Можно и рекомендуется для прояснения нашего положения и задачи говорить вещи нарочно грубо. Сформулируем наш вопрос: помогает нам правда жить или нет? И первый интуитивный ответ: как сказать. Затем сразу вступает в действие сильная этическая установка и мы говорим с честным лицом: конечно, без правды не проживешь. Так в цитированных русских пословицах. Неэтичное молчаливое знание советует иначе. Мы раздваиваемся, расстраиваемся от неопределенности. В намеренной грубости Ницше, называвшего правду лицом воли к власти, есть достоинство провокативной определенности.

У кого-то из нас должна быть оптимистическая надежда оправдаться этим разбором правды раньше, чем начнется выяснение правды с применением насилия. Над нами, над всеми живущими на земле действует правило не очень увлекаться отвлеченными вопросами, остаться при конкретном и деловом, иначе мы безвыходно увязаем в нерешаемости. Августин заметил, что хорошо знает время и умеет пользоваться им, пока его не спросят, что такое время. Витгенштейн заметил, что вообще значения всех слов тонут в неопределенности, хотя это не мешает говорить и объясняться; отсюда он сделал вывод, что любой вопрос типа «что такое время» некорректен.

«Что такое правда» — такой вопрос мы не ставили и не поставим. Он из числа полукорректных провокаций, подпитывающих философский дискурс. Я начал с опыта правды как правоты и оправдания, опоры, стало быть успеха и спасения; если этот опыт кому-то удается, он интересен для всех, принадлежит всем. Нигде не написано, что такой опыт входит в судьбу человека. Он необходим, но его необходимость апостериорная, от последствий: основание правды должно быть; сама по себе рискованная человеческая практика не обеспечивает, что человечество не будет стерто с поверхности земли. О гипотезе Геи британского химика Джеймса Э. Лавлока и американского биолога Линн Маргулис говорилось, что если Земля, Гея, сама умеет поддерживать свое равновесие, то считать себя распорядителями планеты и, с другой стороны, жалеть уничтожаемую нами природу так же странно, как если бы колония бактерий в лаборатории начала беспокоиться, что они размножением подрывают лабораторное хозяйство или истощат подачу пищи. Мы участники эксперимента, который ставит в лишь угадываемых нами видах жизнь.

Принадлежности человечества к истории жизни на земле как будто бы противоречит теперешняя уверенность человечества, что оно сумеет обеспечить себе пропитание, например развитием техники. Против этой уверенности, с одной стороны, идет более здравое поведение человеческого младенца, для которого, как с удивлением заметили исследователи, закономерности имеют статистический характер. Ребенок каждый раз заново всерьез тревожится, что его не накормят. Эта серьезная озабоченность действует неотразимо. Его трагичное, сырое беспокойство и поиски пищи трогают взрослых. Пока еда здесь, она есть; умозаключений, что она появится снова, дети не делают. Успокоение, что так или иначе накормят и «в этой стране с голоду не умирают», приходит у взрослых. Уверенность в обеспечении снова утрачивается мыслью, которая догадалась о неправильности умозаключения от того, что было вчера, к тому, что будет завтра. Опора для практики, обеспечивающей пропитание, должна быть, а настолько не видно, откуда ее взять, что, едва задумавшись о ней, мы договорились до того, что цель жизни не может быть жизнь, цель народа не народ. Сейчас попробуем развернуть, в каком смысле событие неуспеха тоже успех.

Философия показывает здесь свое страшное, нечеловеческое лицо. Как для любого вида живого есть другой или соседний вид, теснящий, дисциплинирующий, вводящий в рамки, например для оленей волки, так для человека идеи.

Чтобы была еда и продолжение рода, человечество может обеспечить себя техникой. Но техника стоит на системе, система на основании. Об основаниях наукотехники спорят, здесь встает проблема истины. Вся наукотехника проходит через перманентный кризис оснований. По инерции большая система еще работает какое-то время. Интеграция, глобализм невольно тянутся к большим системам, при сбое одной части ее подпитывают другие. Вера в большую систему будет однако развеяна глобальным кризисом.

