Что опыт «Ковчега» говорит Церкви? Как богослов, который смотрит на «Ковчег» и видит чудо, я хочу начать именно с этого вопроса. Когда я отвечаю на него, в моей памяти возникает образ, связанный с моей жизнью в Саут-Бенде (штат Индиана). Там я посещал христианский приход на Бродвее, принадлежащий Объединенной методистской церкви и расположенный в районе, где жили люди, ранее работавшие для компании «Студебеккер». Когда заводы «Студебеккер» закрылись, этот район начал скатываться в бедность. Он стал тем, что называлось «районом красной линии», – зоной, для которой банки не давали ссуд. Число прихожан в церкви упало до сорока, и настоятелем в нее был назначен пастор, недавно возвратившийся из Калифорнии. И, как это часто бывает в Методистской церкви, на момент своего назначения он был в полной заднице.

Джон был замечательным пастором. Постепенно он помогал церкви осознать значение частого совершения Евхаристии. Это заняло, представьте себе, девять лет, но мы в итоге пришли к ежевоскресной Евхаристии. Все это происходило при Рейгановской администрации, когда четверть населения Саут-Бенда составляли безработные. Поэтому мы решили, что для понимания, каково это Богу питать нас, мы будем кормить наших соседей. Kаждое воскресенье после церковной службы мы стали устраивать трапезы для соседей. Мы все поделились на пять команд, каждой из которых дали имена вроде «Чарльз Уэсли»[16]и «Джон Уэсли»[17]. К этому времени у нас было уже восемьдесят или девяносто прихожан. И были среди нас два человека – очень пожилая леди миссис Кэмп и ее сын Гэри. Мы не знали, в чем конкретно было дело, но Гэри был умственно отсталым. Однако двигался он вполне нормально, и оба они были очень важны для нас.

Гэри плохо слышал, поэтому он и миссис Кэмп всегда сидели в первом ряду во время службы. Когда наступал момент причащения, Гэри помогал миссис Кэмп медленно встать и подойти к перилам ограды. Этот трехметровый путь занимал две или три минуты, и вся церковь, затаив дыхание, ждала, пока Гэри и миссис Кэмп совершали его. После них подходили и все мы, но Гэри и миссис Кэмп вели нас к причастию. Если их не было на службе, то можно было почувствовать, что прихожане волнуются, правильно ли причащаться в этот день. Было очевидно, что мы не все собрались.

Я думаю, что это и есть то, что «Ковчег» говорит Церкви сегодня: притормозите. Просто притормозите. «Ковчег» воплощает в себе то терпение, которое имеет ключевое значение, если мы хотим стать верными людьми в этом мире. В уставе «Ковчега» говорится: «Община сознает, что не может принять всех умственно отсталых. Она старается предложить не решение проблемы, а знак того, что общество, стремящееся быть действительно человечным, должно основываться на принятии слабых и униженных». Отметим, что «Ковчег» не претендует на решение проблемы. Он – знак надежды. А надежда, конечно, – это то, благодаря чему наше время обретает форму.

А еще Гэри читал Писание. Это занимало много времени. Но для церкви научиться дожидаться своего слабейшего члена (говоря словами апостола Павла) – это свидетельствовать миру об ином способе жить во времени. Мы живем, снижая скорость, и своей жизнью говорим, что мир не спасается лихорадочной деятельностью. Если время уже искуплено Иисусом, то мы учимся ожидать Господнего спасения, давая себе время прислушиваться к слабейшим из нас.

