Итак, по милости Божией, почва значительно подготовлена, и мы можем сказать церковными словами: «Время сотвориши Господеви»! Тут должны быть с нашей стороны достойные деятели для совершения этого святого дела, для его утверждения, продолжения и для всегдашнего благословенного применения, чтобы оно устроилось убежденно и осуществлялось «разумно».

Эта миссия исполнялась у нас духовными школами, во главе которых всегда были Академии. О них нам необходимо позаботиться в целях просвещенного унионализма, а для сего надо знать точно. Но я связан с ними всем научным бытием и вне их не существую. Посему затрудняюсь распространяться, ибо хвалить себя недостойно, а хулить – постыдно. Постараюсь быть кратким и объективным.

С английской точки зрения, русские Духовные Академии явились слишком поздно. Правда, Киевская Академия основанная при архимандрите Kиевo-Печерской Лавры (с 1627 г.) Петре Могиле, потом знаменитом Киевском митрополите (1631 – 1646 г.), еще в 1631 году, а Московская славяно-греко-латинская Академия открыта в 1685-м, но первая преобразована в научный институт лишь в 1817 году и фактически стала функционировать в 1819-м, последняя же реформирована в 1814 году. С.-Петербургская (Петроградская) Духовная Академия, действующая с 1809 года, получила титул «Александро-Невской Академии» лишь в 1797 году, а ранее существовала в качестве «главной семинарии» (1788 – 1797 гг. ), «славяно-греко-латинской семинарии» (1725 – 1788 гг.) и «славянской школы» (1721 – 1725 г. г.). Однако, при оценке этих дат нужно сообразоваться с ходом русской истории, где еще не было настоящей государственности в строгом смысле, когда уже процветали английские высшие школы, а Упсальский Университет видит свое начало с той эпохи, в которую Россия находилась под татарским игом. Не менее существенно и второе обстоятельство, связанное с нашим историческим государственным развитием и освещающее его с лучшей стороны, чем это принято думать повсюду. Россия постепенно сконцентрировавшая огромные, почти необъятные пространства, вовсе не покоряла их, а просто присоединяла к своей державе за отсутствием там всякой государственной власти. Вместе с этим на нее падала слишком ответственная миссия приобщить эти дикие места и варварские народы к христианской цивилизации. Это было великое провиденциальное призвание наше, далекое от всяких захватных и деспотических стремлений. Как мы исполнили его – предоставляю судить вам и ожидаю оценки не столько снисходительной, сколько справедливой. Никто не может подарить больше, чем имеет, и мы дали то, что было, но тут было последнее достояние наше, а вы лучше знаете, как Господь превознес лепту бедной вдовицы по сравнению с богатыми приношениями фарисеев...

И вот в этой области достопримечательна исключительная роль нашей церковно-духовной культуры. В начале русская цивилизация всюду распространялась миссионерским путем благодаря самоотверженной апостольской ревности монахов, которые со светильником Евангелия проникали в самые темные области и постепенно устраивали объединяющие центры для обширнейших районов. Лишь после сего приходила государственная власть и старалась учреждать некоторый гражданский правопорядок. Вместе с ним и для обеспечения его заводились школы – прежде исключительно духовно-церковные, а увенчанием и завершением этой долгой подготовительной работы служили Духовные Академии, которые являлись училищами истинного знания и потому не ограничивались одними богословскими науками, но в согласии с ними всегда культивировали и много светских дисциплин – философских, исторических, филологических, математических. При таких условиях понятно, что Духовные Академии возникли у нас не скоро а что их было немного, поскольку в многосложном организме глава бывает лишь одна... В этом же смысле предполагалось открыть новые Академии – в Вильне, Томске и Иркутске.

По сказанному видно, что наши Духовные Академии были средоточием духовно-христианской культуры, ее хранителями и питомниками для всей России и во всех направлениях. Из них вышла вся наша высшая иерархия. Академические воспитанники украшали наше духовенство вообще не только в городах, но иногда и в селах. Им обязан весь административный и педагогический персонал многочисленных школ – духовных, церковных и – не редко – светских. Но академисты, занимавшие почти все посты духовного и административного установления, проникали в другие сферы, если даже в последнее время мы имели товарищем министра земледелия кандидата С.-Петербургской Духовной Академии. И это не было изменой своему званию, но применением его в духе благочестия, которое на все полезно (I Тим. IV, 8)...

