Но вот снимается Четвертая Печать, и появляется Четвертый Всадник на бледном коне, и он никаких орудий не держит, и в Апокалипсисе написано, что имя ему – Смерть. Это Всадник и эта Печать олицетворяют новый тип человека. Мы живем в это время, когда эти люди, мы может сами ими являемся, или не являемся, но в общем, мы – они, хотим мы того, или не хотим. Здесь раскрывается новый способ раскрытия «потаенного», причем совершенно такой парадоксальный. Это раскрытие «потаенного», когда «потаенное» становится тождественно «непосредственно данному». Вообще-то, это кошмар какой-то. Как «потаенное» может стать тождественно «непосредственно данному»? Так что «потаенное» как таковое перестает существовать. И мы, люди эпохи позднего капитализма, эпохи потребления, сейчас не будем об этом говорить, это все это и есть. Вы понимаете, что «потаенное» искореняется совершенно тотально. Ведь совершенно неслучайно те гонения, которые совершались на Церковь после Октябрьской революции. Это уже следующая, Пятая Печать, но я ее не могу миновать, потому что она открывает кое-какие вещи в раскрытии «потаенного».

Ведь эти гонения, которые были после революции, естественно они касались не только христиан. Этим же гонениям подвергался и ислам, и иудаизм, и буддизм, и не только это. Шаманы Сибири поголовно были уничтожены, шаманы Кольского полуострова почти что все были уничтожены. Но это не ограничивалось одним советским Союзом. Смотрите: оккупация Тибета Китаем – больше миллиона буддийских монахов уничтожено. Возьмите Кампучию эпохи Красных Кхмеров: буддийские монахи поголовно уничтожены. То есть уничтожаются люди, так или иначе связанные с отправлением разных религиозных культов. Это очень важный момент, так как что делают эти люди? Эти люди, так или иначе, осуществляют живую связь между живыми и мертвыми. То есть они совершают какие-то…, каждый в своей конфессии, они разные вещи делают, но здесь обрывается связь между живыми и мертвыми. То есть обрывается последняя связь с «потаенным», все-таки мир мертвых это тоже «потаенное», но мы знаем, что он существует. Он «потаенный», но реален. Когда происходит уничтожение людей, которые поставлены осуществлять профессионально культовую связь, то здесь не остается никаких мест для явления «потаенного». То есть «непосредственно данное» полностью вытесняет «потаенное». Обратите внимание, это полная противоположность тому, что происходило в Теозисе и в аскезе. То есть если аскеза – это полное отвержение «непосредственно данного» ради лицезрения «потаенного» в чистом виде, то здесь полное отвержение «потаенного» чтобы отдаваться «непосредственно данному».

И здесь тоже получается совершенно неспроста слова Ницше о смерти Бога: «Бог умер». Это тоже надо понимать. Бог умер – это не отвержение того, что «Бога нет» Говорится о том, что Бог есть, но сейчас он для человека как умер. Это говорится, когда люди сорятся: «считай, что я для тебя умер, не обращайся больше ко мне», «я существую, но ты ко мне не обращайся».

И что происходит с людьми, которые живут в таком мире? Этот мир определяется этими людьми. Конечно, существуют, как говорится, анклавы, какие-то в мире есть еще места, где существуют крепкие православные приходы, крепкие православные монастыри, и т.д., но при всем при том, говорить о том, что возможно какое-то творчество религиозной музыки, это вообще тоже невозможно.

Хотя смотрите, есть целый ряд композиторов, которые занимаются этой религиозной музыкой. Причем композиторы достаточно яркие. Один из них Арво Пярт, еще есть, можно привести примеры. Кстати говоря, тут надо тоже заметить, это немножко другой аспект разговора, но это тоже люди определенного поколения. Эти люди, родившиеся до II Мировой войны. Это очень важно. Очень важный рубеж II Мировая война, после которой вообще невозможно ни о чем говорить. Вот этот вопрос знаменитый: возможны ли стихи после Освенцима? В принципе, там иногда возражают: «Конечно же возможны, приводят там (неразб.), и т.д.». Но в принципе, вопрос не в этом, а вопрос в том, что здесь «потаенное» открывается еще одним способом. Я это не сказал.