Несколько лет назад, когда многие беспокоились, что холодная война может привести к ядерной катастрофе, я написал статью, направленную против представления о том, что «мир» – это то же самое, что выживание человечества. Те, кто так думали, полагали, что всю жизнь должна быть организована так, чтобы обеспечить уничтожение ядерного оружия. Они говорили, что ни на что другое у нас нет времени. Поэтому я написал статью и озаглавил ее: «Даватьмирувремя: этическое значение обыденности». В ней я утверждал:

Миртребует времени. Можно употребить даже более сильное выражение:миртворит время тем, что непреклонно отказывается заставлять другого человека подчиняться во имя порядка.Мир– это не статическое состояние, но действие, требующее постоянного внимания и заботы. А всякое действие по самой своей природе осуществляется во времени. В действительности действие создает время, так как мы определяем продолжительность именно тем, что отмечаем, что нечто мы делаем сначала, что-то другое – потом, и так до тех пор, пока чего-то не достигаем или какую-то задачу не выполняем. Итак,мир– это процесс, в котором мы делаем время нашим собственным, а не чем-то, что определяется «событиями», над которыми, как предполагается, мы не властны[18].

А дальше я написал, что если вы хотите увидеть, на что похожмир, посмотрите на антрополога, спасающего лемуров путем создания колонии лемуров в Северной Каролине. При этом вам нужно понять, что этот человек может заниматься спасением лемуров, потому что университет предоставляет ему время для этого. Таким образом, университеты оказываются не средством для достижениямира, а одной из форм, которые принимает мир: они являются миром, поскольку решают ненасильственными способами те конфликты, с которыми мы неизбежно имеем дело, ища добра в самом общем смысле. Но университеты – не университеты, если в них нет студентов, и это значит, что мы должны признать, что желание родителей вырастить детей (которые потом могут стать студентами) – это одна из определяющих форммирав нашем мире.

Когда я писал ту статью, я, как мне кажется, еще ничего не слышал о Жане Ванье. Но когда я узнал о «Ковчеге», я подумал, что увидел именно то, как должен выглядетьмир. Если я был прав, утверждая, что созиданиемира– это созидание времени, то «Ковчег» именно это и являет. Потому что в самом сердце «Ковчега» находится терпение, которое не что иное, как другое название длямира[19]. Для того, чтобы принять участие в «Ковчеге» на любом уровне, требуется готовность «притормозить», замедлиться. Это не просто «нормально» – провести два часа за трапезой с «основными» членами общины или еще дольше купать человека, с телом которого нелегко «обращаться». В «Ковчеге» требуется, чтобы люди, выполняющие эту важную работу, научились, что время – не игра без выигрыша. Нам дается все время, потребное для того, чтобы сделать необходимое.

Место во времени

Терпение по отношению ко времени – это первое, чему мы должны научиться у «Ковчега». Но «Ковчег» нас учит также значению места. Жан говорит, что одна из главных вещей, которые узнают в «Ковчеге» его «основные» члены, – это то, что ассистенты не собираются никуда уходить. Поразительное дело – сказать: «Я тебя не оставлю. Ты можешь рассчитывать на меня в этом месте каждый день». Постоянство времени мне представляется совершенно необходимым, если мы собираемся быть христианами, не бросающими друг друга во имя большего добра. Если ты ассистент в «Ковчеге», то ты не можешь все время уходить и приходить. «Основные» члены общины любят установившийся порядок, а порядок создает отношения и создается ими. Отношения делают место «этим местом».

Но место и порядок могут надоесть без празднования красоты. Поэтому для «Ковчега» имеет ключевое значение, что день рождения каждого человека справляется как признание красоты его жизни. Место и порядок преобразуются признанием красоты каждого человека, что делает возможным доверие, а значит, и сам «Ковчег». Таким образом, есть связь между структурами и процессами, поддерживающими долговременное членство в общинах «Ковчег», и процессами, благодаря которым наш мир может стать более мирным и справедливым. Без «Ковчега» и общин, подобных «Ковчегу», мы бы не знали, что собой представляет доверие. «Ковчег» напоминает нам, как важна телесность для вживания в место. Тело существенно в том, как мы располагаемся по отношению друг ко другу в данном месте.