Так случилось, что чиновник Министерства путей сообщения получает степень магистра богословия за ученую диссертацию о церковных реформах Иосифа II; управляющий целым отделением Государственного Коннозаводства пишет основательный трактат о фарисеях; служащий в Государственном Контроле издает книгу об Андреевском Кронштадском Соборе, где настоятельствовал блаженно почивший всероссийский пастырь о. Иоанн. Et ceatera, et caetera. Мы, может быть, не внесли большого вклада в общеевропейскую научную сокровищницу, но достаточно потрудились в разработке своего правильного достояния и многого другого по соприкосновенности с ним. В каждой области имеется не мало имен крупных, – порой даже истинно великих. Не говоря о современниках и тем более о присутствующих, назову лишь немногих для примера. В догматике мы благодарно памятуем митрополита Макария (Булгакова), архиепископа Филарета (Грумилевского), епископа Сильвестра (Малеванского) в гомилетике и пасторологии –  профессора В.Ф. Певницкого, в христианской философии, по которой «человек может узнать (полную) истину (лишь) от Бога или (совсем) не узнает ее», – проф. В. Д. Кудрявцева – Платонова, в библиологии ценны исследования славянского перевода в связи с текстуально-критическими проблемами по восстановлению его греческого прототипа, в сфере общей церковной истории славны профессора Ал. П. Лебедев и В. В. Болотов, причем последний по необъятности и глубине своих знаний (даже восточно-филологических, математических, астрономических) был несомненным корифеем всей европейской учености, в русской церковной истории блистает академик Е.Е. Голубинский, в части ее касательно старообрядческого раскола выделяется проф. Н.И. Субботин, по каноническому праву много сделали профессора А.С. Павлов, Н.С. Суворов, И.С. Бердников, для литургики истолкователем ее был проф. И.Д. Мансветов, а русским Goar'oм – проф. А.А. Дмитриевский, в церковной археологии известен проф. Н.В. Покровский.

Я мог бы продолжить этот список и увеличить его, по крайней мере, в десять-двадцать раз, но важность здесь не в количестве, а в основных руководящих принципах. И вот  по этому пункту православие непоколебимо исповедует, что христианство есть жизнь, а не школьная доктрина, почему всякие теоретические учения бывают в нем лишь вторичными, отражая и рационизируя реальные жизненные явления. Но жизнь, пока она фактически существует, – хотя бы среди бурь и потрясений, яростно и безжалостно терзающих ныне великую Россию, – необходимо поглощает и примиряет в общем русле все многоразличные течения, чтобы не прекратиться от столкновения их и не погибнуть в этом хаосе. Понятно, что нормальное научное воспроизведение ее непременно бывает вполне соответствующим или не менее целостным, так что русское богословие по своей природе остается единым. В нем, конечно, всегда бывали разные взгляды и неодинаковые направления, но нет обособленности «богословских школ», которые на Западе расходятся до исключительности и враждебности. Русское богословие, сохраняя тесную связь с жизненным первоисточниками, не носит – в своей основе – ни догматической стереотипности, ни схоластической сухости и отличается жизненною подвижностью со всеми ее свойствами – постоянного стремления вперед и непрерывной пытливости именно в отношении боговедения.

Но жизнь, как глубочайшая тайна Божия, обязательно есть неизменный запрос и непрестанный допрос о ее разуме и цели для всякой рассуждающей мысли. Поэтому русское богословие никогда не ограничивается констатированием и обобщением, а всюду старается проникнуть внутрь предметов и обнаружить их идейную сущность. Все работы русского богословского знания во всех областях сосредоточиваются, в последнем итоге своем, на философском постижении и принципиальном истолковании. Этот масштаб неуклонно применяется и к великому и к малому: одни разъясняют философию евангельской историей иконструируют«философию жизни» (проф. М. М. Тареев), другие думают угадывать «три-единство божества» в «памятниках всеобщей истории искусства» и ищут его идею в православном храме (Н. И. Троицкий), открывают на «выставке религиозных картин Васнецова» «православно-христианскую философию в русском искусстве» (прот. И. И. Соловьев), комментируют наше «умозрение в красках», освещая вопрос о смысле жизни в древнерусской религиозной живописи (кн. Е. Н. Трубецкой) и т. п.

Возможно, что здесь у нас чаще и больше проблем, чем ответов и достижений, но ведь истинно научный прогресс создается не квиетизмом довольства готовым, а неугасимым пламенением горячей пытливости о высших идеалах и наилучших путях к ним. С этой стороны русское богословие – даже помимо всяких конкретных успехов – совершало великую культурно-историческую миссию произвольного напоминания и бодрого предвещания о божественном и вечном, наиважнейшем для всякого существа в мире от начала дней и до конца времен...

При таких особенностях неудивительно, что атеистические и антихристианские большевики поспешили закрыть в России всякие богословские источники и уничтожить все четыре Академии, совсем прекратили богословское образование и грубо истребляют всю богословскую литературу, решив, напр., сжечь все издания моей, Петроградской Духовной Академии. Разбиты у нас лампады с елеем богословского знания и погасли научные светильники наши... Но вечна священная истина боговедения и она требует своего разумного выражения для совершенного усвоения и для подготовки своих достойных служителей и верных исповедников. С этою сладостною надеждой основывается новый академический очаг в Париже, чтобы быть началом и символом будущей России, которая должна воскреснуть лишь в качестве великой духовной силы, христиански единой со всеми. Среди убийственного мрака, подавляющего нас, мы возлагаем здесь всецелое упование на Господа Бога и к Нему молитвенно взываем.

Во свете Твоем узрим свет: –

Пробави милость Твою ведущим Тя!

Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!

Заслуженный профессорНиколай Глубоковский.

1925, VII, I)VI, 18) – среда.

Kings College Hostel (№27)

Vincent Square,

LondonS. W.