Его не обязательно обреченно дожидаться. Мы не спрашиваем, что такое правда. Наша насущная задача решить, зависит ли от мысли установление оснований правды или они в человечестве существуют без заботы о них. Первая интуиция подсказывает, что правда не проходит мимо мысли. Так говорит Хайдеггер, которого мы избрали как средний путь между забавой современного человечества, перебиранием лексики и ужасом ницшевского безумия. Хайдеггер оказывается отчуждающе суров. Это не его прихоть, а жесткость философии вообще. Что цель народа не народ, а голос, т. е. одно из лиц или главное лицо правды, что уход Бога тоже событие, т. е. бытие, принадлежит к неутешительным истинам. Вместе с тем в этом суровом пейзаже, который не бросает в отчаяние, можно стоять спокойно. Наоборот, гадание на словах и истерические обещания увеличивают тревогу.

Мы мало с чем остаемся на руках. Зато теперь мы, возможно, начнем понимать то, что при первом чтении казалось слишком сложным, а некоторым продолжает казаться филологией, игрой слов. Определение правды (истины) у Хайдеггера — Lichtung für das Sichverbergen, просвет для самоутаивания. Во всяком просвете, во всяком «видно» мы увидим прежде всего, что вещи притаились. Дело не в том, что их от нас прячут, допустим, власть свои махинации, а что даже если бы никто ничего не скрывал, всё оказалось бы затаенным, странностью. Скрывание властями своих тайн служит прежде всего скрыванию того, что всё тайна, привлечению внимания к себе и созданию впечатления, что тайну создают они. Нарочное или подозреваемое утаивание здесь служит для утаивания той исходной правды, что все вещи и любая вещь тонут в тайне.

Что в себе по себе таится, не надо считать отсутствующим. Присутствие тайны в любом случае оказывается главным событием. Оно совпадает с ее утаиванием, настолько прочным, что его принимают за отсутствие. Dasein есть присутствие затаенного. Оно может казаться притаившимся. В этом своем аспекте Dasein заведомо другое, чем человековещь, объект психологии, экономики, медицины. Только ли человек так таится, один лишь он такое присутствие? Вовсе нет. Мир тоже присутствие тайны. Другое дело, что только от притаившегося в человеке есть возможность взглянуть вблизи на тайну.

«О событии», § 217: Wahrheit lichtende Verbergung, правда — просвечивающая затаенность. Надо увидеть, как нити вещей уводят в бесконечность, и уйти по ним из схемы, с поверхности на глубину. Как рыба уходит в воду, зверь в лес, так человек в правду, сплошную тайну всего. Почему дикий зверь будет любить голодный лес, а не сытый вольер. Потому же человек бежит из расписаний. Ни античная, ни современная биология не называют его домашним или прирученным живым существом. Мы говорили о том, что пространство правды не метрическое. Была оставлена пустая и собственно абсурдная схема линейного времени как прошлого, которое навсегда ускользнуло, будущего, которого нет, и настоящего, будто бы единственного, что можно уловить, и всё равно неуловимого.

Существо (образ деятельного существования) истины есть просвечивающее утаивание события, das Wesen der Wahrheit ist die lichtende Verbergung des Ereignisses (§ 219). Утаивая себя, событие уходит от плана. Этим определением предполагается, что потаенное событие таитсявсегда.Каким образом. Развернем упомянутую прошлый раз мысль Хайдеггера о впускающей пустоте.

Пьющее существо, вбирающее, например, молоко, чтобы пить, должно создать или иметь внутри себя вакуум, пустоту не в смысле безразличия, а жадную, втягивающую, впускающую. Здесь неважно, на каком уровне говорить, физическом, психическом или жажды знания. Спросим: что раньше, тело, устраивающее внутри себя сокращением своих мышц пустоту, или впускающая пустота предшествует телу? Легко понять, что пустота не вторичное образование ни онтогенетически, потому что именно за счет нее тело втягивает пищу и растет, ни филогенетически, хотя здесь приходится говорить о том, чего сейчас не видно; втягивающая пустота как первичное, впускающее зазывание или запрашивание живого образования. В любом случае для живого исходна впускающая пустота.