Когда Вольф Вольфенсбергер[20]первым провозгласил «принцип нормализации», то есть принцип, по которому к так называемым людям с ограниченными возможностями нельзя относиться по-другому только потому, что их возможности ограничены, я почувствовал беспокойство, так как я техасец, а техасцы не хотят быть нормальными. Но потом я понял, что он просто говорил о том, что это важно – иметь свою расческу. Важно иметь свою зубную щетку. Вольфенсбергер говорил, что оформление пространства имеет ключевое значение. Мне кажется, что мы можем многому научиться у «Ковчега» в том, как пространство помогает нам заботиться друг о друге телесным образом. То, как «Ковчег» формирует свое время и пространство, особенно важно, потому что мы живем в мире спешки и неприкаянности. Эта спешка, как указывают некоторые французские феноменологи, находится в самом центре того социального порядка, в котором мы обитаем. Причина того, что спешка и неприкаянность настолько значительны, лежит в современном доверии к технологии и к тому, чтó технология мобильности делает возможным, а на самом деле, необходимым.

Однажды, когда я был в университете «Нотр-Дам», случилась необыкновенная снежная буря. В Саут-Бенде бывает много снега, потому что он расположен на неудачной стороне озера: каждый раз, когда ветер дует через озеро Мичиган, влага оседает в Саут-Бенде. Мы привыкли к зимним снегопадам. Но в тот раз выпало 90 сантиметров снега за двенадцать часов. Снег буквально покрыл весь город. Мы ничего не могли с этим поделать. Когда «Нотр-Дам» только зарождался, он был основан этническими католиками, у которых было мало денег. Поэтому большая часть работ в университетском городке выполнялась студентами. Но по мере того, как студенты становились богаче, они уже не хотели работать, и университет все больше нанимал работников по контракту. Однако в этот раз девяностосантиметровый снег был такой мокрый и тяжелый, что рабочие со всей своей механизацией не могли с ним справиться. Тогда кто-то подумал, что было бы неплохо попросить студентов выйти из их спален и очистить дорожки. По университетскому радио объявили: «Приходите к студенческому клубу и помогите нам очистить дорожки». Они только забыли, что студентам понадобятся лопаты. Стали искать и нашли только пять лопат на весь университетский городок. Пришлось очень долго действовать механическими средствами, мы просто не смогли вернуться к старому способу.

Я помню, как подумал: «Если технология заменяет общину, не стоит ожидать, что община вдруг вернется, когда вы в кризисе». Мне кажется, что это образ того, как спешка приводит к технологии, которая затем подрывает жизнеспособность общины. Сегодня мы видим то же самое в медицине: ставится задача не заботиться о пациентах, а лечить их. Когда забота подменяется лечением, мы не знаем, что делать с пациентами, которых мы не можем вылечить. Что делать с людьми, страдающими такими болезнями, от которых они не оправятся? Это результат победы спешки.

Спешка также имеет отношение к политике, в особенности к войне. Согласно Полю Вирильо, доминирующей формой, принимаемой насилием в современности, является спешка. Он говорит, что современная война формируется механизмами массовой коммуникации, что делает войну тем, что касается не столько территории, сколько управления информацией. В результате наше восприятие опосредуется логикой насилия – спешка создает новое ви́дение мира, в котором каждый «естественно» понимает себя как часть машины войны. Локальные пространство и время исчезают и заменяются единственным, глобальным, виртуальным «реальным временем». По Вирильо, это »то, на чем основана доктрина безопасности, – насыщение времени и пространства спешкой, делающей ежедневную жизнь последним театром действия, предельной сценой стратегического взгляда в будущее»[21].

Так же, как мы стараемся вылечить все болезни, мы пользуемся войной, чтобы заставить себя думать, что мир может стать безопасным. Так война становится для нас путем кмиру, очевидно производящим все больше войны. Так называемые демократии, в которых мы живем, действуют в спешке, неизбежно влекущей за собой технологии, разрабатываемые для того, чтобы помочь нам стать своего рода людьми, которым никто больше не нужен. Мне кажется, что демократии стремятся произвести людей, не нуждающихся в доверии друг ко другу.

