая попытка воплощения срывается в объективацию. Если это неизбежно, то каков смысл в культуре, как творчестве ценностей? Оторванное от созданий, от воплощений (или объективаций), творчество предстанет нам даже не как творческий акт, всегда направленный на объект, а лишь как творческий порыв, бесцельный и беспредметный. В нем творческая энергия рассеивается в пространстве, не допуская никакого воплощения.

Следуя за автором по кладбищу культурных мумий, хочется спросить его: ну а как быть с художественными удачами в отрицаемом автором «классическом» искусстве? Живут ли, источают ли еще духовные энергии создания Эсхила, Пушкина, Бетховена? Но если признать эту ценность за ними, то нельзя не идти и дальше в реабилитации «окостеневших» ценностей: не каждая ли из них способна, при творческом к ней отношении, воскреснуть и освободить заключенные в ней силы?

Закрывая книгу Н. А. Бердяева, думаешь, как во многом изменилась бы ее перспектива, если бы, наряду с категорией духа, была бы поставлена в центре внимания категория воплощения (в христианстве центральная). История мира, история воплощения, конечно, сохранила бы трагический характер. Но он потерял бы свою бессмысленность. Или, лучше сказать, она лишь тогда стала бы настоящей трагедией: т. е. антиномией без выбора, лишь жизненно, мучительно преодолеваемой: дух и воплощение, свобода и жертва, творчество и кенозис.