Если Третья Печать – это «потаенное» открывается через поэзис. А что такое поэзис? Поэзис – это «потаенное» кроется в каждой вещи. Каждая вещь прекрасна. В чем роль, назначение художника? Увидеть прекрасное, в каждой вещи ее сущность. Даже может не прекрасную, может безобразную. Но художник видит сущность каждой вещи, и вещь ценна сама по себе. И художник проявляет эту ценность. Чем художник отличается от иконописца? Потому что иконописец видит не сущность каждой вещи. Для него сама вещь по себе не важна, для него важно то, что эта вещь является иконой Царствия Божия. Тут сами вещи по себе не важны.

И если мы говорим еще о художественном творчестве и иконописном творчестве, то тогда надо сказать еще о красоте. Красота. Что такое красота? В свое время Достоевский говорил: «Красота спасет мир». Но в его устах это наивное какое-то вообще, ни к чему не обязывающее. Ну спасет? Как спасет? Непонятно. Но дело в том, что если мы возьмем православную традицию, Ареопагитскую традицию, то Красота – это имя Божие, причем одно из основополагающих имен Божиих. Собственно говоря, мир существует только потому, что Красота участвует в этом мире. То есть Красота промышляет в мире. Если бы она не промышляла, то вместо безобразного впала в энтропию и перестала бы существовать. То есть каждая вещь красива не сама по себе, с точки зрения иконописца, вещь красива потому что она участвует в красоте, как Красота с большой буквы – как имя Божие. А вещь сама по себе она просто красива, но не красивое само по себе. И деятельность иконописца заключается в том, чтобы увидеть в каждой вещи увидеть эту Красоту, как имя Божие. А художнику уже нет дела до имени Божиего. Он видит красоту каждой отдельно взятой вещи, ее неповторимый облик, тот, что уйдет со смертью. И в этом страсть художника, в этом ее какая-то тоже правда. Но чья правда? Иконописца или художника? Об этом очень трудно сказать, потому что каждая эпоха отвечает на это по-своему. И не просто каждая эпоха. Мы – дети этой эпохи, и мы не можем выше крыши своей прыгнуть.

Так вот, каким образом «потаенное» раскрывается, если так можно сказать, когда оно становится полным тождественным с «непосредственно данным»? Это то, что Хайдеггер назвал «поставом». Поставляющее производство. Производство потребления. Это тоже очень важный момент. Производство потребления. Здесь тоже такую тонкость нужно уловить. Здесь вещь, произведение, то, что для художника, художника я имею в виду в широком смысле, это и литератор, который пишет художественные вещи, художник это и композитор, который пишет вещи. Художник выражает себя в вещи. В произведении, в картине, с симфонии, в книге. То есть это некое произведение искусства. И, собственно говоря, художник тем и отличается, что он создает произведение искусства, и в этих произведениях искусства и происходит раскрытие поэзиса каждой отдельно взятой вещи. А что происходит во время «постава»? Что произведение становится побочным и необязательным продуктом этого производственно-потребительского процесса. Это проще всего сейчас объяснить даже не в произведениях искусства, хотя это будет все то же самое, а обратите внимание на то, что сейчас происходит с любыми моделями. Возьмем айфоны, автомобили. Даже автомобильную промышленность. Сейчас автомобили делаются таким образом, чтобы они служили четыре-пять лет, не больше, они начинают разваливаться. Это делается для того, чтобы был этот производственно-потребительский процесс. Если кто этим интересуется, об этом об этом еще в 60-е годы Бодрийяр писал. Просто сейчас, поскольку разговор об этом зашел, все-таки надо сказать. То же самое, смотрите, с этими моделями айфонов. Это безумие, которое происходит, каждый год новая модель. Вещь уже перестает иметь самоценность. Она имеет самоценность только в то время, когда она новая. Но, а самое главное поток постоянного модельного обновления. То же самое происходит и в любом модельном бизнесе. Кстати говоря, то же самое происходит и в искусстве. Обратите внимание, что сейчас такой основной фигурой является не художник, а куратор. И наиболее успешные художники – они сами себе кураторы. Если мы возьмем такую фигуру, как (неразб.) теперешние. Все они прежде всего менеджеры, и во вторую степень художники. То есть это те, кто организует этот производственно-потребительский процесс. Это же самое имеет отношение к музыке. Это можно об этом много говорить.