Высокоразвитое млекопитающее тогда можно рассматривать как умение возвратиться к еще более раннему и первому, когда всё тело собирается вокруг впускания. Развиваясь до разума, млекопитающее создает гончарное производство, где возвращение к исходной впускающей пустоте (полноте) еще прямее и очевидней: воспроизводится создание впускающей пустотой и для нее. Несущественно, изготовляется чаша, кувшин из глины или используется череп.

Впускающая пустота как допущение с самого начала через историю человечества вплоть до этого нашего последнего новейшего наблюдения остается ведущей. Сама она при этом таится, потому что для планирующего конструктивного взгляда в пустоте пока еще ничего нет. Главное событие остается тайной. Продолжающееся впускание не дает себя вычислить, определить, понять. Позволяет ли оно подойти к нему по-другому? Пожалуй, да. Тайна заставляет возвратиться ко всему, что есть, развертывая внимание. Раннее понимание называлось у греков важным словомнус. Этимологически это слово считается тем же, что русскоенюх.Гераклит не случайно два или три раза заговаривает о дыме, превращении вещей в дым и вдыхании их обонянием. Ольга Александровна Седакова говорит в сходном смысле о первичномцветном тумане. Научный, рассчитывающий, исчисляющий интеллект видит здесь возвращение к древнему, архаическому. Можно согласиться с ним и говорить о возвращении к самому раннему.

Раньше всего происходит впускание ранней пустотой. Захваченным этой перспективой поможет старая картинахаоса, который первоначально не столько беспорядок и мешанина, сколькозияние(слово того же корня чтохаос),раскрытиезева,зевание.Зевакадля современной умной цивилизации смешная и дурацкая фигура; вместо того, чтобы сориентироваться, он глазеет. Мы помним у Алексея Федоровича Лосева не раз презрительное негодование на людей, которые вместо интеллектуальной работы просто глазеют на луну. Ольга Александровна Седакова однажды в разговоре с духовным лицом беспокоилась о себе, о своей привычке завороженно глядеть на протекание вещей. Это не глупость, сказал старый и опытный человек, это и есть то, что называется созерцанием. В архаической смешной позе, над которой смеются как бессмысленной у взрослых и которая смешит у детей, из-за чегозевакаговорится только насмешливо, потому что какой он человек неизвестно, но он обязательнопрозеваетчто-то важное, трамвай, сумку с деньгами или документами, шанс выгоды или что покрупнее —зевакувидят исключительно с этой стороны, — внутри нашей цивилизации только он в простоте еще прикасается всем своим вбирающим существом кзиянию, к хаосу в раннем смысле впускающей пустоты. — Для приближения к опыту хаоса можно начать думать, наоборот, о совсем современном опыте, системе допусков, например, в структуре министерства иностранных дел, по сути очень архаичной. Правда, она требует от потенциального дипломата чего-то прямо противоположного зеванию зеваки, как раз зазевавшийся будет к самому первому допуску не допущен, но сама по себе она, особенно при наивном взгляде со стороны или снизу, кажется бесконечно раскрывающей для человека мир, в конце концов вплоть до беспрепятственного, немыслимо легкого, без проверки багажа, движения по всей поверхности мира. Конечно, этот современный опыт одновременно чуть приоткрывает и сразу жестко захлопывает исходное допущение пустоты. — Можно думать и о мыслительномдопущении, которое вначале научный ум разрешает себе, пока вскоре не запретит. Мыслительное допущение тоже проблеском приоткрывает, хотя тут же захлопывает перспективухаоса.

Хайдеггеровская открытость, Offenheit, дает увидеть рискованный провал в исходную впускающую пустоту. Вне академического контекста перевод Offenheit через хаос, зияние и впускающую пустоту был бы правилен.Открытостьзаставляет современное сознание спрашивать,чего, и догадываться: по-видимому, неких возможностей. Каких возможностей? И так далее. Мысль уходит по тупиковому пути исчисления данностей, расписания. Пустота, конечно, тоже данность, но бессмысленно спрашивать, что дано: дано лишь чистоепусть. Ориентируйся в неметрическом пространстве, в лесу, без разметок. Offenheit — открытость не в смысле веера возможностей, как например предлагается в рекламной газете.