Я люблю остров Малл в Шотландии. Прежде всего, он прекрасен. Но я люблю и дороги на этом острове. Они однорядные с расширениями через каждые полкилометра. Езда по этим дорогам – это постоянные переговоры: вы видите приближающийся автомобиль, и вам нужно принять решение, кто из вас должен свернуть первым. Езда по острову Малл требует постоянного взаимного доверия. Я думаю, что это влияет на все население. Если вы остаетесь на Малле в течение некоторого времени, то обнаруживаете, что все знают друг друга. У всех есть ощущение сильных и слабых сторон друг друга. Это именно то, чего мы хотели бы достичь в нашей жизни, – отношения совместности.

Потерявший дорогу гуманизм

Понимание времени и пространства, демонстрируемое «Ковчегом» и представляющее собой вызов спешке и неприкаянности современности, помогает нам осознать часть проблемы, с которой мы сталкиваемся сегодня в Церкви. Потеряв власть и положение в обществе, которое нам казалось христианизированным, мы, христиане, теперь чаще всего оказываемся на ложной стороне «прогрессивных» сил человеческой истории. Как следствие, многие христиане желают идентифицировать себя с так называемым гуманизмом, проистекающим из спешки и неприкаянности. И мы обнаруживаем, что Церковь все время говорит: «О, да, мы тоже это поддерживаем! О, да, мы думаем, что эти направления развития замечательны!» Кто может быть против того, чтобы все больше изучать геном с целью помочь нам стать здоровыми, прежде чем стать больными? Для Церкви глубокое искушение – сказать: «Эй, мы тоже на стороне исторического прогресса!»

Конечно, если вы говорите, что «Ковчег» знает, что не может помочь всем умственно отсталым, и стремится предложить не решение, а знак, то это не звучит как хорошая новость в мире, построенном на спешке и неприкаянности. И вам задают вопрос: «Значит ли это, что вы против попыток излечения рака?» Кроме всего прочего, под процессом мы подразумеваем средства, устраняющие то, что грозит нас убить или, по меньшей мере, замедлить. Но вы можете вылечить рак, не устраняя пациента. И вы не можете «вылечить» умственно отсталого без устранения пациента. «Ковчег» – это напоминание о том, что «прогресс» не должен означать средство устранения всего, что нам угрожает. В самом деле, даже если вы вылечите рак, вы все равно потом умрете от какой-нибудь другой болезни. «Ковчег» дерзновенно стоит перед лицом смерти и тем самым преображает то, что мы подразумеваем под «прогрессом».

Современность загоняет нас в некоторые смешные противоречия. Например, в США мы сейчас тратим от 15 до 17 процентов национального валового продукта на реанимационную медицину, которая, конечно, не имеет никакого отношения к здоровью населения. Если бы мы были заинтересованы в здоровье населения, то самое пристальное внимание обратили бы на окна, канализацию и хорошее питание. Реанимационная медицина не ставит целью сохранять нам жизнь, она может продлить чью-то жизнь на полгода или год, но она совсем не обязательно улучшает здоровье населения. Но мы тратим 16 процентов НВП на реанимационную медицину. Шестьдесят процентов от этого уходит на людей в их последний год жизни. Интересно, как медицинские требования исходят из того, что если мы что-то можем сделать, то мы должны это сделать. Мы показываем, что любим мамочку, тем, что обеспечиваем ей все возможное лечение, что может оказаться только дополнительным мучением для нее в самом конце жизни.

