Но история идет своим чередом. Снимается Третья Печать. В историю начинают входить совсем другие, новые люди. Новые люди, и здесь «потаенное» начинает раскрываться еще одним невиданным до сих пор образом. То есть если оно прежде раскрывалось, как иконический синтез, который реализует себя в храмах, в иконах, в богослужебном пении, которое тоже икона. Богослужебное пение это звуковая икона ангельского пения. И тут все в принципе Отцы основатели осмогласия учитывали все эти особенности ангельского пения, и воплощали в материальных звуках средствами осмогласия. То есть это мир в идее иконы. И тут очень важный такой момент, что мир-то сам по себе может быть, ничего не значит. Он значит только потому, что он является иконами. То есть он – это образ Царствия Божия. И он существует, он реален только потому, что он причастен к этому Царствию Божию. И если это убрать, то мир сам по себе ничего не стоит. То есть это «непосредственно данное» становится реальным, оно становится ценным только поскольку являет собой образ этого «потаенного». В этом сущность иконического синтеза.

Что же происходит дальше? А дальше происходит вот что: новое соотношение «потаенного» и «непосредственно данного». «Потаенное» есть сущность «непосредственно данного». Не надо никаких этих трансцендентальных вещей, не надо никаких икон. Прекрасный поэзис. Поэзис каждой вещи. Вещь прекрасна сама по себе, и не надо никаких отсылок к таким трансцендентальным сущностям, к Царству Небесному, к Богу, и т.д. Вещь прекрасна сама по себе. Это, огрубляя посылы Ренессанса, начиная с Гете. Не надо никаких иконографических схем, не надо никаких икон. И если там был иконический синтез, то здесь мы имеем уже не иконический синтез, а поэзис – то, что называется, такой термин, который был введен давно, но употреблялся Хайдеггером именно в этом смысле, как противоположность иконическому синтезу.

Естественно, что когда появляются люди такого рода, и когда появляется сознание с таким убеждением, все эти самые конструкции иконического синтеза становятся немножко с их точки зрения «притянуты за уши». Поэтому тут что происходит? Взлом всех иконографических схем. Это очень хорошо можно продемонстрировать на примере живописи. Но если есть музыкально-исторически образованные люди, то в музыке это тоже очень хорошо можно продемонстрировать. На примере судьбы Cantus firmus. То есть давайте спросим, кто-нибудь знает, что такое Cantus firmus?

Я сейчас в двух словах объясню, это можно, тогда чуть-чуть отвлечемся, чтобы сказать, что это такое. Вот представьте себе, что существует это осмогласие, которое придумано тем же Григорием Двоесловом, или Григорием Великим, как он в Западной традиции называется, и Иоанном Дамаскиным. Это строгое одноголосие, это система напевов, которая рассчитана на весь год, и эта система поется весь год. Но это одноголосная система. И со временем, когда поэзис начинает, так сказать, заявлять свои претензии, и чуть-чуть вытеснять, сначала чуть-чуть, а потом все более и более заметно вытеснять иконический синтез, в музыке это проявляется так, что к этому напеву каноническому литургическому напеву, который только и может быть в церкви, начинает прибавляться сначала робко второй голос. Потом этот голос начинает занимать все большее место. Каким образом он начинает занимать все большее место? Потому что если раньше этот голос против одной ноты канонического литургического напева была одна нота присочиненного голоса, со временем там начали появляться две, три, пять, десять нот, и, в конце концов, на одну звучащую ноту канонического литургического напева начали появляться целые рулады, которые практически задавливали этот самый литургический напев. А потом уже появлялись такие композиции, в которых практически голоса нельзя было услышать. Он присутствовал так, это и называлось Cantus firmus. Cantus firmus – это тот литургический напев, который еще остался внутри полифонической композиторской ткани. Здесь примерно, такая ситуация, если мы возьмем биологию, то поведение кукушки. Кукушка подсаживает своего кукушонка в чужое гнездо, и этот кукушонок постепенно выкидывает родных птенцов и остается один. Примерно то же самое произошло с этим напевом. Сначала к этому литургическому напеву был подсажен композиторский голос, постепенно этот голос стал расширяться, расширяться. К нему еще один голос прибавился композиторский, и еще. И, в конце концов, этот Cantus firmus сначала он просто перестал быть как следует слышен. Он, еще присутствуя в этом литургическом произведении, уже практически перестал (неразб.). Потом эти литургические каноны, литургические напевы начали заменяться светскими песнями. Огромное количество: (неразб.) Fortuna desperata, это популярные народные песни, которые начали использоваться в качестве Cantus firmus. Я сейчас, естественно, более чем галопом по Европам, очень сокращенно говорю, но именно здесь и зародилось то, что сейчас в теме было заявлено как «литургическая музыка». Литургическая музыка – это то, что изначально, как говорится, к церковному напеву имеет очень уже опосредованное значение. Но, тем не менее, практика и католическая, потом и протестантская, эти вещи все более и более закрепляла. И вот это последование каноническому литургическому напеву одноголосному, оно сталось только там, где были приверженцы традиции Византии, и в очень немногих областях Запада. Там, кстати, в Папской Капелле долго еще продолжалось строгое григорианское пение. В целом ряде монастырей. Очень знаменитые до сих пор записи Монсеррата. Есть целый ряд этих самых монастырей, где эта традиция церковного богослужебного пения сохранялась, и даже дошла до XX века. Есть еще такие очажки, где поется настоящая григорианика. Но это уже даже не анклавы какие-то, а это гетто скорее, можно назвать, резервации, где эта традиция сохраняется.