В нашем словоупотреблении есть ситуация, когдаоткрытостьдля перевода Offenheit годится, относясь не к вещам и объектам, а к лицу. Мы не тянемся спрашивать, об открытости чего идет дело, когда она относится к человеку. Такое понимание удобно в случае хайдеггеровской Offenheit, потому что ведет к сбою, который интересно и полезно исправить, спросив, относится ли тут открытость к миру, к вещам или к человеку. Ранняя открытость еще не различает между миром и присутствием; мир, мы говорили, то же присутствие, что menschliches Dasein (Хайдеггер будет почти в одни и те же годы то широко говорить «человеческое присутствие», то уточнять, что это не совсем корректное выражение). Зияет, зевает в зеваке или в глазеющем ребенке целый мир, но и сам ребенок тоже. Мир есть в меру глядения этих глаз. Мир есть их впускающий хаос. Некорректно спрашивать, как мир может уместиться в такой малости. Миру всё равно где развернуться, почему бы и не в человеке. На этой линии рассмотрения должно приоткрыться, в каком смысле о человеке говоритсямикрокосми в каком смысле с приходом человека приходит мир и с уходом уходит.

Рядом с неразличимостью субъекта и объекта здесь неразличимы этика и онтология. Открытость, когда говорят о человеке, скорее всего будет в нашей среде с ее расписанием и сеткой координат понята и признана хорошим этическим свойством. Но если согласиться, что открытость бывает в ребенке, в новорожденном младенце или даже всего больше в нём, то словоэтиказазвучит уже непривычно и придется говорить об этологии, далее биологии и онтологии.

Подобно тому, как наше словооткрытостьудобным для понимания хайдеггеровской мысли образом работает уже и до того как спросить, кто открыт и что открыто, так словасобытиеисбывается. Надо верить тому, как мы их слышим. Событие, предмет охоты журналистов, придает остроту новизны только что поступившей информации. Событие в этом смысле предпочитают случаю или происшествию, при том что, казалось бы, именно случай и происшествие говорят об уникальном и неожиданном. В событии, наоборот, слышится сбывшееся, т. е. то, что неким образом (остается уточнить, каким именно) раньше уже было. Возвращение к раннему однако не мешает, даже наоборот, помогает уникальной новизне события. В нём сбывается ожидание, заранее вместившее событие. Здесь тот частый или даже постоянный случай, когда мы сами среди нашего уверенного, рассудительного, информированного, незевающего сознания несем в своей речи что-то неосмысленно древнее. Казалось бы, наш язык подсказывает поступать подобно исторической науке, выводить всё случающееся из исторических предпосылок и сложившихся условий, понимать сбывшееся как вычисленное и подготовленное цепью предыдущих фактов. Но вовсе нет: всобытиислышится именно безусловная новизна, а случай и происшествие, наоборот, скучным образом неизбежны и предсказуемы. Без случаев и происшествий не бывает, они подготовлены, допустим, общей неряшливостью.Событиемназывают нетривиально новое. Его ожидают.Сбывается —так говорят чаще о мечте, не говоритсяпланы сбываются. Сбываются еще надежды. Омечте и мечтанияхсуществует плохое мнение в аскетической традиции, но там живутнадеждой, которую можно считать очищенной, просветленной мечтой. Это наше слово происходит не отнамечать, а отмигать,мжитъ, с историей, уводящей значением с одной стороны сна, с другой стороны проблеска, знака, кивка. Отметим это из-за важности, которая в собственном экстатическом времени принадлежит у Хайдеггера мгновению. Мгновениеокаопределено не длительностью в поверхностном временнóм псевдоряду, а загадочной способностью проблеска в неметрическом видении.