Это относится также к презумпции, что люди с диагностированной умственной неполноценностью не должны иметь детей, что в этом случае аборт – правильное решение. Я думаю, что такая презумпция основана на нашем понимании сострадания, это – сошедший с ума гуманизм. Нам нужно быть очень осторожными в том, что мы имеем в виду, когда произносим слово «гуманность». Христианский гуманизм определяется тем, что Отец послал Сына, чтобы Он был одним из нас. Таким образом, гуманизм должен всегда начинаться с человечности Иисуса. Если это не так, то в мире спешки и неприкаянности сострадание становится способом сказать, что определенным людям лучше бы умереть.

Когда я работал в Ассоциации умственно отсталых граждан, я бывал в интернате в Саут-Бенде, Индиана, и видел там пятьдесят человек в одной общей комнате. Одежда с них была сорвана, и часто они сидели на собственных экскрементах. Я боюсь, что это место было придумано специально, чтобы вызвать у посетителей реакцию: «Этим людям лучше бы умереть». Но если бы вы взяли этих же людей и поместили их в такой приют, где другие люди заботились бы о них, то возможно, вы захотели бы там пообедать. Сострадание может стать чем-то безумным в условиях, которые выглядят, как необходимость. Если Церковь будет идентифицировать себя с миром спешки и неприкаянности во имя гуманизма и сострадания, то, мне кажется, мы будем жить в таком мире, в котором «Ковчег» не сможет никому помочь, а будет рассматриваться как отсталая форма жизни. Но это значит, что «Ковчег» – это пророческий знак того, что должна увидеть Церковь, чтобы мы смогли остановить мир спешки и неприкаянности.

Здесь уместно сказать, что Церковь может впасть в искушение вписаться в своего рода универсализм, который смешивает, что значит быть кафолическим, с тем, что означает быть частью «человечества вообще». Прежде чем у нас появилось слово «глобальный», мы, христиане пользовались другим словом – «кафолический». Это слово означает, что реальные люди находятся в связи с другими реальными людьми через служение епископа. Для нас общими являются не идеи, а истории. И я не могу как следует рассказать мою историю, если я не слышу также вашу историю. Служение епископа состоит в том, чтобы обеспечивать неизолированность поместной церкви от историй других церквей, находящихся в их местных условиях. Наши особенности могут завести нас на неправильные пути, и нам постоянно нужно себя проверять. Это требует времени. Но именно это – кафоличность, являемая христианами. Она коренным образом отличается от универсализма, демонстрируемого «высоким» гуманизмом, воплощенным в спешке и неприкаянности.

Скромное предложение

«Ковчег» – это реальность в сердце Церкви, поскольку он напоминает нам, что у нас есть в распоряжении все время, необходимое для заботы друг о друге в этом мире глубочайшей несправедливости. Прямо сейчас люди умирают от голода, а вы сидите и читаете эту книгу (а я, скорее всего, сижу и пишу новую книгу). У нас есть время для этого не потому, что мы игнорируем бедных, а потому, что мы верим, что есть добросовестный и недобросовестный путь накормить бедного. И это достойно – затрачивать время, пытаясь это сказать. Я верю, что «Ковчег» – это место, где Бог сделал возможным для христиан учиться быть надеждой в мире, где нет решений. Как мы в Техасе говорим, это «тяжелая учеба».

Я часто говорил, что христиане призваны к ненасилию не потому, что мы считаем ненасилие стратегией избавления мира от войны, – хотя мы, безусловно, хотим избавить мир от войны. Но, как верные последователи Христа в воюющем мире, мы не можем себе представить, как мы можем быть чем-то иным, кроме как приверженцами ненасилия. Конечно, мы хотим сделать войну менее вероятной. Но ненасилие – это знак надежды, что у войны есть альтернатива. И эта альтернатива называется Церковью.

На двери моего кабинета я повесил полученную мной от Меннонитского центрального комитета табличку, на которой изображены два страдающих человека, обнимающие друг друга. А под этой картинкой подпись: «Скромное предложение для достижениямира: пусть христиане этого мира решат не убивать друг друга». В мою дверь без конца стучат люди и говорят: «Я от этого просто схожу с ума». Я говорю: «Да? А почему?» Они говорят: «Ну, христиане не должны никого убивать». А я говорю: «Это скромное предложение. Надо же с чего-то начинать».