Но возвращаясь к этой теме. Литургическая музыка. Насколько она возможна? В принципе, я считаю, что, наверное, все возможно, если это имеет какое-то отношение в рыночным процессам, если это имеет какое-то отношение к производственно-потребительскому процессу, то здесь что-то возможно. Крайне наивно полагать, что сейчас какой-то человек может создать нечто такое адекватное, я бы так назвал, в области, допустим, опять-таки литургической музыки. И почему? Потому что когда мы говорим об этих снятиях Печатей, и когда мы говорим о разных эпохах, то здесь вот что надо сказать. Человек не сам по себе вдруг задумает: «Дай-ка я сейчас чего-то напишу, или сейчас икону напишу, или сейчас напишу симфонию, или еще что-то напишу». Существуют некие запросы, причем запросы очень многоуровневые. Запросы антропологические, кстати, это очень важно. Потому что антропологическая среда, каждая из этих четырех эпох, она являет себя в определенном доминировании определенных людей. Доминирует какая-то определенная среда, среди которой очень трудно, невозможно попереть против нее. Существует какой-то космический запрос, существует Божественный запрос. И всегда будет прав тот, кто, собственно говоря, следует этим запросам. И тот, кто идет наперекор этим запросам, наверное, он чего-то может достичь, но, во всяком случае, никакого резонанса, никакого общественного результата…, во всяком случае, я не вижу, кто бы делал нечто противоположное и достигал каких-то практических результатов.

Поэтому не надо говорить, наверное, о тупике. Просто надо говорить, что в каждое время совершается то, что должно совершаться. И не надо фантазировать и если мы живем во времена «постава» и во времена того, когда «потаенное» уже становится тождественно «непосредственно данному», мы можем создать какой-то великий иконический образ. Вы понимаете, когда сейчас мы пишем иконы, есть очень удачные, но дело же не в этом. Вы понимаете, когда действительно было время, эпоха иконического синтеза, вы понимаете, это же создавались, как вам сказать, иконные комплексы. Ведь иконой было все: иконой был храм, иконой был город. Почитайте того же, есть масса книг о иконографических схемах градостроительства. О иконографических схемах храма. То есть человек жил внутри иконы. Икона – это не то, что на доске, это, конечно икона. Мы в лучшем случае можем сейчас эту икону хорошо сделать, памятуя, ссылаясь на какие-то хорошие традиции. Если человек талантливый, он может все это воспроизвести, но не более того. То есть мы уже больше не живем в иконном мире. Мы уже дальше не живем во время поэзиса. Поэтому, все эти разговоры о возможности литургической музыки, конечно, они очень прекраснодушные, они прекрасные, но они не реальны. И что нам остается? Нам, если мы люди православные, просто знать, в какое время мы живем, а не претендовать на очень большие результаты, по мере возможности просто сохранять те традиции, и зная, что это всего лишь традиции, которые мы сохраняем, что они не могут не быть ни во что развиты, они не могут получить что-то такое, на что мы не можем претендовать. Просто, наверное, надо быть смиренными, и понимать хорошо условия того времени, в которое мы живем. Вот на этом, наверное, я кончу. Если есть какие-то вопросы.