Нельзя смешивать неметрическое с иррациональным. Размеренность, обстоятельность, расчетливость рационального нужна, чтобы говорить о главном, которое не иррационально уже потому, что нуждается в рациональности, хотя не сводится к ней. Чтобы встретиться с желанным человеком, вы едете на машине, но не для того, чтобы только показать ему машину. Всё рациональное, насколько оно годится и идет в дело, пусть служит настоящему, раннему. Желающий распространить рациональность на всё похож на денежного человека, который хочет получать только удовольствие, не задумываясь о его вреде. Рациональноеправильно, а мы говорим об опытеправды, который определит, что правильно, и будет загублен, если мы сначала спросим, правильный ли он, и откажемся от него, если нам покажется, что он неправильный.

После таких предупреждений прочтем у Хайдеггера полностью место из § 219, откуда пока брали только одну фразу.

Бытие существует как событие.

Существо истины (правды) есть потаенный просвет события.

Этот потаенный просвет существует как основание при-сутствия; но основание двузначно.

Основание при-сутствия совершается как тайное сбережение истины в истинном, которое так впервые становится.

Истинное дает сущему быть сущим.

Когда сущее выступает так в вот присутствия, оно становится представимым. Возможность и необходимость правильного получает себе основание.

Правильность есть необходимое ответвление истины.

Когда правильность начинает потом диктовать «идею» истины, все пути к истоку последней заслоняются.

Правильность предполагает соответствие чего-то чему-то. Этичтоичемудолжны для своего соответствия объективироваться, иначе их не удастся сравнить. Проверить правильность — операция, которую, скажем, можно приложить к тому, что мы тут говорим; кому не лень, может ее провести. Истина (правда) самой проверки останется при этом скрыта.

Неверно, что из-за явной нехватки правды во всём, что делается вокруг в современной цивилизации, мы имеем право нарушать сон и покой людей. Мы по-настоящему не знаем, откуда идет покой. Мы видим, как цивилизация себя успокаивает, но чтоонасебя успокоила — скорее всего ее иллюзия, как у водителя, толкающего руль в воображении, что он движет машину вперед. Источник покоя какой-то другой. В конечном счете автомат мира работает сам. Успокаивающий дискурс цивилизации, допустим глобалистский, экологический (тревожный дискурс, служа мобилизации, тоже служит успокоению, какое обещает принятие мер), возможно, только мешает настоящему покою, который неизвестно откуда идет.

В образе действий природы есть покой. Существует поворот зрения, при котором ядерная реакция, например, на звездах, имеет вид мирного свечения. Природные катастрофы имеют умиротворяющую сторону. «В бурях есть покой». Это одинаково относится к космической и человеческой стихии. Духовное событие становится шумным, когда о нём начинают спорить. Так о Ницше начали говорить, когда было уже поздно. Всё событие Ницше, его писание или печатание в одиночестве на листках бумаги, вошло в мир тихо и незаметно. В свою очередь, тогда шумела франко-прусская война. Ницше не был в ней даже сколько-нибудь видным деятелем.

Отказаться от шокирующих жестов особенно важно в нашей стране, где привычка к насилию пропитывает всё. Оно стоит за остротой, резкостью приемов. Искание правды почти сразу повертывается исправлением, правежом. Мы должны показать путь понимания правды не в смысле принятия жестких мер. У правды есть другая судьба, чем превращение в правильность. Спасительная правда скорее всего покажется неправильной. Ее оправдает успех. Перехода правды в правеж может и не быть. Правда не определяется из неправды. Открытость правды не должна загнать в жизньне по лжи. Мы искали у Хайдеггера средний путь между гибельной воинственностью Ницше и рационализмом гуманитариев. Правда оказывается по-своему мягкой. «Истина: просвет для самоутаивания (т. е. события; медлящее отречение как зрелость, плод и раздаривание)». Тягучий ход неспешного созревания. Неспешного — как бы и неуспешного; Versagung значит не толькоотречение, но инеудача. Созревание, конечно, успех, единственно возможный, но он приходит незаметно, нечаянно после долгой истории неспелости, когда каждый день, снова и снова ничего еще не готово. На фоне этого длящегося неуспеха, когда журналисты теряют терпение, спелость приходит, когда и ждать надоело и, кто знает, может быть, всё же еще не пора.

