Знаете, я поставлен в очень затруднительное положение, потому что говорить о современной литургической музыке для меня очень странно. Тем более что вообще само сочетание литургическая музыка» мне кажется – нонсенс. В свое время Хайдеггер говорил, что невозможно говорить о религиозной философии, потому что религиозная философия – это все равно, что круглый квадрат. Вот то же самое можно сказать о литургической музыке. Это какой-то «круглый квадрат». Мы об этом поговорим.

Мне кажется, что сама эта постановка вопроса происходит от какой-то неразберихи, которая существует в наших головах, которая позволяет нам думать о том, что в любое время в любом человеческом сообществе можно заниматься иконописью, или богослужебным пением, или еще какими-то вещами. А на самом деле здесь есть очень серьезные предопределения, которые, наверное, вообще надо знать. Может быть это другой вопрос, можно ли их преодолевать, или нельзя их преодолевать. Но самое важное просто надо знать.

Прежде чем говорить, надо разграфить листок бумаги, чтобы была понятна система, о чем говорить. Я сегодня даже попытаюсь говорить не столько о конкретных проблемах современной литургической музыки, которой, мне кажется, не существует на самом деле, сколько попробуем разграфить эту бумажку, на которой уместны или неуместны эти разговоры. Если мы будем говорить о богослужебной музыке вообще, возможности, невозможности ее существования, начну с такого рассказа из одного египетского патерика про одного монаха авву, который жил в пустыне около Александрии. Жил тем, что плел корзины, а его ученик относил эти корзины, естественно, в Александрию, и менял там эти корзины на еду, чем этот авва жил. И однажды придя из Александрии, его ученик с удивлением сказал: «Я видел такую удивительную картину, что там храм, и во время богослужения поют!». И тут этот авва заплакал, и сказал, что настанут времена, когда и монахи начнут петь. Это очень характерный рассказ, который свидетельствует о том, что богослужебное пение, как таковое, это вообще-то многими ранними христианами считалось чем-то вообще совершенно недопустимым. И это совершенно объяснимо, потому что мы вспомним слова Иоанна Богослова: «Не любите мира, ни того, что в мире. Кто любит мир, в том нет любви Отчей» Все. Точка. «Кто любит мир, в том нет любви Отчей». Никакие пения, никакие иконы, это все, так сказать, мир. Кто этим занимается, в том нет любви Отчей. И это понятно. Вы понимаете, надо просто принять это время, первых христиан, которые практически они видели самого Христа: апостолы, мученики. Мученики, допустим уже не видели Христа, но они видели Христа во время мучений своих, как, допустим, первомученик Стефан. И другие свидетельства этому есть. И мы видим, что первые подвижники-аскеты, которые жили в пустыне, в пещерах, они бежали из мира куда угодно. Они бежали в пасти к хищникам на аренах, в котлы с кипящей смолой, куда угодно, только не в этом мире. Только не в этом мире, только ради того, чтобы быть со Христом. Естественно там ни о каком богослужебном пении, ни о каком иконописании, ни о чем этом не могло быть и речи. И почему заплакал этот авва из египетского патерика? Он заплакал, потому что он предвидел, что начнутся эти богатые служения в роскошных храмах, с иконами, с пением, в богатых одеяниях. И это привело этого авву в ужас.

И чтобы дальше объяснить его ситуацию, будем говорить и об истории. Нас сейчас будет интересовать история христианства и история христианской церкви. Она делится на определенные периоды. И есть периоды, в которые богослужебное пение считалось чем-то, чем вообще невозможно заниматься. Потом богослужебное пение появилось. Потом богослужебное пение начало вытесняться музыкой. Потом в какой-то степени богослужебное пение стало вообще невозможно, но чтобы вот это все прояснить, для этого эту самую разграфленную бумажку попробуем начертить.