А в принципе, конечно, богослужебная литургическая музыка полностью и целиком заняла место богослужебного пения. Но здесь опять-таки надо заметить такую вещь. Может быть, об этом можно было раньше сказать, но здесь это даже уместнее. Разница между богослужебным пением и, что называется, литургической музыкой, да какой угодно, музыкой просто. Музыка может быть литургическая, может быть танцевальная, может быть застольная, может быть похоронная, но в любом случае это – музыка. То есть это то, что рождается не от иконического синтеза, а от поэзиса. Но все-таки если мы более практически скажем, в чем разница между богослужебным пением и музыкой? Разница будет заключаться в том, что богослужебное пение это все же аскетическая дисциплина, это не искусство. Очень важно, что богослужебное пение, та же самая григорианика, то же самое осмогласное пение это не искусство, это – аскетическая дисциплина. А музыка и, соответственно и литургическая музыка – это искусство, которое допущено в церковь. И мы видим, что в эпоху Ренессанса это и случилось. В Церковь было допущено искусство. Оно было допущено и в изобразительном искусстве, мы видим, что уже начиная с Джотто, с Ассизских базилик, с базилики (неразб.), это практически уже «рожки и ножки» от иконописи. Там остались какие-то остатки от иконографических схем, но это уже искусство.

И здесь очень важно понять, конец иконографического синтеза и переход к поэзису, это переход от богослужебного пения, как аскетической дисциплины, к музыке, как к искусству. И с этим мы, собственно говоря, и имеем дело. И это окончательно уже утвердилось во времена барокко. Со времен Монтеверди, и вплоть до Баха, и какие-то отголоски мы видим, что и Моцарт писал мессы, и Шуберт, и Бетховен, и даже Брух, в общем, все писали. Но многие из этих вещей, конечно даже и не предназначались для богослужения. Совершенно невозможно себе представить, чтобы месса Баха f-moll звучала во время богослужения. И еще более чудовищно представить, что Торжественная месса Бетховена будет звучать во время богослужение. Они изначально для этого и не предназначались. То есть это такая концертная музыка на литургические темы.

Но дело в том, что тут очень важно заметить такую вещь, что практика церковная западная, особенно лютеранская, протестантская, она действительно тоже музыку допускала, но не во время богослужения. Если мы возьмем Баховские кантаты, у него практически на все праздники, даже на все воскресенья кантаты, но обратите внимание, что это кантаты не исполнялись во время богослужения. Они исполнялись после богослужения на темы праздника того или иного, которому совершается богослужение. А во время богослужения все-таки пропевались вот эти лютеранские хоралы, которые для лютеранской церкви носили такую же функцию каноническую, как в католической церкви григорианика.

Действительно можно говорить о чьей-то злой воле или доброй воле, но понимаете, здесь есть некая неумолимость хода истории, что когда снимается эта Третья Печать, и наступает время уже не иконического синтеза, а поэзиса, то поэзис становится, хотим мы того или не хотим, он становится тем локомотивом, к которому прицепляются все ведущие, все талантливые, даже дело не в том, что талантливые, а как сейчас говорят, креативные. Те, кто могут, те люди, которые на что-то способны, они уже не занимаются вещами, связанными с иконическим синтезом. И поэтому, обратите внимание, здесь наступает некий естественный упадок. То есть упадок григорианского пения. Об упадке иконописи как таковой и иконографических схем…, наверное, просто это целые школы так…, а это надо ездить в Италию и смотреть на вещи, начиная с XII-XIII-XIV века, как эта чистая византийская иконопись превращается постепенно, постепенно доходит до Джотто, до Дуччо, до Симона Мартини и превращается в живопись. То есть это такой органический процесс. Это не кто-то по злому умыслу делал, но получается так, что иконический синтез отживает свое, а его место заступает поэзис.

И самое интересное, это неотвратимое явление, это заложено в Апокалипсисе. Не забудем, что такое история? Это Книга за семью печатями, которая читается. И мы не можем ее не читать, а когда мы читаем эту книгу, мы идем все дальше и дальше. Мы прошли Теозис, мы прошли иконический синтез, мы прошли поэзис, и то, что начинает происходить сейчас. Не сейчас, а начало давно происходить, где-то в начале XIX века, начиная с индустриальной революции, начиная с капитализма, и т.д., сейчас не будем говорить.