Мягкая правда зрелости имеет лицо отречения и неудачи. Хорошо, что мы уже и догадывались, что удача может повернуться лицом неудачи. Истина не просто просвет, Lichtung (один из ярких переводовмолния, у Жана Бофре éclair), «но именно просвет для самоутаивания», sondern eben Lichtung für das Sichverbergen, для тайнысамого(ср. платоновское «самое само» у Лосева). «Событие, в противомахе отрицающее и таким образом спорное», Ereignis, im Gegenschwung nichthaft und so strittig. Оборотная сторона настоящего события, возвратный ход его качелей ничтообразен и о событии всегда будет идти спор. Он связан с тем, что правда обертывается лицом неуспеха, как для яблока долго, три месяца лицом его успеха будет незрелость. Ее так легко сорвать успешным сбором плодов не обязательно намного раньше или позже срока, может быть, совсем рядом с днем созревания, что почти всегда и делается по вполне рациональным хозяйственным соображениям, чтобы не дожидаться, когда яблоко упадет на землю, где сыро и черви. Для зерна в яблоке успех, наоборот, именно упасть на землю. Бывает ли удача неудачи? Между ними нет симметрии. Возможна удача, которая одинаково хорошо сохраняется в неудаче. Всё зависит от таких вещей, как цвет и тон. В § 222 Хайдеггер называет слово: настроение.

Лишь стоя в просвете, мы имеем опыт самоутаивания истины.

Истина никогда не есть сложенная из положений «система», на которую можно было бы ссылаться.

Она есть основа как берущая назад и охватывающая, перехватывающая через потаенное без отмены его, настроенное в качестве этой основы настроение. Ибо эта основа есть событие как осуществление бытия.

Цвет и тон события, трудноуловимая основа всего, и есть правда. Хотелось бы больше знать о правде как настроении. Оно, по-видимому, потребует странного подхода. Цвет, тон, настроение относятся к тому же ряду, что тишина бесшумного роста травы. И при всеобщем желании быть на правильной стороне эффектного успеха нужен медленный разбор, хотя для него остается всё меньше места при почти уже нервическом порыве современности добраться до правды и выкрикнуть ее. § 222: «Имейся здесь какой-то выход, философии следовало бы запрятать вопрос о правде внутри какого-то другого вопроса, иначе звучащего, по видимости безвредного, чтобы избежать всякого намека на то, то будто бы здесь возвещаются великие откровения». Уход правды как спасения в тайну до того, что успех начинается казаться нулевым и больше, неуспехом, неудачей,сдвигчеловеческого существа в присутствие без громкого безумия Ницше,тихое помешательствоесли хотите — непопулярный путь, но только на нём восстанавливается мир. Только вместе с миром выходит на свет земля, и мгновение-ока становится историей (§ 225), которая будет у Хайдеггера включать и долгую неписаную историю человечества, и всю историю жизни на Земле.

Просвет для утаивания сберегает нечто другое, чем гуманизм в его покровительственном отношении к природе. Экология спасает то, чторешеноберечь, т. е. нечто внесенное в план. Попробуйте однако беречь тайну. Как поставить ее под охрану? кем должны быть стражи? Не знающие, что они хранят. Все настоящие хранители такие. Хранимое ими остается для них закрыто.

Настоящее хранение никогда не уверено в успехе. В каждый момент у него на руках только неопределенность. Отсюда основонастроение, Grund-Stimmung правды: Verhaltenheit, сдержанность, смирение (§ 226). Оно выжидает и предъявить по требованию каждый раз может только неспелость.

Это прятание в глубину тайны, в странность, в безвестность предыстории продолжается сейчас в середине нашей цивилизации, как продолжается рост травы. Оно сказывается в настроении, в теле события, в автомате живого, не в знаках. Кажущаяся мощь машины идет от растраты. «Солнце на земле» мстит за кражу его с неба.