«Ковчег» – скромное предложение. С чего-то надо начинать. И мы должны помнить, что если моя оценка ненасилия правильна, то оно может привнести в мир еще больше насилия. Кроме всего прочего, мир не хочет, чтобы ложь, называемая «порядком», смешивалась смиром. Поэтому христианская приверженность ненасилию будет чрезвычайно конфликтной. Кротость «Ковчега» пока не породила никаких существенных врагов. Интересно посмотреть, как долго это будет продолжаться. Мы увидим, какого рода врагов наживет себе «Ковчег».

В мире, решившем лечить тех, кто не может быть вылечен, христиане должны отказаться делать что бы то ни было, кроме того, чтобы быть с теми, кого Иисус заповедовал нам любить, – то есть «помогать» просто своим присутствием. Шахтеры берут с собой в шахты канареек, потому что канарейки погибают от отравления метаном быстрее, чем люди. Поскольку метан не имеет запаха, то шахтеры понимают, что им пора покидать шахту, только когда видят, что канарейки погибли. Я думаю, что «Ковчег» может быть такой канарейкой для Церкви. Наблюдая за «Ковчегом», мы можем обнаруживать те моменты , когда сталкиваемся с «культурой смерти», по выражению Иоанна Павла II. И еще я думаю, что «Ковчег» понуждает нас быть верными. Если мы должны сказать: «Это мы – такие люди», то в действительности это заставляет нас быть верными. Мы редко хотим быть верными. Обычно это происходит по необходимости, которой мы не можем избежать.

Вот то, как я думаю, что «Ковчег» говорит Церкви. Он предлагает такой подход к времени, к терпению, к месту, который вытекает из верности и приводит к новому пониманию кафоличности. Именно так «Ковчег» помогает Церкви заново найти Евангелие.

Но и «Ковчег» нуждается в Церкви. Его устав гласит: «Каждая община поддерживает связи с соответствующими властями. Ее члены включены в жизнь местных церквей и иных мест богослужения». «Ковчег» – не Церковь. Но он весьма притягателен и очень хорошо удовлетворяет нашу потребность вносить значимый вклад в этот мир, в котором так мало примеров того, что достойно нашего труда. Из-за этого «Ковчег» захватывает нас практически целиком. Жизнь человека в «Ковчеге» настолько полна, что его члены могут думать, что не нуждаются в богослужениях с другими христианами, не входящими в «Ковчег».

Этим «Ковчег» похож на раннее монашество. В нем, действительно, очень сильное монашеское начало. Конечно, из монашества всегда в Церковь приходили реформы. Но одновременно в Церкви всегда было некоторое недоверие к нему как источнику ее реформирования. Такого рода напряжение создает и дар вроде «Ковчега».

Я очень глубоко уважаю Иоанна Павла II, но была у него одна фраза, которая мне не нравилась: «Семья – это домашняя Церковь». Я думал: «Как ужасно. Возможно, единственная причина, по которой мы можем выносить наши семьи, – это то, что они не Церковь». Семьи являются угрозой Церкви тем, что они создают приверженность более сильную, чем наша приверженность Церкви. Точно так же, по-моему, и «Ковчег» нуждается в более широкой Церкви, чтобы не стать слишком значительным.

«Ковчег» нуждается в более широкой Церкви, потому что его членам нужно покидать его, чтобы служить Богу где-то еще, в другом месте, с посвящением всего времени и всех усилий, которые могут для этого потребоваться. И это не только ради людей в «Ковчеге», но и ради Церкви. «Ковчег» должен оставаться сопряженным с другими типами христианской жизни, которые делают «Ковчег» возможным. Тело «Ковчега» должно быть всегда включено в большее Тело Христово посредством взаимосвязи с другими общинами по всему миру.