Но, будучи всецелым братством, христианство не просто должно быть, а необходимо бывает и христианским единством. Последнее является основным свойством нашего христианского бытия, которое нормально выражается лишь всеобщею братскою солидарностию. Отсюда и универсальное христианское единение составляет самую сущность благодатного возрождения и удостоверяет его. Это – не догматический постулат, а реальный христианский факт.

В таком случае понятно и дальнейшее, что здесь всякое объединение возможно и законно лишь на основе фактического сходства в том, что выражает природу нашего христианского братства. А это – «каноны» «новой твари» (Гал. VÏ 16, 15) или нормы нашего христианского бытия определяемого точными законами, которые служат для него всегдашними основами нормальной жизни. В разумном истолковании нашем, это будут догматы, а они, являясь обязательными стихиями христианской жизни, столь же необходимыми для взаимного признания, чтобы затем наступило подлинное, реальное объединение. По сему без догматического единомыслия не может быть истинного и полного междуцерковного единства, поскольку последнее создается исключительно слиянием в догматических нормах христианской действительности.

Это есть эссенциальное, онтологическое требование, и его нельзя обойти или преодолеть никаким иным способом. Даже самая любовь христианская, которая «николиже отпадает» (I Кор. XIIÏ 8 ), не способна заменить это условие и стать всесовершенною, ибо без него всегда будет неуверенною и иногда неискреннею. Высказывают, что догматы часто были «elaborate articles of disunion и предпочитают ричлианский агиостицизм и адогматический латитудинаризм. Но первое было бы возвращением ко временам «неведомого Бога» (Деян. XVIÏ 23) и нетерпимо в христианстве, когда Единородный Сын исповедал Небесного Отца (Иоан. 1: 18) и Дух Св. наставляет на всякую истину. (Иоан. XVIÏ 3). А что касается адогматизма, то он исключает самую потребность междуцерковного единения, легко уживается и примиряется со всеми, допуская широкую диспаратность верований, богослужебного уклада и христианской практики, чем вносится уже объективная запутанность и стесняются всякие убежденные соглашения. Самый объект исчезает в самых типических очертаниях, а без них не бывает и живой реальности.

Именно последнюю и констатируют догматы, почему они не могут быть разъединяющими, а – напротив – служат единственным средством истинного, жизненного сближения. Обратное бывает лишь в том случае, когда догматы искусственно направляются к отделению фарисеев от мытарей или столь мелочны, что подавляют христианскую свободу. (Гал. V; 1, 13), уничтожают всякую индивидуальность и водворяют мертвящий шаблон, порождая зловредный конфессиональный шовинизм. А все это происходит исключительно потому, что совершается вопреки реальному предмету или сверх его природы. Понятно, что без этого догматы становятся объективными квалификациями и создают прочное объективное объединение, так как констатируют лишь самое существенное в христианстве и оставляют неприкосновенным все индивидуально-отличительное, как это везде и всегда бывает во всех других отношениях. В этом смысле догмат – основа, опора и охрана христианского единства. Наилучшим подтверждением его является святой Никейский собор, память которого собрала нас сюда из рассеяния и доставила мне высокую честь быть гостем вашим, дорогие и досточтимые коллеги.1Тогда была страшная эпоха в истории христианства, которому грозила опасность потерять все достигнутое среди взаимных смут и внутренно ослабеть от своих разделений. Бывали моменты, когда арианство захватывало большинство христианского миpa и грозило потопить его своею еретическою нетерпимостью. Спасение началось лишь догматическою формулировкой в Символе веры, а последний доставил потом и всецелое христианское объединение на почве констатированной существенной догматической истины, которая вызывала признание без пожертвования свободой индивидуального усвоения.